Текст книги "Мошенник (СИ)"

Автор книги: Александр Рудазов

Соавторы: Ксения Рудазова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Реньяро проводил благородного Эрриха долгим пристальным взглядом. Интересно, куда он пойдет сейчас, под зимним, но солнцем? Скорее всего, дождется заката в приемной. И вряд ли ему будет скучно – с ним, вон, выходят все его девицы, причем щебечут-заливаются так, словно этот кровосос их общий любимка, милый дружок-женишок.

Хотя, может, он из тех, что солнца не боятся? Оно, вон, и в окна очень даже светит, а вампиру хоть бы хны.

– Реньяро э’Брока, также известный как Реньяро Лис, ты обвиняешься во многочисленных актах мошенничества, жульничества и плутовства! – провозгласил судья, как только двери закрылись. – Можешь ли ты сказать что-нибудь в свое оправдание?

– Кое-что могу, – сказал Реньяро, поднимаясь. – Не хотелось бы отнимать время у почтенной публики, но раз уж тут только что так долго слушали и даже в итоге отпустили подобру-поздорову вампира – уделите и мне немного внимания. Я не собираюсь отпираться, не собираюсь отрицать своих грехов – тем более, что мои обвинители сидят прямо здесь. Но я хочу спросить: а так ли уж велики ли мои грехи и так ли уж безгрешны мои обвинители?

– Что вы хотите этим сказать? – осведомился судья.

– Ну давайте посмотрим, в чем меня обвиняют. Вот, я вижу в зале суда барона Лицени э’Карапа… мир вам, барон! Вернулись в город на праздники и задержались ради моей скромной персоны? Рад вас видеть!

– Мир тебе, мерзавец, – холодно сказал племянник дожа э’Карапа. – Надеюсь, тебя повесят.

– Ай, как недобро, – улыбнулся Реньяро. – А ведь мы с вами так хорошо посидели и даже вместе заключили пари с одним благородным юношей… не расскажете суду, в чем оно заключалось?

Барон э’Карап стал краснее вареного рака и отвернулся. Стало ясно, что обвинений он не выдвинет.

– Давайте посмотрим на другие мои прегрешения, – сказал Реньяро. – Вот я вижу тут господ подрядчиков, которые хотели купить право на снос Эльфовой башни…

– Ублюдок! – крикнул один из них. – Где мои деньги⁈

– Где прошлогодний снег? – пожал плечами Реньяро. – Меня самого ограбили дочиста, увы, у меня нет ни зольдо. Но раз уж речь зашла о ваших деньгах – напомните суду, за что именно вы мне их отдали. Чего именно вы от меня хотели взамен.

Подрядчики как-то разом втянули головы в плечи, их взгляды забегали. Судья э’Тучи смотрел со все большим интересом, уголок его губ чуть заметно вздымался.

– Что мне вменяют еще? – насмешливо спросил Реньяро. – Я продавал необычные картины?.. Но разве я кого-то принуждал их покупать? Разве я обманывал людей, выдавая одно за другое? Что вы видели, то и покупали, и я должен напомнить, что в славном городе Торо десятки прославленных маэстро торгуют точно такой же живописью. Чем я хуже?

– А что насчет аферы на таможне? – осведомился судья, листая свои записи.

– А, она!.. – расплылся в улыбке Реньяро. – Давайте вспомним, как было дело. Я привез в город дерюгу, завернув ее в кундалийские шелка… мне так захотелось, медам и мессиры, это было мое личное дело, для чего я так поступил. Имею я право на небольшую прихоть? И когда таможенный инспектор спросил, во сколько я оцениваю свой груз, я назвал учетверенную стоимость! Я честен настолько, что сам от этого страдаю! Я бы выплатил всю пошлину до медяка, уважаемый суд! Но кто же виноват, что вместо этого мой груз просто решили выкупить за названную мной сумму? Я удивился, зачем городской казне эта дерюга, но кто я, чтобы возражать?

Судья крякнул. Среди зрителей все чаще слышались смешки. А Реньяро продолжал говорить, продолжал высматривать на скамьях своих жертв и так напоминать обстоятельства их встреч, что все – абсолютно все! – замолкали и притихали.

– Мэтр Обринатти, разве я обыграл вас нечестно? – насмешливо спросил он у волшебника с портальной станции. – Разве я плутовал, играя с вами в шахматы? Разве я силой принудил вас поставить на кон те орбы? В самом деле, мне оскорбительны ваши обвинения! Это как раз вы хотели отнять у меня честный выигрыш и кинуть меня в канал! Разве нет⁈ Что бы сказал о вашем поведении Кустодиан, мэтр Обринатти⁈

Волшебник ничего не ответил. Он источал гнев, но ему нечего было возразить.

Реньяро ни словечком ни обмолвился о проказе в «Медном Зольдо», а сидящий среди зрителей папаша Мароццо отнюдь не пожелал возвестить, что уж здесь-то он и в самом деле смошенничал.

– Таким образом, получается, что вменить мне можно только украденные у дожа часы, – торжествующе провозгласил Реньяро. – Согласен, что тут я действительно согрешил, но клянусь, я желал только сыграть шутку! Подумайте о том, что я мог украсть все, что угодно, мог обчистить все палаццо – но взял только одни часы! Ради шутки, клянусь всем святым, только ради шутки, ради веселой проказы! И… к дожу они уже вернулись! Если бы его светлость здесь присутствовал, я бы лично извинился…

И тут двери отворились, а в зал вошел не кто иной, как сам дож э’Сандерра. Высоченный, худущий, он уселся в задних рядах и дернул своим нелепым подбородком, предлагая не обращать внимания на такую мелочь, как его скромная персона.

Реньяро осекся. Он покосился на поджавшего губы судью и понял, что дело скверно. Властитель города все-таки он, дож э’Сандерра, и если он пожелает, то надавит на чашу весов правосудия своей тяжелой рукой.

Он будет судить по закону, судья э’Тучи, он не повесит невиновного, прикажи ему это хоть десять дожей, только вот разве Реньяро невиновный?

И именно это сказал дож, когда Реньяро, чуть скомкав финал, закончил речь и уселся обратно на скамью. Э’Сандерра поднялся, возвышаясь над толпой, и с насмешкой молвил:

– Красиво разглагольствуете, мессир э’Брока. В вашей профессии без красноречия никуда, не так ли? Медам и мессиры, я не тиран, и никогда не выносил приговоров самолично, в нашем славном Таймуранге для этого есть судьи. Но позвольте мне сказать. Дело не в часах, тьфу на них, я не настолько мелочен. Мне просто больно от того, что среди нас есть такие, как Реньяро э’Брока. Сколько бы он ни молол тут языком, сколько бы ни тужился доказать, что ничего дурного не творил… что это будет за правосудие, если он сейчас вывернется? Всем же всё ясно, медам и мессиры! Пф.

Зрители закивали, одобрительно забормотали, и особенно сильно – те, из чьих карманов к Реньяро утекали дукатоны.

Как же много их оказалось…

– Я далек от того, чтобы указывать судье, какой вердикт вынести, – холодно сказал дож. – Но если бы я был тираном, который вешает по своему усмотрению, то Лиса я бы повесил без раздумий. Или даже обезглавил.

– Монарху надобно лучше думать перед вынесением приговора, ибо голова – не карниз, заново не приставишь, – негромко произнес Реньяро.

– Вы что-то еще имеете добавить, мессир э’Брока? – процедил дож.

– Ничего особенного, – ответил Реньяро, сощурившись. – Просто хочу напомнить, что все мы иногда совершаем ошибки. Обыгрываем в карты кого-то слишком важного, искренне верим в свободу творчества, мочимся в камин вместо отхожего места… всякое случается.

Дож окаменел. Его глаза стали блеклыми и выпуклыми, как у лягушки. Отнюдь не дурак, э’Сандерра мгновенно смекнул, на что Реньяро намекает, мгновенно сложил два и два. Вспомнил, в какую именно ночь Реньяро был в палаццо, и понял, что плут видел… нет, дело не в орошенном камине, конечно.

Он видел, что было после этого.

И в этом нет ничего такого, конечно. Но это срам. Если Лис сейчас откроет рот, если расскажет о той сцене в спальне… завтра весь Таймуранг будет об этом судачить. Мальчишки-пикальщики будут смеяться над опозорившимся дожем.

Пауза длилась пару секунд. Потом дож зловеще улыбнулся и сказал:

– И верно, все мы совершаем ошибки. Смертельные иногда. Говорим, когда стоит промолчать, и молчим, когда нужно говорить. Было бы недурно сделать так, чтобы уста, изрыгающие только ложь и клевету, умолкли навсегда. Но верно и то, что приставить отрубленную голову обратно мы не можем… по крайней мере теперь, когда с нами больше нет мэтра э’Стакро.

И он чуть заметно кивнул судье. Тот с минуту сидел недвижимо, подперев голову руками и напряженно думая, а потом ударил молоточком и сказал:

– Пять лет в Клюд-Клюде.

Реньяро облегченно выдохнул. Главное, что не виселица.

На лучший исход он и не рассчитывал. Да, дож боится срама, но Реньяро боится смерти сильнее. Его оружие, увы, можно применить лишь раз, и если это сделать – дож просто прикажет его колесовать. Среди законов Нураона есть и закон об оскорблении величия.

Так что пять лет Клюд-Клюда – это еще ничего. Могло быть десять. Могло быть двадцать.

Могло быть пожизненное.

Глава 14

Цени мгновение и уважай вечность. Время – песок, утекающий сквозь пальцы, сколько ни сжимай кулак. Не трать мои дары на пустое ожидание и суету, ибо даже в бесплодной пустыне есть место оазису, если знаешь меру пути.

Ктава, заповедь от Херема.

Клюд-Клюд, главная тюрьма Таймуранга, не разделена на отдельные камеры. По факту это просто огромная яма, куда на канате спускают узников, а уж они там сами располагаются, как могут.

Дона Ровегара, конечно, сюда не отправили. Для персон его ранга есть отдельное подземелье, куда более комфортное. Да и там он вряд ли засиделся надолго.

А Реньяро спустили на дно худшего места в городе. Стылого, сырого колодца под открытым небом. Яма, к счастью, внизу расширяется, формой напоминая огромный кувшин, так что укрыться от дождя есть где. Но все равно – не то это место, где хочется провести целых пять лет, ох и не то.

– Крепко держишься? – хмуро спросил стражник, спускавший Реньяро вниз. – Дай проверю…

Он якобы проверил узлы на канате, на деле же незаметно сунул Реньяро в карман небольшой сверточек. Реньяро же чуть слышно шепнул стражнику:

– Свистни Райоле – меня вымыли.

Стражник кивнул – только не Реньяро, а другому стражнику, стоящему у лебедки. Тот дернул рычаг, и канат с держащимся за него узником пополз вниз.

Того, что сунул ему сверток, зовут Пикру. Реньяро уже лет пять его подкармливал, посылал подарочки на Добрый День и другие праздники. Специально на случай, если вдруг сюда попадет.

Сбежать Пикру ему не поможет – с потрохами Реньяро его не купил. Но жизнь в Клюд-Клюде немного улучшит, а это уже кое-что. Да и послание Райоле передаст – через кого-нибудь из общих знакомых. Того же папашу Хмери.

Канат опускался медленно. Лебедку давно пора заменить, колесо насквозь проржавело. С каждой секундой становилось все темнее. Когда Реньяро приземлился, канат сразу требовательно задергался, и он торопливо разжал руки.

Новички в Клюд-Клюде не редкость, людей сюда спускают почти каждый день. Едва Реньяро утвердился на земляном полу и немного отошел в сторону, как из-под самодельных навесов высунулись рожи. Хмурые, грязные, побитые жизнью. Десятка два воришек, головорезов и уличных удальцов столпились вокруг улыбающегося Лиса, и один, здоровенный и угрюмый, спросил:

– Что выпьешь – мочу или кипяток?

– Кипяток, – хмыкнул Реньяро.

– Повезло тебе, кипятка нет, – осклабился головорез.

Реньяро прекрасно знал эту проверку. Выбирать нужно кипяток, в тюрьме его не водится. А вот моча найдется всегда, но если ты ее выберешь, то можешь забыть о каком бы то ни было статусе. Отныне ты обречен быть «мочепостником» – так называют самых низших узников, шваль, которая всем прислуживает и ото всех терпит унижения.

Ему задали несколько вопросов. Кто такой, за что загремел, кого знает, состоит ли в Обычных, играет ли музыку. Реньяро отвечал честно, и ответы его старым сидельцам понравились. Особенно угрюмому, который оказался самим Хомером, главарем знаменитой разбойничьей банды и одним из самых авторитетных жильцов Клюд-Клюда.

– Дожа, значит, обработал, – произнес он. – Дельно, славно. В «Волю Небес» играешь?

– А то, – хмыкнул Реньяро.

– Добро, теперь всего одного не хватает. Ну иди, Лис, размещайся, где понравится. Облепиха-то есть?

Реньяро извлек из тонкой прорези в сапоге золотой дукатон и швырнул Хомеру. Тот попробовал монету на зуб, хмыкнул и добродушно кивнул. Со стороны Хомера Реньяро никакой обиды не будет.

У него осталось еще немного. Кошель при обыске отняли, из карманов все выгребли, но несколько монет он заначил. Аккуратно зашитыми в предметы одежды и обувь.

Плюс, конечно, сверточек от знакомого стражника.

Реньяро открыл его, оказавшись подальше от любопытных глаз, схоронившись в укромной норке над каменным выступом. Тут царила кромешная темень, но среди прочих вещичек в сверточке лежала деревяшка с руной Солнца.

Такими раньше торговала Гельтия э’Воста, рунная волшебница. Давно. Семь лет назад в Таймуранге случился настоящий падеж волшебников, в воздухе растворились целых шестеро, и никто до сих пор не знает, что же с ними всеми случилось. Но пока мэтресс Гельтия сидела в своей лавке, Реньяро иногда к ней заглядывал, и пара штучек у него с той поры сохранилась. В том числе и вот эта невзрачная щепочка, которая ярко светится, если чиркнуть ногтем.

Реньяро сам собирал этот сверточек. Именно на подобный случай. Денег в нем не было, Реньяро не настолько верил в честность Пикру – только кое-какие мелочи, способные сделать жизнь чуточку приятнее.

Ложка. Нож. Чашка. Сменное исподнее. Игральные кости. Колода карт. Немного эльфийского чая. Пузырек снотворного зелья. Коробочка с зубным порошком.

И это все. Больше Пикру незаметно передать бы и не смог.

Рассовав по карманам свое скудное имущество, Реньяро спустился и пошел заводить знакомства. Надо было узнать, сколько в Клюд-Клюде чалится бедолаг, и с кем из них особенно важно иметь хорошие отношения.

Оказалось, что всего сейчас в этой яме сидит сто двадцать пять человек – Реньяро стал сто двадцать шестым. Основных сил четыре, и с одной из них он уже познакомился – Хомер и его дюжина удальцов. Эту банду гвардейцы сцапали в прошлую луну, и наверняка бы всех повесили, но Хомер откупился, рассказав о тайном схроне. Золотишка там хватило, чтобы заменить виселицу на гниение в Клюд-Клюде.

Другая сила – Обычные Люди, боротцы. Они тоже время от времени попадают в Клюд-Клюд, у них это даже считается делом чести – время от времени здесь отдыхать. Сейчас их тут двадцать человек, народ это спаянный, они держатся друг друга и крепко соблюдают кодекс Обычной Семьи.

Третья сила – Ург, Кин и Зед, братья-костоломы. Их всего трое, но они тролли, а три тролля – это гораздо больше, чем три человека.

И наконец четвертая сила – Румар Сен, мастер кай-мари. Он всего один и ему уже за шестьдесят, но его опасаются даже тролли. Румар Сен невысок, но удивительно широк в плечах, силен как медведь и голыми руками может одолеть десятерых.

С Румаром Реньяро был знаком, хотя и не близко. Он трактирщик, хозяин «Бочонка». Оказалось, что в Клюд-Клюд он загремел, потому что какие-то выпивохи начали у него буянить, Румар Сен лично угомонил всех троих, да перестарался и сломал одному шею. А тот оказался благородным, с дворянским поясом, его приятели подняли шум – и спустился трактирщик в Клюд-Клюд.

– Надолго? – посочувствовал Реньяро.

– Семь лет, – бесстрастно ответил Румар Сен. – Как жизнь, Лис?

– Грех жаловаться, – хмыкнул Реньяро. – Я уже через пять выйду.

– Укладывай тогда лежанку поближе к выходу.

Заняться в Клюд-Клюде было абсолютно нечем. В основном играли в карты и рассказывали байки – в том и другом Реньяро толк знал, так что пришелся ко двору.

С тремя силами из четырех он быстро наладил хорошие отношения, а вот Обычные Люди встретили его неласково. Среди них оказались шестеро тех парней, которых сцапали вместе с доном Ровегаром, и они, конечно, сообщили, что Дедуля на Лиса крепко сердит. Так что спал Реньяро вполглаза и старался держаться поближе к Хомеру, Румар Сену или братьям-троллям.

Дважды в день в яму сбрасывали кормежку – отмеряли по весу, по числу узников. Сейчас в Клюд-Клюде сто двадцать шесть человек – так что утром и вечером сбрасывают сто двадцать шесть пайков. Только не по отдельности, а одной кучей. Все вперемешку – овощи, хлеб, рыба…

Со стороны похоже на гору отбросов – да это она и есть по сути.

Ясное дело, что делится это добро совсем не поровну. Кто посильнее – жрет за двоих, кто послабее – подбирает объедки. Троллей, например, никто не считает троллями, кидают обычные пайки, а им нужны минимум тройные, и то лишь чтоб не сдохнуть. Конечно, они отбирают у других.

Правда, оказалось, что на самом деле пайков падает больше, чем сидит узников. Люди иногда умирают, а в Клюд-Клюде – особенно часто. О смерти положено сразу докладывать, звать стражу – но этого никто не делает. Мертвеца просто укладывают в специальной ямке, присыпают землицей, чтоб не слишком вонял, и он продолжает числиться среди сидельцев, продолжает получать ежедневный паек. Снимают его с довольствия только когда выходит срок и сверху кричат, чтобы такой-то цеплялся за канат, его выпускают. Только тут и сообщают, что помер такой-то, этой самой ночью помер, так вот не повезло бедолаге.

Но даже вместе с этой мертвецкой долей еды всем не хватает. И тут самое главное – землю не лизать. Некоторые с голодухи это делают, но это все, конченые люди.

Дальше – только людоедство.

Кормежка не нравилась никому. Добрая половина разговоров велась о том, что свиней в хлеву кормят лучше, и терпеть это невозможно. Обычные Люди чуть ли не ежедневно отправляли наверх записки с угрозами и обещаниями пожаловаться дону Ровегару, но ничего не менялось.

И это при том, что им еще и сытнее, чем остальным. Узникам Клюд-Клюда можно отправлять гостинцы, еду или вещи, но их точно так же швыряют сверху, как обычные пайки… и точно так же обычно и делят на всех. Так что даже если у тебя наверху осталась родня или друзья, много они тебе не отправят, потому что всем известно, что это как в пропасть швырять.

Исключение – все те же Обычные Люди. Они-то уж друг друга не обижают, от дона гостинцы приходят регулярно, и все знают, что здесь руки лучше не тянуть, потому что если Дедуля прознает – наверх лучше не возвращайся, жизни тебе в городе не будет.

И то если не прирежут прямо тут же.

Кроме того, в яме было холодно. Наверное, летом, когда на Таймуранг обрушивается паргоронское пекло, это даже неплохо, но к концу зимы, когда зуб на зуб не попадает, все жались к огню.

Его тут было не очень много. В Клюд-Клюде нет каминов или печей, только очаги, где можно испечь картофан, поджарить селедку или просто отогреться. Топлива мало – его тоже сбрасывают сверху, и ровно столько, чтоб не подохли.

С одеялами тоже все плохо – спускают в яму в том, в чем привезли (а хорошую одежду могут и отнять). И однако всякого тряпья тут хватает, и за это спасибо все тем же мертвецам, которых перед погребением раздевают. За многие годы скопились целые горы ветоши, которая принадлежит всем и никому – из нее делают убогие лежанки.

Помыться негде. Клюд-Клюд – это огромная яма. В центре у нее что-то вроде каменного бассейна, и таким образом убивается сразу два зайца – тюрьму не затапливает, а у узников всегда есть вода… когда идут дожди. Летом бывает суховато.

В остальное время воды обычно достаточно, от жажды никто не страдает. Но мыться в этой общей воде не позволено даже самым уважаемым членам общества – за это просто забьют толпой. Слишком большая ценность – и принадлежит она всем. Сунет один грязную руку – все грязи напьются.

Конечно, эта вода и без того не особо чистая. Она дождевая, к тому же в нее все время отлетает часть отбросов. Кормежку сбрасывают совсем рядом с бассейном, по специальному желобу. Заканчивается он высоко (чтобы никто не попытался по нему вылезти), так что часть шамовки разлетается во все стороны – и многое попадает в воду.

Но вот оттуда все вылавливают осторожно, без драк. Это часть правил Клюд-Клюда. За их соблюдением все следят сами – и нет узнику надзирателя злее, чем другой узник.

Дни тянулись медленно, хмуро. Каждое утро Реньяро ставил на стене черточку, каждой пятой пересекал предыдущие четыре, а когда таких групп набралось пять – перечеркнул их двадцать шестой чертой, огромной.

Луна. Целую луну он провел в Клюд-Клюде. Его упрятали в день Деревянного Скарабея, а теперь Деревянный Лебедь. Впереди осталось еще шестьдесят девять таких лун. Зима на исходе, через пять дней Маладис, Злой День, и придет весна, скоро начнет теплеть.

Но обитатели Клюд-Клюда ждали не Маладис, а Мизерикордис, Милосердный День. Он послезавтра. В Мизерикордис принято прощать друг другу обиды, а в тюрьмах всего севигистского мира в этот день проводится амнистия. Кому осталось недолго – выпускают, другим могут скостить срок, срезать с остатка луну-другую. Даже матерые головорезы, которым сидеть тут до седой бороды, ждут и молятся на Мизерикордис, потому что всякому хочется чуда.

Реньяро на чудо не надеялся. Ему нужно славить богов уже за то, что остался жив и получил всего пять лет. Это не так много, ему будет всего сорок, когда его поднимут.

И все же, все же… все же он тоже ждал Мизерикордис, надеясь, что его назовут хотя бы в числе тех, кому сокращают срок на одну луну.

Потому что шестьдесят восемь лун тюрьмы – это лучше, чем шестьдесят девять.

За ту луну, что Реньяро провел в яме, Клюд-Клюд стал одновременно многолюднее и малолюднее. За двадцать шесть дней вниз спустили еще тринадцатерых, шестерых, наоборот, подняли, а еще десятеро умерли – от голода, холода, в драках. О смертях, разумеется, не сообщили, так что по бумагам людей в яме прибавилось, а не убавилось.

Двое из погибших – удальцы Хомера. Одного зарезали в драке за кормежку, второй бросил вызов главарю – и ему раскроили голову. Теперь у лесного короля всего десять парней.

Обычных Людей стало двадцать один. Погибших у них нет, просто трое прежних вышли, зато четверых других посадили. С одним из новеньких в Клюд-Клюд пришла малява для Реньяро – дон Ровегар передает, что все прощено, но лучше бы Лису больше ничем его не сердить, потому что следующая проказа станет для него могилой.

Среди других новичков никого примечательного не оказалось. Два грабителя, два вора, два насильника, один поджигатель, один убийца и проворовавшийся счетовод. Этот последний выглядел тут канарейкой, угодившей в стаю воробьев, смотрел дико, от всех шарахался и все время жаловался, что невиновен и его подставили.

– … Не так уж плохо, – сказал Хомер, изучая свой расклад. – Лис, замечу, что плутуешь – голову откручу.

Они играли в «Волю Небес». Реньяро, Хомер, Румар Сен, двое сынков Обычной Семьи, бывший писарь, лекарь-шарлатан и этот самый счетовод. «Воля Небес» – игра очень сложная, требует аж восьми игроков и не слишком популярна у тех, кого обычно кидают в Клюд-Клюд, так что до появления этого самого счетовода кворума не набиралось.

А послезавтра, возможно, снова не будет. Писарь и один из Обычных очень рассчитывают выйти в Мизерикордис. И если хотя бы одного действительно амнистируют, «Воля Небес» снова распадется на неизвестный срок.

– Предлагаю сыграть в «Кого выпустят», – сказал Марику, сынок из Обычных, про которого говорили, что его поднимут в папаши, как только один из старых подстрижется в монахи. – Ставлю дукатон на Шутру.

Все только захмыкали. На Шутру все согласны были поставить. Шутра Бельмерь – один из немногих в этой яме, кто действительно невиновен и сидит ни за что.

С этим деревенским увальнем приключилась совершенно дурацкая история. Он просто приехал откуда-то с острова Шакара (известно ж, какие они все, шакарцы), к куму погостить. Гостил день, гостил другой, третий, пятый, седьмой – и все это были дни дождливые. На восьмой Шутра вышел пройтись, дождь все не стихал, и он спроста спросил у какого-то стражника: «А шо, милай, дож-то у вас уйдет када-нибудь или навечно засел?»

Известно, какой говор у шакарцев, а у Шутры язык был особенно корявый. И стражник ему, как назло, попался лихой, исполнительный, но дурковатый. Услышав про «дож» и «уйдет», он сразу схватил Шутру за шкирку и потащил в префектуру. Шутра там, моргая глазами, все подтвердил, что так, мол, и сказал, «а шо такое, дож-то, он, того, плохой».

И на суде потом то же самое повторял, да не единожды. А судил в тот день э’Доко, которого Чурбаном не за сучковатость прозвали. На Шутру он в основном орал, потом еще орал, а потом приговорил к трем годам Клюд-Клюда.

Только недоразумение спустя время разъяснилось. Шутра про это узнал, когда ему сверху гостинец от кума скинули. Съедобной-то части бедолаге даже коснуться не дали, а вот письмо кумово сидельцы ему отдали, но сначала прочли вслух – и вдосталь нахохотались. В письме говорилось, что про Шутру стало известно, что не хулитель он величества, а просто косноязыкий дуралей – и судейские теперь про это рассказывают анекдот.

Только выпустить его все равно не выпустят, потому что дуралей или не дуралей – а приговор подписан, все по правилам и по закону. Взять и отменить нельзя, надо заново дело пересматривать, а этого таймуранский суд ох как и не любит.

Но всем известно, что в таких случаях неудачника просто милуют в ближайшую же амнистию. На Добрый День, на день рождения дожа, или вот – на Мизерикордис. Шутре уже и записочек надавали к родным и друзьям – другого-то способа из Клюд-Клюда весточку послать нет, только с кем-то, кто на волю выходит.

– Дукатон на Шутру, пхе, ищи дураков, – сказал Хомер. – Ты лучше на Вохе, вон, поставь.

Упомянутый Вохе почесал в затылке. Он тоже был сынком, и неглупым (раз уж играл в «Волю Небес»), но еще не стриг бороды и в папаши его никто не прочил. В Клюд-Клюд он угодил случайно, получил всего год, отсидел уже девять лун и очень надеялся, что оставшиеся пять ему скостят.

– Не, – мотнул головой Марику. – Не выпустят Вохе. На Регалидис, может, выпустят, но уж не теперь.

Вохе приуныл. На Регалидис, верно, амнистии тоже бывают, потому что это Царский День, когда подданные приносят дары правителю, а он в ответ выставляет угощение и оказывает разные милости. Но Регалидис только через четыре луны, а кому хочется еще четыре луны сидеть в Клюд-Клюде? Не четыре года, конечно, но все едино…

– А на себя можно поставить? – спросил счетовод, лупая глазами. – Меня должны выпустить. Я невиновен, я ничего не сделал.

– Да тут все невиновны, – успокоил его Хомер. – Я тоже невиновный, правда, мужики?

Сидящие поодаль лесные удальцы захмыкали и загыгыкали, а Хомер снял с носа счетовода очки (тот испуганно втянул голову в плечи) примерил, потряс головой и надел их обратно на нос владельца. Счетовод торопливо убрал их в карман.

– Хочешь – ставь на себя, – великодушно согласился главарь лесной банды. – Я отвечу.

– И я, – присоединился Марику. – Чего б не ответить? Дело-то верняк, коли вправду выйдешь, так мы тебе уж ничего из Клюд-Клюда не заплатим.

– Ну и зачем ты ему сказал? – лениво хмыкнул Хомер, когда счетовод отказался ставить на себя.

Сделали еще несколько ставок. Счетовод записал их там же, где рисовали звездную карту для «Воли Небес» – на голой земле. Хотя бы пару медяков поставил каждый… кроме Реньяро.

– А ты что, Лис? – спросил Хомер. – Не хочешь испытать удачу?

– Ну почему же? – подбросил серебряную арфу Реньяро. – Пожалуй, тоже поставлю. Держу пари, в Мизерикордис освободятся… все.

– Кто все? – не понял Вохе.

– Мы все. Все, кто сидит в Клюд-Клюде. У меня созрел план, искусники. Интересуетесь?

Мизерикордис в этом году выдался холодный и дождливый. Зарядило с самого утра, и к обеду, когда пришли бумаги по амнистиям, отнюдь не распогодилось. Начальник Клюд-Клюда, кутаясь в теплый плащ, стоял нахохленный, сердитый, ищущий, на ком сорвать злость.

Он терпеть не мог Мизерикордис. Каждый раз, каждый сука всем богам души мать его раз так вытаскивать наверх каких-то мразей, которым след сгнить в Клюд-Клюде, и делать вид, что ты им очень рад, что лично каждого из них облобызал бы, будь такая возможность. Какая же это, сука тварь говна ведро, дерьмовая должность – начальник тюрьмы. Благодарности никакой, и каждый считает тебя каким-то упырем, людоедом, хотя что он такого этим гнидам сделал?

– Поднимайте! – гаркнул он, хмуро глядя из-под козырька шляпы. – Шутра Бельмерь!

Ладно, сегодня Мизерикордис еще ничего, терпимый. Полная амнистия выпала только одному, да еще троим скинули чуток, по паре лун. Когда наверх вытащили этого самого Шутру, придурка-деревенщину, перемазанного грязью так, словно он месяц в ней лицом спал, начальник мазнул по нему взглядом и заученно отбарабанил:

– Шутра Бельмерь, милостью дожа ты амнистирован и получаешь свободу. Благодари богов и его светлость дожа э’Сандерра.

– А, ыть, спасибки, – покладисто кивнул дуралей. – Только это, тогось, начальник, а это, тогось, а што тем будет, внизу, которые меня там забижали?

– Забижали? – устало переспросил начальник.

Дурак, Космоданова срака, какой же дурак. Отпускают тебя – ну так вали. Ворота распахнуты, можно идти на все десять сторон света. Нет, надо правду искать, на обиды жаловаться.

– Агась, – кивнул Шутра. – Забижали. Шамовки не давали. А шамовки-то манга, полно, начальник.

– Манга… тьфу, полно?.. – удивился начальник.

– Тогось. Они ж, агась, мертвяков копают, прячут, значит, и на их долю шамовку берут, да сами и едят, а мне, человеку, не дают ни крохи. Забижают. Я, ить, всем про то расскажу!

Начальнику очень захотелось разбить Шутре лицо. Швырнуть обратно в яму. Придурок тупорылый. Долбокрыс.

Всем прекрасно известно, что заключенные прячут трупы. Не дебилы же в страже служат… не все, по крайней мере. Слишком уж часто это так совпадает, что когда приходит время кого-то освобождать – его привязывают к канату уже мертвым. Мол, буквально этой ночью помер, ай-яй-яй, вот незадача.

А труп-то уж до костей давно разложился!

Но что ты с этими уродами поделаешь? Не спускать же вниз каждый день проверку, не пересчитывать же заключенных по головам. Это же лишняя работа. Да и кир бы с ними, пусть жрут и мертвецкие пайки, не обеднеет Клюд-Клюд. Их и так отбросами кормят.

Но раз поступил донос – придется реагировать. Иначе дурак Шутра и правда всем расскажет, дойдет до его светлости, а с него, начальника, спрос.

– Эй, кишки вонючие! – проревел начальник, наклоняясь над ямой. – Слышите меня⁈

– … Слышим, начальник!.. – донесся глухой голос.

– А ну, выдавай мертвецов! Всех до единого, ублюдки! Сюда их! Когда закончите, спущу стражу, все обшарю, и если хоть одного утаите – три дня без крошки сидеть будете! Сгною каждого, уроды!

Внизу какое-то время стояла тишина. Потом донеслись споры, сдавленная ругань, кого-то ударили кулаком в живот. Но в конце концов к канату привязали широкую сеть и начали поднимать мертвецов – почти свежих и совершенно гнилых, утаиваемых на протяжении нескольких лет.

Воняли они чудовищно.

Поднимали их долго. В сеть влезало пять-шесть трупов, и если сначала начальник лично осматривал каждого, записывал имена и приметы, то на третьей сети махнул рукой и велел просто сваливать в кучу, а потом разбираться. Слишком уж смрадное и мерзкое оказалось занятие.