355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Андреев » Москва в очерках 40-х годов XIX века » Текст книги (страница 8)
Москва в очерках 40-х годов XIX века
  • Текст добавлен: 29 сентября 2016, 05:44

Текст книги "Москва в очерках 40-х годов XIX века"


Автор книги: Александр Андреев


Соавторы: И. Кокорев,П. Вистенгоф
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Очерки Москвы 40-х годов

И. Т. Кокорев


Иван Тимофеевич Кокорев

Имя это ничего не говорит современному читателю. Это – один из тех «забытых писателей», о которых знают только специалисты-литературоведы. Между тем Кокорев заслуживает того, чтобы его вернуть из забвенья.

Талантливый бытописатель Москвы сороковых годов, он создал целый ряд интересных очерков из жизни городской бедноты, мелких ремесленников, мастеровых. Очерки Кокорева в свое время пользовались вниманием читателей и критики. О них с похвалой отзывались П.В.Анненков, А.В.Дружинин, И.С. Тургенев; Аполлон Григорьев называл их «ярко-талантливыми». «От рано умершего Кокорева, – писал Добролюбов [1]

[Закрыть]
, – ждали серьезного, глубоко задуманного и строго выполненного произведения из нашей городской жизни, которую он знал в мельчайших подробностях и которой умел сочувствовать… Он не издали, не в качестве дилетанта народности, не в часы досуга, не для художественного наслаждения наблюдал и воображал жизнь бедняков, с горем и часто с грехом пополам добывающих кусок хлеба. Он сам жил среди них, страдал с ними, был с ними связан кровно и неразрывно».

Литературный очерк в наши дни пользуется всеобщим вниманием. Творчество очеркиста Кокорева дает ценный материал для изучения этого литературного жанра. Жизнь тех социальных пластов, которые изображал Кокорев, была позднее с большей полнотой представлена в очерках и рассказах беллетристов-народников, «художников-социологов», как определяет их Г.В. Плеханов. Не обладавший публицистическим пафосом народников, Кокорев в какой-то мере является их предшественником.

Но очерки Кокорева интересны не только в историко-литературном отношении. Они ценны как бытовые страницы, рисующие Москву сороковых годов и притом тех слоев ее, которые в то время только начинали привлекать внимание писателей.

Жизнь и творчество Кокорева – по выражению Добролюбова – «грустная история гибели таланта». Не вышедший на широкую литературную дорогу, он был забыт очень скоро после смерти своей даже ближайшими друзьями. Один из них, В. Дементьев, редактор посмертного издания его очерков, собирался написать подробную биографию рано умершего писателя, но обещания своего так и не исполнил, ограничившись краткими воспоминаниями. Грустную историю жизни и творчества московского очеркиста приходится воссоздавать по клочкам: биографические сведения о нем скудны и отрывочны.

Иван Тимофеевич Кокорев родился в 1826 г. в Москве, в семье бедного крепостного-отпущенника, приписанного к мещанскому сословию. Мать писателя служила кухаркой, один из братьев был извозчиком. Первоначальное образование Кокорев получил в уездном училище. Учитель обратил внимание на отличные способности Кокорева и ходатайствовал о принятии его в гимназию, куда в эпоху Николая I принимались только дворяне, а податные сословия допускались в исключительных случаях. По законам того времени мещанам, принадлежащим к податному сословию, доступ в гимназию был затруднен необходимостью представлять увольнительное свидетельство от мещанского общества с гарантией, что общество принимает на себя за увольняемого платеж податей и отправление рекрутской повинности. Нужно думать, что бедняк Кокорев мог с большим трудом, только благодаря хлопотам своего учителя, получить это свидетельство, раскрывшее перед ним двери 2-й Московской гимназии [2]

[Закрыть]
.

Прекрасно учился Кокорев и в гимназии. Не ограничиваясь требованиями казенной учебы, он много читал и, как говорит Дементьев, отличался от сверстников своих широтой познаний. Вероятно, еще в гимназии он стал пробовать свои силы в «изящной словесности» и, как всякий юноша, влюбленный в литературу, начал со стихотворных опытов. Может быть, поэтому-то как начинающего стихотворца кто-то рекомендовал его сиятельной поэтессе графине Е.П. Ростопчиной; графиня отдавала ему переписывать свои стихи и хвалила его грамматические познания.

Но окончить гимназию Кокореву не пришлось; он вышел из пятого класса, так как московское мещанское общество отказало ему в выдаче увольнительного свидетельства, которое требовалось при переходе в следующий класс [3]

[Закрыть]
. С шестнадцати лет недоучившийся бедняк гимназист начал зарабатывать себе кусок хлеба литературным трудом; он писал мелкие статьи и заметки для журнала «Живописное Обозрение», занимался «правкой» литературного материала.

Вероятно, бедный сын мещанина, вступив на литературную дорогу, вынужден был искать покровительства знатных меценатов.

Горечью живых воспоминаний полон следующий отрывок из очерка Кокорева, рисующий посещение «вельможного покровителя литературы» начинающим поэтом:

«С трепещущим, полным надежд сердцем, поднялся он по великолепной лестнице в огромную приемную и робко занял место в длинном ряду просителей. Скоро распахнулись двери кабинета, и вельможа двинулся в путь, где предстояло ему сделать много добра или худа. С тревожным чувством заметил Миша, что он не в духе, расстроен.

– Вам что угодно? – спросил меценат, дошед наконец до него.

– Ваше превосходительство назначили мне явиться…

– Зачем?

Молча подал ему юноша “Бессмертие души”, плод двух бессонных ночей. Бегло взглянул вельможа на мелко исписанную, точно бисером, тетрадь и, как громом, вдруг поразил поэта вопросом:

– А читали ль вы Клопштока?

Смущенный Миша не знал, что отвечать на такой нежданный экзамен.

– Какой же вы поэт, если не читали Клопштока?– заметил меценат.

– Я полагал, что, чувствуя призвание… – смиренно было начал Миша; но покровитель быстро прервал его новым замечанием:

– Да кто же вас призывал? – и, молвив это, двинулся далее» [4]

[Закрыть]
.

Но юноша чувствовал свое призвание. Ни холодная черственность меценатов, ни совершенно ничтожные гонорары за черную работу литературного поденщика не могли заставить Кокорева свернуть с избранного им пути. От мелких статеек и заметок он стал переходить к бытовым очеркам. Круг его литературных знакомств расширился, он печатался уже в толстом журнале, в «Москвитянине», редактор-издатель которого, известный историк и публицист М.П. Погодин, обратил внимание на талантливого молодого сотрудника. С 1846 г. Кокорев стал работать в редакции «Москвитянина» в качестве секретаря.

Старик Погодин сам был сыном крепостного, сам он «вышел в люди и приобрел положение собственным трудом и упорством, но, конечно, не без искательств перед сильными мира». Был он сентиментален и в то же время необыкновенно практичен. Скупостью отличался непомерной. Кокорев за свое секретарство в редакции получал от него гроши – 15 рублей серебром, а работой был завален: на нем лежали обязанности по выпуску журнала, связь с типографией, корректура, правка статей, составление библиографических заметок и всякой мелочи для «Смеси» – отдела, в те годы необходимого в журналах. Кокорев постоянно нуждался. Его неизданные письма к Погодину полны просьбами о деньгах, о ничтожных суммах в пять– десять рублей; нередко у него не было сапог, и он униженно извинялся, что не мог поэтому быть в редакции или в типографии [5]

[Закрыть]
.

В три томика очерков и рассказов Кокорева, изданных после его смерти, включены и его мелкие журнальные статьи, которые он в течение нескольких лет поставлял для «Москвитянина» и за которые получал нищенское вознаграждение. Эти статейки, написанные по заказу, отличаются, как заметил Добролюбов, «какой-то несвойственной Кокореву размашистостью, неловким умничаньем и претензиями». «Боже мой! чего тут нет? – восклицает Добролюбов, – до чего была доведена эта свежая поэтическая натура, на что растрачивался этот оригинальный талант!» Тут «Искусство наживать деньги способом простым, приятным и доступным всякому, соч. знаменитого банкира Ротшильда», и «Девицы Ленорман Хиромантия, способ узнавать и предсказывать будущность, гадание по картам», и «Стряпуха, или Опытная кухарка» и другие произведения «кухонной литературы» (выражение Кокорева), и «Магазин всех увеселений, или Полный, подробнейший оракул и чародей славных астрономов и мудрецов», и «Бабушка-ворожея», и «Сокровенные тайны женского туалета», и «О комнатных домашних собачках», и «Новый способ истребления клопов, тараканов, мух и разных гадов, блох и мышей», и множество пустых водевилей, бездарных романов, стихов… А в отделе «Смесь» надо было острить и, забавляя читателей, рассказывать о «химической воде г-на Лоба», об «операторе для рогоносцев», о «воззвании к крысоистребителям», о поздравительных стишках трактирных и клубных швейцаров, о новом танце «мужик-полька», о мази от выпадения волос, о «значении розы» и пр. и пр.

«Какой талант, какая поэзия может сохраниться в человеке, принужденном убиваться над такими предметами? – спрашивает Добролюбов. Грустно перебирать эти заметки в собрании сочинений Кокорева. Грустно за него и горько на тех, кто его довел до таких занятий. Они не мало повредили развитию его таланта».

Говоря о грустной судьбе писателя, загубившего свой талант несвойственной ему работой на заказчиков-издателей, Добролюбов приводит слова талантливого художника, выведенного Кокоревым же в рассказе «Сибирка»: «Правду сказать, не хвастая, – если бы не городская работа, где пиши одно и то же, по известной мерке, да клади побольше ярких красок, чтобы недаром платить деньги, как толкуют покупщики; если бы не это вечное малярство да не нужда, которая часто заставляет работать на скорую руку, с грехом пополам, – можно бы написать не хуже людей, хоть в академию».

Кокореву же в силу вечной нужды постоянно приводилось заниматься главным образом этим «малярством», работой «на скорую руку». Посылая (в 1848 г.) одну из своих статей Погодину, он писал ему: «Статья – товар, я – мастеровой, которому во что бы то ни стало надобно сбыть ее».

Можно только удивляться, что, работая как мастеровой, Кокорев все же находил возможность работать и как художник и писал «не хуже людей».

Социальные корни бытовых, реалистических очерков Кокорева из народной жизни – в его положении разночинца.

«Он описывал народную жизнь, – говорит, развивая мысль Добролюбова, Венгеров, – не по наслышке, не как просвещенный наблюдатель. Он сам был непосредственный сын народа, сам на своей шкуре испытывал горе, треволнения, мелкие радости той жизни, которую выставлял в своих бесхитростных рассказцах. Оттого они так полны множества бытовых черт, которых нет у писателей, стоявших несравненно выше его по чисто художественной силе» [5a]

[Закрыть]
.

Это органическое народничество во многом спасало Кокорева от влияния идей «официальной народности», глашатаем которой был «Москвитянин» Погодина и Шевырева с их «квасным патриотизмом», противопоставлением Востока с его смиренномудрием «гнилому Западу», полным оправданием всего строя крепостнической России. «Коренными русскими чувствами», противопоставляемыми Западу, Шевырев считал: «чувство религиозное», «чувство государственного единства» и «сознание нашей народности». «Официальное представление о народности, – говорит Плеханов, – сочувственно разделявшееся большинством тогдашнего правящего класса, было представлением о народной массе, которая, отличаясь здоровьем и крепостью, – что очень полезно при ее полной лишений жизни, в то же время радует своих благодетелей терпением, кротостью, а главное – покорностью» [6]

[Закрыть]
. Классовое сознание разночинца определяло тематику очерков Кокорева, реализм его письма, глубокое чувство грусти и теплый, мягкий юмор, с которым изображал он московских мастеровых и ремесленников, разносчиков, «ванек» и лихачей, ловких половых-ярославцев, старых крепостных слуг, мелких чиновников, тесный и бедный круг мещанской жизни с его печалями и скромными радостями.

Однако воздействие «официальной народности» ощутительно в бесхитростных очерках и рассказах Кокорева. И в его героях, и в его лирических отступлениях слишком много покорности судьбе, кротости и терпения; идиллически-сентиментальный тон, в котором он иногда ведет свое повествование о жизни «работящих бедняков», проникнутых убеждением, что «нельзя бога гневить», «будь доволен малым», – в прямой зависимости от официальной народности. Добролюбов, с глубоким сочувствием относившийся к творчеству Кокорева, отметил отсутствие в нем протеста против социальной несправедливости. «Рассказы его, – писал критик, – не протест против общественной неправды, не плод мстительного раздражения; в них нет желания отравить вам несколько минут изображением житейской неправды и незаслуженных страданий. Напротив, в произведениях Кокорева есть даже какая-то попытка примирения, в них слышится тон не допроса и суда, а скорее задушевной грустной исповеди за себя и за своих братьев. Но исповедь эта наводит на вас тоскливые думы, и их не рассеивает даже оптимизм автора…»

Близость к старой редакции «Москвитянина» сказывается иногда в языке и в стиле очерков Кокорева. «Москвитянин» отвергал у либеральных писателей даже знание русского языка. В «Памятном листке», который на протяжении двух лет печатал в «Москвитянине» некий учитель Покровский, петербургские либеральные журналисты уличались в незнании русского языка и грамматики. «Этот, – по выражению Венгерова, – достойный преемник Шишкова» набрасывался на петербургских либералов за употребление таких слов, как скандальный, реставрация, комбинация и пр.; по мнению «учителя» следовало вместо «культура» говорить «возделывание», вместо «мотивировать» – «основать действие на самой природе» [7]

[Закрыть]
.

Этот консерватизм в языке, царивший в «Москвитянине», отразился и на Кокореве. Он составлял список иностранных слов, которые следует заменить словами русскими (аборигены – исконные жители, апломб – увескость, Архимедов винт – червяк, баррикады – завалы, депо – склад, пейзаж – краевид, портрет – поличие, подобень и т.п.) [8]

[Закрыть]
; в стиле сотрудника «Москвитянина» он иронизировал над словами: цивилизация, аттестация, рекомендация и т.п. (см. очерк «Публикации и вывесни»), «как будто, – писал о нем Дружинин, – жалеет о старине, когда еще не существовало промышленности, когда и без публикации язык доводил до Киева, когда были кумушки вестовщицы» [9]

[Закрыть]
.

Повторяя рассуждения «Москвитянина» о чистоте русской речи, Кокорев, конечно, не сознавал всей их консервативности, не чувствовал того, что филология «Москвитянина» является вьюажением его пеакпионной идеологии, впажпебной по существу не иностранным словам, а «новым веяниям». Но разночинец, еще не осознавший и не почувствовавший необходимости протеста против изображаемой им «житейской неправды», не мог осознать эту «неправду» и в классово чуждой ему идеологии реакционного «Москвитянина». В этом, конечно, нельзя винить Кокорева, который точно так же, как и Погодин, по определению Плеханова, «представлял собою тот период в развитии наших образованных разночинцев, когда они совсем еще не имели веры в народную самодеятельность» [10]

[Закрыть]
.

К счастью, рассуждения во вкусе Погодина и Шевырева не заполонили очерков Кокорева. Наблюдательность бытописателя-реалиста, бесхитростная простота, с которой он рисует быт и нравы московских ремесленников и мещан, отделяют его имя, как выразился Добролюбов, «от имен обычных вкладчиков “Москвитянина”, вместе с именами Островского, Писемского, Потехина».

Из этих имен – к ним необходимо добавить критика Аполлона Григорьева, поэта Л.A. Мея, этнографов П.И. Якушкина и С.В. Максимова, беллетриста Е.Э. Дрнянского и др. – составился в конце сороковых годов дружный кружок писателей, недавно выступивших в литературе. Был близок к этому кружку и Кокорев. Молодые писатели, «как планеты, кружащиеся вокруг своего солнца» [11]

[Закрыть]
, группировались вокруг Островского. Отличительным признаком кружка была, по выражению А. Григорьева, «обновленная вера в грунт, почву, народ». Не связанные традициями славянофильства и западничества писатели, составлявшие «кружок Островского», «вырабатывали свое мировоззрение, сосредоточив свое исключительное внимание на народе, его песнях, преданиях, обрядах и пр. Тут они искали нового понимания основ народной жизни, а также вдохновения и материалов для своих художественных произведений» [12]

[Закрыть]
. Однако, порвав с идеологией западников и славянофилов, отойдя от дворянских, помещичьих тем и обратившись к изображению иных социальных слоев (крестьянства, купечества, мещанства), писатели «кружка Островского» тем не менее имели нечто общее, что связывало их с «Москвитянином» Погодина, это – наивный патриотизм, любовь ко всему народному, ко всем проявлениям русской народной жизни. Достоевский назвал их «почвенниками». На основе русизма, глубокого пристрастия ко всему национальному литературная молодежь и сблизилась со стариком Погодиным. В 1851 г. кружок Островского в качестве «молодой редакции» вступил в «Москвитянин», оттеснив его прежних сотрудников, «допотопных стариков», как называл их Гоголь.

Нужно заметить, что старый и опытный журналист, каким был Погодин, привлек литературную молодежь в свой журнал не только из-за идейных соображений. Расчеты материальные в этом сближении играли не последнюю роль. Как издатель Погодин отлично понимал, что для материального успеха журнала необходимо влить «новые силы в одряхлевшую редакцию», привлечь молодых писателей, выступавших с новым словом. «Адски скупой» Погодин сумел извлечь немалые выгоды от сотрудничества с «молодой редакцией»: число подписчиков на журнал возрастало, но литературные гонорары, которые выплачивал прижимистый издатель, были самые ничтожные. Тем не менее «молодая редакция», полная горячей любви ко всему народному, дружно приступила к работе. Свежий весенний ветер зашелестел страницами старого, безнадежно реакционного «Москвитянина». Островский развертывал в своих комедиях широкие полотна из жизни купеческого Замоскворечья, Потехин, Стахович рисовали картины крестьянской жизни, Мельников-Печерский – быт раскольников. «Молодая редакция» радушно принимала в свою среду всех, кто любил народную жизнь, мог «доказать свои услуги какой-либо из отраслей народного искусства, той или иной – безразлично». К кружку примыкали беллетрист Писемский, писатель-этнограф И.И. Железнов, актеры: Пров Садовский, П.Ф. Горбунов, С.В. Васильев, художник П.М. Боклевский, скульптор Н.А. Рамазанов, композиторы и музыканты А.И. Дюбюк и Н.Г. Рубинштейн и, наконец, просто талантливые «русаки» – веселые и остроумные купцы, пересыпавшие свою речь прибаутками, певцы народных песен и «необыкновенные гитаристы». «Молодой, смелый, пьяный, но честный и блестящий дарованиями кружок» – так характеризовал его позднее в своих воспоминаниях Аполлон Григорьев, бывший вместе с Островским идейным руководителем и вдохновителем молодой редакции «Москвитянина». В этой атмосфере горячей любви ко всему народному и создавались лучшие очерки Кокорева.

Коренной москвич, бедняк-разночинец, гроши зарабатывавший литературной поденщиной, жил в замкнутом и тесном кругу столичной бедноты. «Этот круг, – пишет его биограф [13]

[Закрыть]
, – был мучением и пищею его таланта». В своих скитаниях по московским улицам Кокорев любовно наблюдал труженическую, ремесленную жизнь бедноты, мелкого мещанства. Он любил вести разговоры с разносчиками, ремесленниками, этими представителями «мелкой промышленности», с людьми неопределенного положения, толкавшимися по базарам, с бойкими половыми-ярославцами, извозчиками, с дворниками и прочим людом, совсем не чиновным и не знатным; он входил во все подробности их трудовой жизни, на базарах вслушивался в живой говор, ловил речь образную и меткую, запоминал щедро рассыпаемые «крылатые слова» и свои наблюдения заносил в записную книжку. Из этих наблюдений и вырастали его очерки, которые со временем должны были составить задуманную им книгу о Москве. В набросках планов этой книги уличная народная жизнь, быт бедноты занимает главное место. Москва дворянская, львы на воротах, помещики, балы, театры – только фон, на котором должны были развернуться картины, как тогда говорили, «простонародной жизни». Кокорев порою готов был грустить над уходящей стариною, вытесняемой промышленным «железным» веком, и записывал: «Здания много вызывают воспоминаний, преданий, но грустно вспомнить их, видя искажения переделкою: вельможные палаты – в торговые лавки…» Но это между прочим, главное – другое: улицы, народ. В свои планы Кокорев заносил:

«Зима. Наступление. Обозы на колесах. Гололедица. 2 перемены в день. Снег – солнце нашей природы. Игра в снежки. Помещики. Фонари. Съезды. Сезон. – Пошли морозы. Ваньки исправляются (прежнее бедственное положение); похлопывают рукавицами. Пошли обозы. Заковываются льды. Коньки на Чистых прудах. Горы (montagnes а la russe). Жаровни перед лавками. Игра в коровки. Сбитень. Обледенелая борода. Снежные очки. Улицы топить (т.е. раскладывать костры)… Звездное небо, снег хрустит, мелькают огни в далекой синеве, песня извозчика… – Поденщики. Кулачные бои. Святочные вопросы, как зовут, гаданье, ряженые. Елка в Охотном ряду: «У нас даром некуда девать, а господа деньги дают…»

«Святая. Звон. Яйца. Пасхи. Куличи. Телята. Гулянья. Христосование богача с нищим. Качели в предместьях. Бульвары сухи. Прогулка. Красная горка. Песни невест. 1 мая. Богомолки. Пололки. Барки. Купанье на Москве-реке… Выезд из Москвы. Переделки домов. Плотники, каменщики, мостовщики. Окна замазаны (мелом), затворены ворота…»

«Хороводы по домам, шарманка, волынка. Обезьяны… У господских ворот лакеи с балалайкою, гармонею…» [14]

[Закрыть]

Эти беглые и схематические наброски должны были развернуться в ряд красочных картин, зазвучать живой речью и составить целостную книгу о Москве. В бумагах Кокорева был найден перечень очерков и повестей, которые, вероятно, и должны были составить задуманную им книгу. Перечень этот следует привести полностью:

«Свадьба в Москве. Путешествие по трактирам. Слово и дело. Московские улицы зимою, весною, летом и осенью. Петушиный бой. – Трутень и талан. – Марьина роща (повесть). – Барышня. – Магазин, лавка и шкаф. – Прощеный день, птичка. – Очерки Замоскворечья. – Наборщик. – Светлые дни в Москве. Вербная суббота.– Ночь в Кремле. – Казовая промышленность. – Победная голова. – Буцочник. – Сиротинка. – Слуга всем.– Разносчик. – Аннушка. – Егорушка. – Наташа (рассказ). – Маленький человек. – Загородные гулянья (окрестности Москвы: Петровский парк, Архангельское. – Радуница, 1 мая, Троицын день, Кунцево, Кузьминки, Бутырки).– Травля и бои. – Монастыри (во время крестных ходов). – Гостиный двор. – Гостиницы и подворья. – Кладбища».

По одному перечню этих заглавии можно судить о том широком замысле, который Кокорев намеревался осуществить: в ряде очерков, рассказов и повестей представить все многообразие московской жизни. В одном из набросков он записал: «Город – книга: в ней можно добавлять страницы, но нельзя ни одной вырвать. Почтение к старине».

Кокорев умер, не успев осуществить свой замысел. Его очерки и рассказы – разрозненные страницы задуманной им книги о Москве. И если нет в них исчерпывающей широкой картины всего круговорота московской жизни, какую он хотел представить, то в целом ряде отдельных реалистических картин, жанровых сцен, типичных портретов, этнографически точно и вместе с тем художественно изображены люди и быт тех социальных пластов, с которыми он, бедняк-разночинец, был связан крепкими нитями. «Его рассказы и очерки, – как писал о нем Добролюбов, – выливались из души лирическим потоком… О каждом бедном ваньке, о кулаке, мастеровом он рассказывал с таким кротким и теплым чувством, как будто говорил о своем родном брате». Эта теплота чувства и робкая всепрощающая улыбка, с которой Кокорев рассказывал о трудовой жизни бедняков, ни разу не прорвались в нем законным чувством гневного протеста против их горькой участи. «Ни отчаянного стона, ни могучего проклятия, ли желчной, кроваво-оскорбляющей иронии – ни разу не вылетело из этого нежного, терпеливого сердца… Покорно склонился он перед своей судьбой и искание лучшего только и выразилось у него в этой скорбной – иногда и фальшивой, но всегда берущей за сердце – песне о жалкой бедности». То почтение к старине, о котором Кокорев упоминает в одном из своих набросков, заставляло его покорно склоняться не только перед стариной Москвы с ее легендами, преданиями и песнями, но и перед патриархальностью косного быта, учившего покорности судьбе: ты маленький человек – будь доволен малым.

Лучшим и наиболее зрелым из того, что написано Кокоревым, является его повесть «Саввушка». Он сам называл ее «задушевным своим произведением».

Эта грустная, согретая мягким юмором история жизни московского портного-бедняка, как верно заметил П.В. Анненков, вполне выражает Кокорева, «не успевшего сделать всего, что он мог сделать» [15]

[Закрыть]
. Эта повесть, в сущности, широкоразвернутый «физиологический» очерк из жизни московских ремесленников сороковых годов. Быт и нравы московской окраины, маленьких мещанских домиков, населенных беднотой, картины уличной жизни, народных гуляний и кабаков изображены и нем рукою бесхитростного художника. «Не будь повесть испорчена некоторой сентиментальностью, – писал Ап. Григорьев, – сохрани в ней автор более ровности тона и колорита, но дай в ней места некоторым утрированным положениям, она принадлежала бы к числу замечательнейших явлений литературы 1852 г.» [16]

[Закрыть]
Но сентиментальность, идиллия, которую как недостаток отметил критик, была основным свойством скромного и покорного перед судьбою Кокорева. «Идиллия у него, – как хорошо сказал Анненков, – есть дело сердца, и он сам верит в нее» [17]

[Закрыть]
. Повесть о жизни Саввушки была последним произведением Кокорева, его последней «песней о бедности».

Напряженный, скудно оплачиваемый труд литературного поденщика истощал его силы, убивал здоровье. «Люди промышленные пользовались его страстью к литературе и крайностью положения», – так писал, явно намекая на скаредность Погодина, один из московских литераторов [18]

[Закрыть]
. Чтобы обеспечить существование больного старика отца, матери и неудачника брата, Кокорев должен был работать не покладая рук и «работал чаще по заказу, чем по вдохновению», а между тем жил с семьей в лютой бедности. Он никогда не жаловался на свой горький жребий, но по исконному русскому обычаю горе свое заливал вином [19]

[Закрыть]
.

В июне 1853 г. Кокорев заболел тифом. Его свезли в Екатерининскую больницу. Слабый, истощенный организм его не мог бороться с болезнью. В воскресенье 14 июня в 8 часов вечера он умер. Умирая, в предсмертном бреду, говорил о неправильном взгляде литературы на жизнь (цит. статья Дементьева).

Теща М.П. Погодина, который в это время был за границей, выдала на похороны бескорыстного сотрудника «Москвитянина» восемнадцать рублей.

Похоронили И.Т. Кокорева на Лазаревском кладбище, так элегически описанном им в «Саввушке».

Заметка в три строки в «Московских Ведомостях» (1853, № 72), краткий некролог да беглые воспоминания В. Дементьева в «Москвитянине» – вот и все, чем откликнулся литературный мир на смерть Кокорева.

М.П. Погодин, узнавший из берлинских газет о смерти своего сотрудника, в письме в контору «Москвитянина» писал: «Несчастный! Что с ним случилось? Напишите мне подробно о его кончине. Велите отцу принести к вам все его бумаги и скажите ему, что по приезде я постараюсь устроить его положение» [20]

[Закрыть]
.

Были ли доставлены рукописи Погодину, неизвестно. Три части очерков и рассказов И.Т. Кокорева были изданы в 1858 г. в Москве не Погодиным, а сотрудником «Москвитянина», другом умершего писателя, В.А. Дементьевым. Впрочем, какое-то касательство к этому изданию имел и Погодин, в письмах к которому Дементьев оправдывается в том, что «Кокорева оригиналы все были в совершенном порядке и не у меня, а в типографии. Наборщики еще мне говорили, что оригинал затерян у них». На запрос Погодина о портрете Кокорева Дементьев отвечал, что портрета нет, но что было снято факсимиле, и в свою очередь спрашивал: не затерялось ли где и не забыли ли об нем [21] ?

В посмертное издание Кокорева вошло только то, что было им напечатано при жизни. Из неизданных рукописей издатель привел только несколько набросков, планов и программ задуманных Кокоревым очерков и рассказов из московской жизни. Может быть, он считал этот материал малоинтересным и поскупился на его опубликование, но, может быть, часть рукописей Кокорева и была им затеряна; по письмам Дементьева к Погодину видно, что был он человек безалаберный, даже год смерти своего друга в предисловии он указал неверно – 1854, вместо 1853.

Три бедно изданные томика Кокорева не надолго воскресили память о забытом писателе. Н.А. Добролюбов с горячим сочувствием отозвался о них и об их авторе в «Современнике» (1859 г., март), а затем автор «Саввушки» снова был надолго и прочно забыт.

В книге, предлагаемой вниманию читателя, даны избранные очерки и рассказы Кокорева, наиболее ярко выражающие его дарование и объединенные одной, преобладавшей в его творчестве темой: жизнь московской трудящейся бедноты.

В примечаниях (в конце текста) нами даны пояснения отдельных слов и выражений, устаревших и вышедших из обращения, а также разъяснены разного рода намеки и понятия, связанные с бытом сороковых годов. Все примечания в тексте очерков, за исключением переводов иностранных слов и выражений, принадлежат Кокореву.

[1]Полное собр. соч. Н.А. Добролюбова под ред. Е.В.Аничкова. T. V. С. 287-295. Статья «Очерки и рассказы И.Т.Кокорева».

[2]В. Дементьев. Черты из жизни Кокорева. – Москвитянин, 1853. T. IV, № 14, кн. 2; Ф. Уводин (псевдоним беллетриста-народника Ф. Д. Нефедова). Забытый писатель. – Моск. Губ. Ведомости, 1863, № 53-54.

[3]В русском биографическом словаре (том Кнаппе – Кюхельбекер) сказано, что Кокорев вышел из гимназии по недостатку средств.

[4]Очерки и рассказы П.Т. Кокорева. Ч. 1. М., 1858. С. 21-22.

[5]Письма Кокорева к Погодину хранятся в рукописном отделе Публичной библиотеки СССР им. Ленина.

[5a]С. Венгеров. – Вестн. Евр. 1886, № 2. С. 584.

[6]Г.В. Плеханов. Очерки по истории русской общественной мысли (Погодин и борьба классов). П., 1923. С. 66.

[7]С. Венгеров. – Вестн. Евр. 1886, № 2. С. 584.

[8]И.Т. Кокорев. T. III.

[9]А.В. Дружинин. Собр. соч. T. VI. П.,1865. С. 289-290.

[10]Г.В. Плеханов. Очерки по истории русской общественной мысли XIX в. П., 1923. С. 67.

[11]П. Барсуков. Жизнь и труды Погодина. T. XVIII. С. 451.

[12]О кружке Островского и молодой редакции «Москвитянина» см.: Жизнь и труды Погодина. T. XI. С. 58 и сл.; С.А. Венгеров. Молодая редакция «Москвитянина». – Вестн. Евр. 1886, N° 2; биографический очерк А. Григорьева в I т. Собр. соч. Григорьева под ред. В. Спиридонова. П., 1918; воспоминания С.В. Максимова об Островском в I ч. «Драматические соч. А.Н. Островского, Н.Я. Соловьева и П.М. Невежина», изд. «Просвещение»; статью Н.К. Щеголева в книге К.Э. Дрнянского «Записки мелкотравчатого». М., 1930.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю