Текст книги "Лесная свадьба"
Автор книги: Александр Мичурин-Азмекей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)
Однажды вечером стою на вышке и слышу не то лай, не то визг… На второй, на третий день – опять то же. «Не волк ли тут по соседству, – думаю. – Если он, то наверняка со своим выводком развлекается».
И вот на утро беру одностволку, пожарный заступ, иду искать логово. Но собаку с собой не взял.
Как говорится, кто кого ищет, тот на того и набредет.
Километрах в полутора от вышки, в мелком ельнике, сперва я заметил на земле песок. А когда рассмотрел поближе, обнаружил само волчье логово. На песке хорошо заметны большие и маленькие следы.
«Вот где добыча!» – подумалось мне.
На всякий случай ружье держу наготове, хотя оно заряжено мелкой дробью (жаль, тогда у меня картечи не было). Обеспокоенно оглядываюсь по сторонам. И вдруг вижу: мелкой рысью трусит худощавый, небольшого роста волк с ношей в зубах. Не раздумывая, я вскинул ружье. Выстрелил.
Не то от неожиданности, не то от боли волк взвизгнул и скрылся в чапыжнике. Конечно, на таком расстоянии дробью не мог я его уложить, а ношу он свою бросил. Это был взрослый заяц, только что пойманный волком, потому что его тушка была совсем теплой.
Понятно, в логове непременно должны быть волчата. Я принялся раскапывать его.
Лаз в нору сначала шел прямо, а потом коленом влево. И тут я увидел прижавшегося к стенке логова желтовато-серенького волчонка. Он весь дрожит. Я беру его за шкирку голыми руками. Волчонок визжит, хочет царапнуть меня.
Я понял: волчица была молодая; она в первый раз ощенилась, поэтому волчонок был один, да и тот попал в мои руки.
Принес я волчонка на вышку. Там, на третьем колене, у меня будочка. А на цепи собака. Она брезгливо посмотрела на волчонка и заскулила. Пришлось успокоить ее, а волчонка посадить в ящик.
В тот же день, как только смерилось, к вышке подошла волчица. и начала протяжно выть. Собака моя лает-заливается. Не выдержал я, вышел с ружьем, выстрелил. Волчица отбежала. Но вскоре где-то поодаль снова завыла.
В эту ночь я не мог заснуть. На следующий день волков уже пришло двое. И опять давай выть. Что делать? Выстрелы им нипочем. Дважды выходил с ружьем. Отбегут, а потом опять – тут как тут.
На третий день посадил волчонка в сумку, отправился в райцентр – в Звенигово, на заготпункт. Опять-таки прихватил ружье, а чтобы без меня волки не наделали беды, взял с собой собаку.
Иду вот по этой же дороге, а собака свободе не нарадуется: то забежит вперед, то заскочит в сторону… И вдруг – неистовый визг! Оглядываюсь – только и видел перескочившего через дорогу волка да на нем мою бедняжку. Запоздалый выстрел не помог.
Вот так отомстили мне волки… Хорошая была Ласка… До сих пор забыть не могу.
6
А вот недавно меня птица поколотила… Пошел я охотиться на рябчика в ельник под горой Чак-Чора. По знакомой тропинке добрался я туда рано – ни свет ни заря, свернул в сторону и присел на пень. О, сколько раз я встречал осенний рассвет, сидя так на пеньке! Передо мной на дне оврага течет, перекатываясь через корни деревьев, говорливый ручеек. Тихой осенней ночью журчание воды так отчетливо слышно – право, можно принять его за настоящую песню. Будь я композитор, обязательно переложил бы тот напев на ноты.
В чуткой дремоте стоят мшистые ели. Тишина. В лесу словно нет ни одной души. А на самом деле тут зверьки, которые днем не показываются, теперь рыщут в поисках пищи.
В ожидании рассвета, от нечего делать, я из липовых веток вырезаю пищики-манки. Сделал один пищик – получился грубоватый, другой, наоборот, слишком тоненько свистит. Мало-мальски удайся только третий манок.
Перед рассветом на землю опустился густой белесый туман. Я сижу, как в дыму, а дышать так легко!.. Грудь сама вздымается. Через минуту-две туман стал подниматься к вершинам елей и начал таять. Появились между деревьями полоски света. «Пора начинать», – думаю. Приложив к губам манок, насвистываю, словно рябчик, подманиваю птиц. Рябчики как будто только и ждали меня, сразу стали откликаться: справа, слева – кругом…
Я замолчал. По опыту знаю: теперь надо сидеть не шевелясь, не то рябчики быстро учуят фальшь и попрячутся. Тогда – прощай, забавная охота!
Немного погодя, еще повторяю вызов. Но почему-то рябчики, будто сговорившись, умолкли разом. «Что за наваждение?»
Я еще несколько раз пытался поманить. Тут на меня вдруг кто-то сверху как налетит, да как начнет долбить по затылку, сорвал я с головы мою старенькую ушанку – и давай бог ноги. Не помню, сколько пробежал. Но помню: стою, разинув рот от недоумения, и думаю: «Что же это такое? Кто так меня исхлестал, а? Неужели сам рябчик отважился налететь на охотника?!»
Робко возвращаюсь, озираюсь кругом – никого. Заглядываю на старую ель. Вижу: на толстом суку торчит нечто похожее на голову котенка, блестят два округлых глаза…
Это был хищник лунь. В голове прояснилась картина нападения и причина. Дело в том, что мой рваный малахай напоминает рябчика – он такой же серый. А жадный хищник выслеживал себе на завтрак добычу и, приняв мою шапку за рябчика, сидящего на пне, набросился на нее…
А рябчики еще до этого учуяли приближение своего врага. Вот почему они и умолкли. Так в тот раз охотник с ружьем в руках попал впросак: птица поколотила.
7
А теперь послушайте-ка три истории про хитрых да «ученых» зайцев…
В воскресенье ранним утром, часов около пяти, мы втроем – Александр Федорович, Никита Иванович и я, взяв двух гончих собак – Анчара с Астой, направились на охоту. Люди еще не проснулись, на улице тихо. За спиной у нас остаются на пороше отпечатки первых следов.
– Я покажу вам сейчас, где обитает мой старый знакомый, – говорит Никита Иванович в пути. – Приведу вас прямо на лежку. За ночь он пожировал и теперь будет спать. Только вы уж сами не прозевайте: заяц ученый, может убежать из-под самого носа…
Скоро мы добрались до указанного Никитой Ивановичем места. На гибких ветках висят ожерельями свежие хлопья снега. Под запорошенными кустами и деревьями мягким войлоком лежит пушистый снег.
Шагаем поодаль друг от друга, читаем охотничью азбуку. Вот на снегу отпечатала следы бойкая белка… А в густом ельнике следов еще больше – они частые и мельче. Прочитать их могут только настоящие любители природы. Но мы на эти «стихи» не обращаем внимания, проходим дальше. Вскоре мы выбрались на вырубку. Здесь виднеются еще не убранные груды хвороста, кое-где лежат срубленные и невывезенные деревья – долготье.
На большом расстоянии друг от друга мы идем к березняку. Собаки, обе вместе, торопливо петляют далеко впереди нас.
«Не иначе, напали на след лисицы или зайца и хотят его распутать. Другие следы не стали бы разбирать», – думаю я, осторожно посматривая на убеленную поляну, где вот-вот может замелькать «ученый» заяц. А вот и в самом деле, перескакивая через коло-дины и пни, катится навстречу Никите Ивановичу белый ком. «Это же заяц!» Он успел почуять собак и теперь спешит удрать от них в чащобу. Анчар же с Астой кружатся по его вечернему следу.
Замечаю, как Александр Федорович нетерпеливо топчется на одном месте, ждет не дождется, когда Никита Иванович выстрелит.
Заяц первым заметил охотника и свернул в сторону. Тогда же дружно залаяли и собаки и, как ошпаренные, помчались за зайцем. Лишь теперь охотник насторожился, вскинул ружье наизготовку. Собаки пробежали мимо и скрылись в чаще леса, откуда мы только что выбрались с таким большим трудом.
Аста подлаивает часто и тоненьким голоском. Анчар же – реже и громче, словно гулко бьет в барабан. Лай собак постепенно удаляется. А мы с Александром Федоровичем, будто сговорившись, тут же направились к Никите Ивановичу.
– Что же ты не стрелял, ведь заяц прошел под самым стволом? – с упреком обратился к нему Александр Федорович.
Нахлобучив на лоб ушанку, Никита Иванович отвечает:
– Пожалел… Уж больно смешно он бежал. И потом… Возьми зайца с утра – таскать целый день измучишься. Да и собакам хочется погонять – пусть поработают.
– Эх ты, растяпа! – в сердцах махнул рукой Александр Федорович. – Теперь понятно, почему твой заяц ученый. Этак ты его и в академики произведешь.
8
Был у меня хороший знакомый – Илья. Сказать вам правду, с Ильей много раз вместе ходил я на охоту, но не помню, чтобы он кого-либо подстрелил, кроме, разве, вороны. Зато, возвращаясь из лесу, в пути, как только увидит какую-нибудь пташку – так сразу вскинет ружье и – бах.
А однажды Илья шел с охоты один. И на опушке леса он подстрелил чужую собаку, приняв ее за волка.
Хозяин подал на Илью в суд. Пришлось несчастному выплачивать в течение полугода по четверти зарплаты штрафу.
Так вот, приходит ко мне этот Илья в канун Нового года и говорит:
– На месте бывшего аэродрома, на клеверном поле, живет русак, большой-пребольшой, как теленок. Но уж та-акой хитрый! Если пойдем с тобой вдвоем, – говорит, – наверняка возьмем его.
В день Нового года принести на ужин зайца, да еще с теленка, мне показалось заманчивым, и я согласился пойти с Ильей.
Новогодним утром мы встретились с Ильей за городом, километрах в семи-восьми. День выдался на славу. Ночью или под утро чуть-чуть запорошило. Все это нам сулило удачу.
Илья старше меня года на три, но ростом – мне под мышки. На ватную фуфайку он напялил задом наперед белую исподнюю рубашку, а поверх брюк – белые штаны. Черную ушанку на голове обвязал белым женским платком. Глядя на смешно разодетого Илью, мне хочется смеяться. Но он шуток не любит и очень близко принимает их к сердцу. Я креплюсь, чтобы не рассмеяться.
Впереди на поле стоят скирды клевера, слышу – Илья что-то кричит мне. Сняв с головы шапку вместе с платком и повесив ее на ствол ружья, он на ходу взмахами указывает вправо. Я понял: косой убежал в ту сторону…
Теперь нам остается лишь тропить его и, где-нибудь залучив, гнать обратно. Но гоняться за русаком по его следам оказалось труднее, чем я полагал… Заяц выскочил на санную дорогу и помчался во весь дух. Ведь всего лишь зверек, а и то соображает, что бежать по снегу трудно!
Я остался ждать, а Илья пошел залучать косого. Вижу их обоих: пробежав некоторое расстояние, заяц встал на задние лапки, посмотрел вперед, потом опять пустился во всю прыть, а Илья, подняв вверх правую руку с ружьем, помахал ему вслед, словно грозя: дескать, ну погоди!
У околицы деревни русак повернул в сторону и поскакал по рыхлому снегу. Я понял, что ждать бесполезно, пошел помогать Илье… Наконец загнали мы косого на огороды деревни Полянур.
Тут Илья и говорит:
– Ты, мол, иди к тому концу деревни, где-нибудь притаись за строениями, а я погоню усталого зайца прямо на тебя.
Я остановился у старой избы без крыши, на самом конце деревни. Илья гонит русака на меня. Я вижу зайца: хитрит косой, перебегает от укрытия к укрытию, раза два проскользнул в просветах между изгородями. А Илья совсем измучился – еле-еле перелезает через изгороди. Вот он обошел вокруг одной бани и остановился, раздумывая. Потом, увидев меня, снял шапку и помахал…
Когда я подошел к нему, он показывает:
– До этого вот места шел по следу. А здесь следы пропали.
Обхожу вокруг бани, а заячьих следов и в самом деле нет.
– Не забрался ли он в баню помыться? – шутя говорю Илье и заглядываю в приоткрытую дверь, Но в бане не видать никого, только у дальней стены лежит полуопрокинутое корыто.
– Тьфу! – сердито плюнул вспотевший товарищ, – Говорил тебе: хитрющий! В прошлый раз я гонялся за ним один, так он на чистом поле меж тремя скирдами меня запутал.
Илья прислонил ружье к стене, уселся на порог бани и стал свертывать самокрутку (Илья курит только махорку). Я вынул папиросу, хотел было чиркнуть спичку, как вдруг Илья закричал так, что у меня коробка выпала из рук.
– Э-э, ах! – раздался его истошный крик. – Ведь через меня перескочил.
Он ощупью ищет ружье, приставленное к стене, глаз не сводит с зайца. Пока мы искали свои ружья – заяц был уже в поле. Тогда Илья снял шапку и помахал ею вслед убежавшему, как говорится, из-под носа русаку.
– Прощай, новогодний ужин! – печально промолвил я.
9
А еще небезынтересно вам узнать, как меня зимой выкупали…
Охотился я однажды у берегов Шуйки. Невелика речушка – в ширину шагов пять-шесть, а местами и того меньше. Бесконечно петляет она в березняках, ельниках да зарослях ольхи.
Бреду по снежному лесу со своим верным Будилой и читаю следы разных зверей. Сначала попадались мне запорошенные снегом еле приметные строчки следов. Но где же, где же свежие следы? Должны же они где-нибудь быть!.. И наконец мой слух обласкал громкий лай Будилы. Вот он напал на утренний заячий след. Вот он стронул с лежки косого и погнал за речку. Я обошел вокруг, выбирая более удобное для обзора место. Но под мшистьими старыми елями сплошняком шел такой частый чапыжник, что увидеть зверя, следить за его ходом здесь было просто невозможно.
По лаю собаки определяю, что он завернул косого и погнал на меня. Но вдруг заяц увел собаку через реку, и они начали гонку по кругу.
Стою и размышляю: где же мне встречать косого?
«Попробую на речке, вблизи проложенной тропы», – решил я и вышел на лед. Но очень скоро я почувствовал, что мои ноги в мягких кисах начинают мерзнуть. Я стал легонько топтаться на месте. И тут то ли уж я сильно топнул ногой, то ли слаб был еще ледок – раздался предательский хруст, и я оказался в студеной воде.
Спешно пробираюсь к берегу, а лед под ногами все трещит и ломается. Когда же я оказался на суше, заяц и собака давным-давно исчезли в чапыжнике.
Вот так меня, старого опытного охотника, выкупал косой в зимний день в ледяной воде. После этого я не бывал больше в тех местах. Говорят, там сейчас развелось много разного зверья, особенно – зайцев.
СКУПЕРДЯЙ
Перевод А. Смоликова
Говорят, в деревне прозвище – второе имя. Но вот расскажу я вам историю, где прозвище было не каким-нибудь вторым-пятым именем, а самым что ни на есть первым.
В общем, речь пойдет о человеке, которого с легкой руки какого-то сельского остряка Скупердяем прозвали. Правду сказать, односельчане уже проводили того человека с миром, но вот помнят его на Звениговской земле…
Как-то мне довелось побывать в тех краях. Места там лесами богаты и, может, потому постройки на редкость добротные, крепко сложены.
Стоят дома – стройные, просторные, один под один, как братья-близнецы. А наличники на домах, а узоры… Посмотришь – во сне не раз потом приснится разноцветная ажурная рябь…
И что важно: у каждого под крышей мачта телевизионная… В дом зайдешь – полотенца, скатерти разными узорами вышиты. И холодильник, газ… Короче, старина и современность в тех краях в дружбе да согласии соседствуют…
Хозяин, приютивший меня, оказался разговорчивым, и мы засиделись до петухов.
– Хорошо у вас тут… Деревня —.дома на подбор. Река, лес. Что говорится, целительная природа-матушка.
– Эт точно! – подтвердил хозяин, пригладив кустистую свою бороду. – Да вот не всегда так было. Природа, она, конечно, живительная сила во все времена, а вот што касаемо деревни, построек наших… Эх, да што там говорить! Прежняя-то жисть, что ночка темная…
Собеседник мой увлекся воспоминаниями, и я старался не задавать ему вопросов, Чтобы рассказ он вел так, как ему самому хочется передать его. Я же попытаюсь вам пересказать услышанное почти слово в слово.
– Поведаю я тебе одну историю, а ты уж сам поймешь, што к чему, – начал старик. – Жил в нашей деревне человек по прозвищу Скупердяй. При крещении его нарекли Кириллом. Мне это больше чем кому-то известно – в одной купели крестили нас.
Росли мы с Кириллом одногодками, а вот дружить– так и не привелось. В школу он не ходил. Семья их бедствовала, и вот с малых лет он спину гнул. Может, потому-то и сгорбился рано.
В тот год, когда я ушел на германскую, в четырнадцатом, Кырля женился. В солдаты его не брали: и ростом не вышел, да и горбат к тому же. В конце шестнадцатого, когда я возвернулся домой по ранению, Кырля уже отделился от отца и завел свое хозяйство. Гляжу, двор у него – што надоть: изба новая, под тесовой крышей, амбар в два этажа, рядом добротный хлев, конюшня, просторный сарай… Словом, не двор, а целая усадьба. Да так все пригнано! Ни щелочки в заборе– мышь не проскользнет.
Потом я узнал, что все это Кырля построил без участия родни и соседей. Тес для крыши, тяжелые половые доски Кырля с женой заготовили сами, по целым дням не отходили от продольной пилы – разделывали толстые бревна. Сами же настлали полы, покрыли крышу, сверху придавили ее тяжелым коньком, по краям укрепили прочным желобом. И все без единого гвоздя, просто кой-где просверлили отверстия да забили туда дубовые колышки.
От непосильной работы жена Кырли выкинула ребенка. И опосля детей у них уже не было. Так и остались они вдвоем.
Между тем наш двор, построенный еще дедом, пришел в полную негодность, крыша прогнила, куда ни глянь – везде прорехи да продухи.
Это я так, не в укор отцу. Ведь и он с японской войны в девятьсот шестом году вернулся покалеченным, да и жил после этого недолго. Кырлю я тоже не попрекаю. В конце концов, он своим трудом все нажил. Да и земельный надел у Кырли был всего на одну душу. И сам он, и жена его день и ночь надрывались на работе, всякую мелочь норовили приспособить в хозяйстве. Осенью, как только управятся они с полевыми работами, идут на болото корчевать деревья, и вместе с корнями и сучьями везут их домой! на дрова. Весной распилят, расколют, сложат на огороде вдоль изгороди в высокие поленницы. А зимой, что же ты думаешь, сидят в холодной избе. А все потому, что Кырля для печи отбирал одно гнилье, хорошие-то дрова берег про запас. Кто его знает, для чего берег.
Наступит лето, они опять уже с утра до вечера пропадают на болоте, серпами стригут кочки, мешками на себе таскают домой сено. А весной, глядишь, пестрая коровенка Кырли на ногах едва стоит, да и саврасого мерина ребра пересчитать можно: выпирают, как деревянные обручи на кадушке. Сарай же битком набит кормом, а за конюшней стоят потемневшие от дождя да от снега два-три стога сена.
– А сами-то они чем питались? – прервал я рассказ хозяина.
– А кто их знает… Масло, что удавалось скопить за лето, телка ли, барашка – все свезут на базар, себе разве что требуху да мослы с копытами оставят. Даже картошку, что покрупнее куриного яйца, и ту обращали в деньги. Думаешь, покупали одежду или какую-нибудь хозяйскую утварь? Как бы не так! Все, что требовалось для домашнего обихода, Кырля мастерил сам. Даже верхнюю одежду ухитрялся шить, а вместо пуговиц прикреплял деревяшки. В общем-то, на все руки мастер был… Может быть, утомил я вас? – обратился ко мне рассказчик. Но, видя мое любопытство, продолжал: – На ночь у Кырли все было на крепких запорах. Ворота изнутри заложены перекладиной, сени, клеть и даже хлев заперты на большущие, замысловатые деревянные замки, сделанные собственноручно хозяином. Никто нс мог открыть такие замки. Запрутся они и сидят до вторых петухов, шьют при свете коптилки.
Табачком Кырля не баловался, а кремень завсегда держал при себе. Когда требовалось в лесу, скажем, али дома зажечь огонь, берет Кырля кремень в руку, ударит об осколок старой косы, высечет искру на сухой трут – огонек готов. Так же и жена его добывала.
По праздничным дням в доме Кырли было тихо-тихо, как ночью на кладбище. В гости к ним никто не ходил, да и сами они чурались соседей. Одним словом, жили вроде среди людей, а держали себя, как дикари какие-то. Вот за все это и получил Кырля прозвище – Скупердяй.
В конце двадцатых годов стали поговаривать про колхозы. Из кантона приехали представители, собрали народ на сходку и давай растолковывать крестьянам, что, мол, сообща работать сподручнее. Тогда-то мы первые, семнадцать бедных хозяйств, сразу записались в артель. Меня председателем выбрали. Получили кое-какую помощь от Кредитного товарищества – семена, плуги, бороны… Перед тем, как выйти на поле, мы вновь, теперь сами, созвали всю деревню на сход. Говорили с каждым. Дошла очередь и до Кырли.
– Кырля, пойдешь в колхоз? – спросили его.
– Да я лучше совсем из дома уйду, на берегу Илети землянку вырою, в ней жить стану, чем в вашу артель запишусь, – ответил он.
Потом стали нам нарезать землю поближе к деревне, плодороднее. И тогда почти все в колхоз потянулись, кроме двух-трех семей, в том числе и Кырли.
Тогда, в начале-то, тракторов и другой техники не было и в помине, все делалось, как и встарь, вручную, и оплата была натурой: что вырастил, то и получай. Осенью на каждый трудодень вышло по восемь кило ржи, по шесть – овса. Перед Октябрьскими праздниками в мешках, на подводах, развозили хлеб по дворам. В день праздника провели торжественное собрание. Пригласили на него и единоличников с женами да детьми. После доклада устроили праздничное угощение со сладкой медовухой.
И знаете, тут же, за столом, единоличники стали пп-сать. заявления о приеме в члены колхоза. А самое удивительное – заявление подал и Кырля.
И что же вы думаете? Наш закоренелый единоличник и жена его весь год работали так, как в своем хозяйстве, не пропуская ни единого дня. А к концу года они заработали столько хлеба, что и на пяти подводах еле увезли. В день праздника урожая им преподнесли ценные подарки. Ему – сапоги, рубаху и суконные шаровары, жене – шерстяной платок, шелковый передник и коленкор для шовыра[7]. Жену Кырли эти подарки до слез прошибли, сам видел.
– Не-ет уж, извини-подвинься! – громко и твердо возразил Кырля.
Прозвище его скоро все позабыли. В деревне словно появился новый человек: уже не Скупердяй, а всеми уважаемый Кирилл Михайлович.
К слову сказать, он стал колхозным активистом – его избрали членом, а жену – дояркой. Бывало, вдет подписка на государственный заем, так Кырля первым подписывается и тотчас же вносит деньги.
– Неужто денег не жалеешь? – спросят его.
– А што их жалеть? Солить што ли? О завтрашнем дне теперь не надо беспокоиться, – отвечает обычно Кырля.
Хозяин мой, оборвав рассказ, кинул взгляд на часы. Было далеко за полночь. В ночной тиши часы тикают особенно четко, словно где-то вдали постукивает молот кузнеца.
– Раз уж начал, расскажу до конца, – продолжал старик. – Так вот, наладилась было наша жизнь, а тут проклятый Гитлер развязал войну. Сколько горя принес!.. Мужчины ушли на фронт. В колхозе остались только мы, пожилые, да бабы. Стали собирать в фонд обороны хлеб, мясо, деньги. Вот тогда-то и удивил всех Кирилл Михайлович. Подошел к столу, раскрыл свою кожаную сумку и вытряхнул из нее целую кучу денег да пачку облигаций. Потом его жена развязала узелок и выложила на стол горку старинного серебра и все свои украшения.
Счетовод принялся было пересчитывать все это богатство, скопленное за многие годы нелегкого крестьянского труда, но ему помешали сами же хозяева.
– Не считайте, все это общее, – Кырля, накрыв ладонью кучу денег и облигаций, быстро перемешал их с теми, что уже лежали на столе. – Нет у нас ни одного сына, некого послать в солдаты. Так пусть хоть этим отблагодарим мы Советскую власть за то, што сделала она для нас. А фашистов побьем, тогда жизнь наша станет еще богаче, – сказал он…
– Вот тебе и Скупердяй! – горделиво закончил свой рассказ хозяин и, подумав, добавил: – Да, Кирилл Михайлович не ошибся. Жизнь наша идет в гору. Жаль, что оба они вскоре после окончания войны умерли. Но про них не забыли: их имена навсегда занесены в Книгу Почета нашего колхоза… Свой дом они тоже завещали колхозу. И сейчас там живет наш агроном со своей семьей.
Рассказ старого колхозника заставил меня задуматься о многом. Меняется жизнь, меняются люди, их отношение к труду, к окружающим. Как бы пошла жизнь у Кирилла Михайловича, не будь на земле Советской власти, – трудно сказать.
Пожалуй, и унес бы он с собой в могилу это обидное прозвище. Так бы и остался в памяти людской Скупердяем…
INFO
Мичурин-Азмекей.
Лесная свадьба: Повесть, рассказы. Пер. с марийского / А. Мичурин-Азмекей; [Худож. А. Г. Орлов]. – Йошкар-Ола: Марийское кн. изд-во, 1985. – 176 с.: ил.; 20 см.
84 Map.
M 70
М 470230000-36/М129-85*45-85
ВОЛЖСКИЕ ПРОСТОРЫ
А. МИЧУРИН-АЗМЕКЕЙ
(Александр Степанович Ятманов)
ЛЕСНАЯ СВАДЬБА
Повесть, рассказы
Перевод с марийского
ИБ № 1219
Редактор Р. М. Апакаева.
Художник А. Г. Орлов.
Художественный редактор Г. В. Тайгильдин.
Технический редактор Э. В. Валитова.
Корректор Э. Я. Балдит.
Сдано в набор 05.05.85. Подписано к печати 10.08.85. Э-02241. Формат 84х108/32. Бумага типогр. № 3. Гарнитура Литерат. Печать высокая. Усл. печ. л. 9,24. Усл. кр. отт. 9, 81. Учетно-изд. л. 9,05. Тираж 30000. Заказ 4005. Изд. 44. Цена 80 к.
Марийское книжное издательство. 424000, г. Йошкар-Ола, ул. Волкова, 141. Республиканская типография Госкомиздата Марийской A(.i 1, 424700, г. Йошкар-Ола, ул. Комсомольская, 112.
…………………..
FB2 – mefysto, 2023
[Адаптировано для AlReader]
notes
Примечания
1
Ковыж – скрипка-долбленка.
2
Лувуй– посыльный.
3
Чеверын – до свидания.
4
Туара – вид творожника.
5
Прошма – кружевная оторочка.
6
Звенигово – город на Волге.
7
Шовыр – верхнее женское одеяние, в виде халата
