Текст книги "История Европы. Том 1. Древняя Европа."

Автор книги: Александр Чубарьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 72 страниц)

Но и в этой сфере жизни уже намечались значительные изменения. К тому же прежде единая для всех римских граждан идеология и культура начинает раскалываться под действием различных социальных конфликтов.

Провозглашенная идеологами принципата Августа завершенность «миссии Рима», вечность установленных порядков, по существу, лишали людей тех коллективных целей, которые некогда давал им «римский миф», теперь ставший краеугольным камнем официальной пропаганды и все более терявший свою власть над умами, тем более что прокламированный Августом «золотой век» отнюдь не принес людям ожидаемого счастья. Напротив, несмотря на довольно значительную социальную мобильность – правда, лишь в замкнутых сословным принципом рамках, – во всех слоях общества росло чувство неуверенности в завтрашнем дне и зависимости от всякого, кто занимает более высокую ступень в социальной иерархии. Сенатор мог в любую минуту стать жертвой гнева или каприза принцепса; декурион – разориться, подвергнуться гонениям со стороны соперничающей группировки (как мы видели, их не избежал даже такой могущественный человек, как Герод Аттик), заслужить немилость наместника или какого-нибудь влиятельного императорского чиновника; «маленький человек», будь то ремесленник или крестьянин, зависел от патрона своей коллегии или от богатого соседа, поскольку считалось само собой разумеющимся, что такой «маленький человек» обязан высшему почтительностью и услужливостью. Коллегии «маленьких людей», создававшиеся с дозволения правительства, жили по уставу, составленному патроном, должны были праздновать юбилеи не только императоров, но и патрона с его домочадцами. В городах появляются даже специальные коллегии «почитателей» и «обожателей» местных видных семей. Надписи этого времени из городов и сел переполнены непомерной, гипертрофированной лестью по отношению к различным «благодетелям», патронам, чиновникам, командирам мелких воинских подразделений, как-то связанных с их городом, всадникам, сенаторам, на статуи которым народ собирал деньги. Все это порождало тягостное чувство несвободы, отчуждения, вызванного практической невозможностью приложить свои силы к какому-либо большому общему делу, тем более что люди, выдававшиеся богатством, способностями, активностью, вызывали подозрение у вышестоящих, будь то господин раба или император, боявшийся, что такой человек может стать его соперником. Принцип «срезания высоких колосьев» действовал в полной мере.

Отсюда поиски какого-то выхода, обретения хотя бы внутренней свободы и даваемого ею самоуважения. Ответы на встававшие вопросы давались разные. В первые два века среди высших и средних классов наиболее популярен был стоицизм, преследовавшийся как идеология оппозиции при Юлиях—Клавдиях и Флавиях, но ставший почти официальным при Антонинах. Виднейшими его представителями были Сенека, Эпиктет и Марк Аврелий, среднюю позицию между стоиками и киниками занимал Дион Хрисостом. Все они исходили из общих стоических положений о единстве природы и общества, связанных мировых разумом и мировой душой, эманацией которых были индивидуальные умы – логосы и души; о едином, правящем космосом законе, необходимости, познаваемой мудрым и добродетельным, о подчинении добровольно этой необходимости; об обязанности каждого исполнять свой долг перед целым, оставаясь на том месте, которое предназначила ему судьба, без ропота и попыток что-либо изменить. Но в интерпретации таких общих положений были у каждого свои особенности, обусловленные его личной судьбой, общественным положением и эпохой, в которую он жил.

Для Сенеки и Диона Хрисостома большое значение имел вопрос о господстве и подчинении как в масштабах фамилии, так и в масштабах государства, что в конечном счете сводилось к вопросу о том, каким должен быть «хороший» император, поскольку наличие императора уже признавалось необходимым. Тот же вопрос занимал и других деятелей того времени: Светония, давшего в своих биографиях цезарей образы как «тиранов», так и положительных правителей; Плиния Младшего, обрисовавшего в «Панегирике» Траяну этого императора как идеал, во всем противоположный «тирану». С точки зрения кругов, к которым они принадлежали, «хороший» принцепс должен подчиняться им же установленным законам, как Юпитер, дав закон космосу, его соблюдает; он не должен требовать неумеренного восхваления, отнимать у граждан их собственность, он обязан считаться с сенатом и вообще с «лучшими», людьми, не действовать своевольно, неустанно трудиться на общую пользу граждан, обязанных ему за это преданностью, благоговейным почтением как воплощению души республики, близкому богам.

Эпиктет, бывший раб жестокого господина – отпущенника Нерона Эпафродита, высланный при Домициане и возвращенный Антонинами, основное внимание уделял не качествам правителя, а поведению подчиненного, что делало его близким народной идеологии и крайним киникам. Для него путь к свободе лежал в полном отказе от всех материальных благ, привязанностей, желаний, так как человек становится рабом того, кто может дать ему или отнять у него то, чего он желает. Внешнее – имущество, тело, жизнь – подчинено господину или тирану, и не следует оспаривать их право распоряжаться этим внешним. Но истинная сущность человека, его разум и душа не подчинены никому, суждениями его не может управлять никто, и никто не может помешать ему быть добродетельным, а значит, свободным и счастливым. Для Эпиктета большую роль играет представление о верховном боге, Зевсе, стоящем выше всех земных владык. Человек, ощутивший себя его сыном, будет свободнее, чем сенатор или даже сам цезарь, вечно мучимые какими-нибудь неудовлетворенными желаниями внешних благ.

Этот поворот от внешнего к внутреннему стал одной из самых характерных черт идеологии той эпохи. Он сказался в праве, все более склонявшемся к предпочтению воли действию, смысла букве. Намерение человека стало важнее его фактического поступка: он мог убить и не считаться убийцей, если убить не хотел; раб, даже не убежав, мог считаться беглым, если имел намерение бежать; в завещаниях старались выяснить волю завещателя, в законах – волю законодателя. В религии основной упор делался уже не на соблюдение обрядов, а на душевную чистоту. Всеобщей становится вера в бессмертие души, и уже не нормы становятся источником этики, а добродетельная, предписанная религией жизнь, наградой за которую будет посмертное блаженство в кругу богов. Надежда, что покойный и сам станет богом за хорошую и честную жизнь, постоянно выражается в стихотворных и прозаических эпитафиях, в изображениях на гробницах. Отвращение от внешних, материальных благ как путь к духовной свободе привело к культу бедности: в эпитафиях даже довольно зажиточные люди пишут, что были бедны, а Апулей в «Апологии», отвечая своему противнику Эмилиану, обвинявшему его в бедности, говорит, обращаясь к проконсулу, что такое мог сказать лишь абсолютный невежда, просвещенный же проконсул умеет ценить и уважать бедность. В ставших в это время популярными греческих романах герой и героиня, обычно наделенные необычайной красотой и добродетелью, претерпевают многочисленные бедствия, думая, что любимый или любимая погибли, вступают в брак или связь с другим, но, поскольку душой они верны своей любви, этот внешний факт их не порочит. А когда они попадают в рабство или в плен к жестокому властителю (обычно это персидский царь или сатрап), они доказывают им, что, будучи рабами и пленниками, но оставаясь в душе свободными эллинами, они выше своих поработителей, порочных и жадных до материальных благ, а потому несвободных. Дальше всего в этом плане заходили крайние киники, которых Лукиан и Апулей, не чуждые умеренному кинизму, называли «беглыми рабами», «сапожниками», «трактирщиками». Их идеалом был Диоген, и они выступали с проповедями отказа от всех благ и ценностей обычной жизни, уважения к семье, власти отца, отечественным святыням, поносили богачей и самого императора, призывали порвать со всеми существующими нормами или даже покончить жизнь самоубийством, как то сделал знаменитый Перегрин Протей, сжегший себя во время Олимпийских игр, осмеянный Лукианом, но, по словам Авла Геллия, бывший человеком добродетельным и ученым.

Последним стоиком Рима был император Марк Аврелий. В его сочинении «К самому себе»^[23] особенно подчеркивается мысль о невозможности что-либо изменить и исправить в мире. Все и всегда остается неизменным, люди всегда были, есть и будут льстецами, лгунами, своекорыстными. Что же остается среди этого хаоса? Только служение своему Гению, самоусовершенствование, добродетель. Но такая добродетель, не имевшая никакой точки приложения, не дававшая никакой цели в жизни потому, что даже обязательное для стоиков служение человечеству теряло смысл, раз это человечество столь неизменно порочно и несчастно, не могла уже никого вдохновить. Лукиан, неоднократно высмеивая стоиков, тративших долгие годы на изучение философии, чтобы «войти в полис мудрецов», а затем терпевших неудачу и горькое разочарование, выражал тем самым общее настроение. Оно отразилось и в возрожденном Секстом Эмпириком, врачом по профессии, скептицизме. В своих трудах он последовательно опровергает все существовавшие философские системы и лежавшие в их основе науки, начиная от математики и кончая историей и этикой, на том основании, что они основываются или на авторитетах (а таких авторитетов много, и они разноречивы), или на недоказуемых аксиомах и смешении причин и следствий, или же они не основаны на наблюдении и методе, как врачебное искусство и другие полезные для жизни знания, почему лучше всего отказаться от всяких суждений и жить просто, по заветам предков и законам государства.

Но такое решение не могло быть принято теми, кто лихорадочно искал выхода из духовного кризиса, вызванного крушением «римского мифа» со всеми вытекающими последствиями. По мере упадка стоицизма популярность приобретает приспособленный к новым условиям платонизм. Платониками были Плутарх, Апулей, Альбин, Нумений, находившиеся также под влиянием пифагорейства. Для них характерен в той или иной форме дуализм: признание высшего, единого бога, не соприкасающегося с миром, и другого, низшего, занятого делами мира и соприкасающегося с носителем зла – материей, созданной «злой душой», отпавшей от высшего мира, мира идей. Бог действует через множество посредников, подобно тому как цезарь действует через своих подчиненных. Первый из них – Логос, затем идут божества светил, герои, добрые и злые демоны, души людей, которые после смерти в зависимости от порочной или добродетельной жизни могут перевоплотиться в животных, либо стать демонами и героями, или даже богами. Высшей целью человека считалось познание верховного бога и приобщение к нему через посредство интеллекта. Большое значение платоники того времени придавали астрологии, магии, учениям восточных мудрецов – брахманов, египетских жрецов, магов.

Если для стоиков бог был хотя и высшей, но все же органической частью мира, так что в мире не могло произойти ничего несогласного с природой, «сверхъестественного», то платоники выводили бога за его пределы, что открывало путь к противопоставлению бога и мира, естественного и сверхъестественного. С вульгаризированным платонизмом повсюду распространяется вера в чудеса, привидения, вампиров, а также растет популярность посвящения в мистерии Диониса, Исиды и Осириса, Митры и др. Надеялись, что посвящения сразу откроют тайны богов и мира без долгого пути науки, предлагавшегося стоиками.

Вообще наука продолжала процветать только в Александрии. В других частях империи интерес к ней замирал, ибо она перестала служить основной задаче философии – сделать людей хорошими гражданами, добродетельными и счастливыми. Сенека – последний, кто пытался связать науку с философией, написав свои «Изыскания о природе». Эпиктет уже утверждал, что книги и рассуждения о науке ни к чему не ведут и помочь человеку не могут. Тем более наука не требовалась для посвящений в мистерии или для приобретших распространение сочинений, в которых автор сообщал то, что ему якобы непосредственно открыл бог (наиболее известны из них Герметические трактаты, приписывавшиеся египетскому Тоту, названному Гермесом Трисмегистом). Бесцельность и тоска введенной в определенные рамки повседневности порождали также болезненную страсть ко всему чудесному, поражающему воображение. Уже в поэме Лукана «Фарсалия» множество детальных описаний ужасов битв, страшных знамений, отвратительной колдуньи, заклинаниями оживляющей мертвеца, чтобы тот предсказал судьбу Сексту Помпею. Его современник, автор трактата «О возвышенном» считает, что надо описывать не обыденное, а потрясающее, «не ручей, а океан».

Множатся сочинения о путешествиях в неведомые страны, а если судить по пародии Лукиана «Правдивая история», то – и на Луну, и на Солнце, населенные странными существами. На описание дальних стран не оказывали влияния более или менее точно характеризующие реальный мир сочинения географов или составленные для мореплавателей и путешественников «Периплы» и «Итинерарии». Независимо от них Индия всегда должна была выглядеть как страна чудес, у варваров – господствовать простая, неиспорченная жизнь, не знающая имущественного неравенства, рабов, царей. Вместо научных трактатов люди предпочитали сборники рассказов (например, Элиана) об удивительных явлениях природы, уме животных, обычаях и изречениях восточных царей, греческих мудрецов, римских героев. Отчасти в этом ряду стоят и знаменитые «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, где основное внимание уделено моральному облику героев, их изречениям, анекдотам из их жизни.

Среди широких трудящихся масс, рабов и свободных, складывалась своя идеология протеста против официальной пропаганды и официальных ценностей. Высоко ценились труд, объединявший маленькие кружки друзей, в противоположность официальным коллегиям, доброе отношение к друзьям, всегдашняя готовность им помочь, с ними поделиться, такие отличные от официальных добродетели, как простодушие, кротость, милосердие, способность прощать врагу. Почитались боги-труженики, как Геракл, ставший богом за свои вечные труды на пользу людей, божества земли и особенно не имевший официального культа Сильван, изображавшийся в одежде крестьянина, защитник работников, хранитель нерушимой межи, усадьбы, растений. Ему посвящено огромное количество надписей, поставленных «вследствие сна» или «видения» с благодарностью за освобождение от рабства, болезни, благополучное возвращение из путешествия. Для его культа беднота и рабы создавали коллегии, строили на свой счет и своим трудом святилища, приносили посильные дары. Вместе с тем эти простонародные боги – по определению высших классов, «чернь земных богов» – были в глазах своих почитателей великими и могучими космическими демиургами, подобными Зевсу Эпиктета, стоявшими выше земных владык, и, как Геракл и Сильван (тоже, по одной версии, человек, сын раба), примерами для подражания тем, кто надеялся заслужить посмертный апофеоз. Этот более или менее осознанный протест против официальной идеологии, отвращение от мира богатых и знатных в условиях, когда последние всячески старались подчинить себе рабов и «маленьких людей» не только материально, но и морально, являлся своеобразной формой классовой борьбы, медленно, но верно подтачивавшей устои «вечного Рима» и всего его строя.

На этот же период приходится распространение и на Западе христианства, наиболее полно отвечавшего чаяниям и умонастроению «маленьких людей». Оно обращалось к бедным и обездоленным, провозгласив тезис «Не трудящийся да не ест», отвергало мудрость, считавшуюся высшими классами непременным условием добродетели, и проповедовало простодушие, кротость, милосердие, которые так ценились простыми людьми. Оно санкционировало духовный уход от мира зла, порока, насилия и впервые решилось отвергнуть основную ценность тогдашнего мира – императорский культ. И, что очень важно, оно дало своим адептам новый миф взамен утратившего свое значение «римского мифа» и новые цели: коллективные – достижение царства божьего на земле – и индивидуальные – обретение загробного блаженства в раю. Люди снова обретали идею, ради которой, как им казалось, стоит жить, бороться и погибать.

Сперва христианство распространялось лишь в среде низших классов городов. В Рим и Италию оно проникло уже в середине I в. Затем оно постепенно начало проникать и в крупнейшие города Запада, в среду интеллигенции, муниципальных слоев и даже высшей знати. Но появление в христианских общинах таких новых элементов не могло не отразиться на учении. Множились разные секты, дававшие каждая свою интерпретацию основным положениям христианства; стали делаться попытки найти компромисс с властями: в христианских «Апологиях» доказывалось, что христиане – самые верные подданные императора и самые полезные для империи люди. Со своей стороны философы, ранее не обращавшие внимания на христианство, начинают с ним полемизировать: появляются антихристианские сочинения, например Цельса, опровергавшего сперва иудаизм, затем, по его мнению, близкое к нему христианство, которое он квалифицировал примерно так же, как Лукиан и Апулей проповеди крайних киников, т.е. как вздор, проповедуемый невеждами и пригодный только для простонародья. Изменялась и структура христианских общин. Епископы, раньше занимавшие скромную должность управляющих имуществом общины (первые римские епископы были рабского происхождения), постепенно становятся руководителями общин, требуют, чтобы рядовые члены считались с их авторитетом, изгоняя инакомыслящих как еретиков, противодействуют первоначально царившей в общинах демократии.

Все названные явления в социально-экономической, политической и духовной жизни империи Антонинов знаменовали наступление общего кризиса во всех этих областях.

Глава XV

ПЛЕМЕННОЙ МИР ЕВРОПЫ ДО ЭПОХИ ПОЗДНЕЙ ИМПЕРИИ

1. ГЕРМАНСКИЕ ПЛЕМЕНА И СОЮЗЫ ПЛЕМЕН

Проблема происхождения германских племен чрезвычайно сложна. Их ранняя история еще менее ясна, чем история их соседей – кельтов. Дело прежде всего в том, что германцы намного позже кельтов попали в поле зрения античной письменной традиции, и, следовательно, у нас гораздо меньше возможностей увязать археологический материал с более или менее достоверными сообщениями древних авторов.

Если кельтские племена уже в V в. до н.э. обратили на себя внимание греков, то подробные описания германцев появились лишь через несколько столетий. Правда, в IV в. Пифей (его сведениями во II-I вв. пользовались Посидоний, Полибий и другие авторы) отмечал, что во время своего путешествия столкнулся на юго-восточном побережье Северного моря с племенем тевтонов, но этим, собственно, вся информация и исчерпывается; о более раннем времени и других районах германского мира письменные источники не сообщают ничего. Таким образом, для данного периода единственным источником становится археология.

Чем ближе к рубежу нашей эры, тем более полными и компетентными источниками мы располагаем. Грозное нашествие кимвров и тевтонов (114-101 гг.), встревожившее саму Италию, отразилось в сочинениях Посидония, Тита Ливия и других авторов. Однако лишь в I в. до н.э. появляются сочинения, авторы которых непосредственно знакомы с жизнью германских племен. Юлий Цезарь, сражавшийся в Галлии против свева Ариовиста, совершил затем походы за Рейн (ставший потом границей империи) и включил в свои «Записки» ряд сведений о быте и культуре германских племен. Достаточно надежной информацией пользовался греческий географ Страбон, а также – во II в.н.э. – Птолемей, располагавший важными и не дошедшими до нашего времени источниками. Среди них – обширное описание германских войн I в.н.э., принадлежащее Плинию Старшему. В конце 40-х годов I в.н.э. Плиний служил в войсках, расположенных вдоль германской границы, и лично принимал участие в походах против племен хавков и фризов. Рассказ об этих событиях сохранился лишь в извлечениях более поздних латинских авторов, однако «Естественная история» Плиния также включает немало сведений о германцах, особенно ценных благодаря хорошей осведомленности автора.

Не меньшее значение имеет посвященное Германии сочинение Тацита (конец I в.н.э.). Тацит не был в германских землях, но имел возможность пользоваться рядом важных письменных источников, а также многое почерпнул из рассказов посещавших эти края торговцев и военных. Повествование Тацита не столь объективно: оно содержит немало выпадов против разлагающейся римской аристократии, которой противопоставляются германцы с их якобы чистыми и неиспорченными нравами. Тем не менее приводимые Тацитом конкретные факты, по общему мнению, вполне достоверны – из них выстраивается цельная картина расселения германских племен, их обычаев и культуры.

Как же соотносили античные авторы германцев с другими, известными с более раннего времени народами, в частности с кельтами? Этноним «германцы» (этимология его пока еще остается неясной) впервые встречается в начале I в. до н.э. у Посидония. Его употребляет Фронтин, говоря о восстании рабов в 72 г. до н.э. Из более поздних употреблений этого этнонима (Цезарь, Саллюстий) можно заключить, что он в большинстве случаев соответствовал греческому Keltoi в отличие от Galatai, иными словами, обозначал племена, селившиеся за Рейном ближе к районам Эльбы, причем не вполне четко отграничивал их от левобережных, преимущественно кельтских, народов. И это не случайно. Уже первое столкновение Цезаря с войсками Ариовиста показало, что этнический состав подвластных последнему народов весьма сложен. Rex Germanorum (титул, данный Ариовисту сенатом в 59 г. до н.э.) выступает не только во главе свевов и гарудов, но и в союзе с секванами, а также некоторыми племенами, бывшими ранее в зависимости от эдуев. Через некоторое время Цезарь сталкивается с вторжением в Галлию племен узипетов и тенктеров, которые под давлением свевов желали занять принадлежащие левобережным менапиям земли. Цезарь дает понять, что эти племена могли быть мирно приглашены на левобережные территории, тем не менее, поскольку пришли они с правого берега Рейна, он не может называть их иначе, как германцами.

Более поздние римские авторы, в частности Тацит, тоже колебались, когда речь шла о прирейнских народах, и отдавали себе отчет в том, что этноним «германцы» сравнительно недавнего происхождения. Тацит прямо пишет о том, что германцами поначалу называлось лишь небольшое племя и лишь «недавно» стали обозначать целый конгломерат народов.

Смешение представлений о кельтах и германцах видно и на примере обитавших на северо-востоке Галлии племен белгов. Цезарь сообщает в «Записках», что они с гордостью называли себя потомками германцев, и в то же время приводит слова некоего Амбиорикса (V, 27), который, оправдываясь в своем участии в антиримских действиях, говорит, что галлам трудно отказать другим галлам, когда речь идет об общей свободе. Эти и ряд других моментов заставляли многих исследователей прийти к выводу, что этноним «германцы» явно кельтского происхождения и первоначально принадлежал какому-то прирейнскому кельтскому племени. Лишь потом, по их мнению, галлы стали называть так всех своих соседей с правого берега Рейна, этническую близость к которым они прекрасно осознавали. Подобные соображения вовсе не безосновательны, однако, безусловно, неверно отрицать за германцами этого и более раннего времени какую-либо этническую самостоятельность вообще. Подобный подход, по сути дела, является абсолютизацией исторически понятного взгляда некоторых античных авторов.

В работах, где говорится о проникновении римлян в прирейнские области, стало общим местом утверждение, что проведенная по Рейну (а затем по лимесу – укрепленной полосе, тянувшейся от Кёльна почти до Регенсбурга) граница между галлами и германцами является совершенно искусственной. В доказательство приводились высказывания самих римлян. Это утверждение верно только отчасти, и проверить его можно, лишь опираясь на данные лингвистики и археологии.

Прежде всего, следует напомнить, что районы Южной Германии между Рейном и Дунаем были весьма вероятной прародиной кельтских народов, многие из которых продолжали занимать эту территорию и в значительно более позднее время. Анализ топонимов показывает, что названия кельтского происхождения составляют абсолютное большинство из тех, что зарегистрированы на огромной территории, которая в форме неправильного треугольника простирается от современного Кёльна до Богемии, получившей название от кельтского племени бойев. Граница кельтского ареала проходит где-то по району Тюрингии. Неудивительно, что когда на эти исконно кельтские области стали проникать первые германские племена, с некоторыми из которых столкнулись потом римляне, то взаимовлияния между кельтами и германцами имели место в самых разных сферах культуры, языка и обычаев. Кроме того, как это часто бывало в древности, легко могли составляться временные военные союзы из представителей разных этносов. Все это не могло не вводить в заблуждение античных писателей.

Археологические материалы, отражающие более далекое прошлое, дают возможность увидеть, было ли такое положение характерно для до-письменной древности. Границы археологических культур позволяют выявить водораздел между разными типами памятников (для эпохи конца гальштатта), проходящий примерно по долине реки Зале. Определяющим признаком является здесь погребальный обряд: к западу и юго-западу от этой условной границы преобладают могильники с трупоположением, к северо-востоку – с трупосожжением. В начале латенского времени, когда характер кельтской материальной культуры был уже резко очерчен, можно проследить распространение ряда вещей в направлении с запада на восток. Чем дальше в этом направлении, тем количество кельтских вещей в могильниках становится все меньше и тем заметнее изменяется характер местной культуры: керамика становится все более грубой, все чаще она выполнена без применения гончарного круга. Средиземноморский импорт постепенно практически исчезает, но зато появляются новые типы вещей, нехарактерные для латенской культуры. Это особенно заметно в нижнем течении Рейна, начиная от района Кёльна, где на правобережье памятники латенской культуры чрезвычайно редки. Зато эта область является крайней границей распространения мечей особого типа, характерных для тех областей, которые римляне позже называли Germania Magna.

В конце латенского времени появляется еще один совершенно четкий признак, позволяющий подтвердить упомянутую границу, – распространение оппидумов, во всех случаях принадлежавших кельтскому населению. Зона оппидумов почти совпадает и с зоной распространения кельтских монет. Таким образом, можно утверждать, что область вызревания и распространения латенской культуры была достаточно явно отграничена от районов Северной Европы – прародины германцев.

К какому времени относятся этногенез и формирование диалектальной общности германских племен? Ответить на этот вопрос, опираясь на данные одной археологии, затруднительно. Как представляется ныне наиболее вероятным, сложение прагерманского этнического и языкового субстрата (восходящего к индоевропейской общности) можно отнести к периоду около 1000 г. до н.э. В его сложении на севере Европы принимали участие культура курганных погребений и перекрывшая ее затем культура полей погребальных урн. По мнению большинства ученых, к VIII-VI вв. образование германской этнической и языковой группы было завершено. Первой археологической культурой, достаточно надежно связываемой с германскими племенами, считается ясторфская, начало которой относят приблизительно к 750 г. до н.э.

Проследить историю германских племен, начиная с этого времени, практически невозможно. Приходится опираться на сведения Цезаря, Плиния и Тацита, лишь предположительно восстанавливая более раннюю историю некоторых племен и племенных объединений, но при этом нельзя забывать, что германские племена не оставались постоянно такими же, какими были в глубокой древности.

Германские племена принято делить на три основные группы: северогерманские, западногерманские и восточногерманские. Этим группам соответствуют основные диалектные ареалы германских языков. Западногерманское объединение племен, в свою очередь, делится на три группы, названия которых приводятся у Плиния и Тацита: истевоны, ингвеоны и эрминоны. Первые обитали в районах Рейна и Везера, вторые – у североморского побережья и третьи – у Эльбы. Среди эрминонов Плиний (IV, 99) перечисляет свевов, эрмундуров, хаттов, херусков, а среди ингвеонов названы кимвры, тевтоны и хавки.

Кроме этих трех групп западных германцев, Плиний выделяет вандалов (т.е. восточных германцев), перечисляя здесь бургундионов, варинов, харинов и гутонов, а также пятую группу – пеукинов и бастарнов. Германское происхождение последних, правда, не доказано и сегодня, но, во всяком случае, эти племена, появившиеся в конце III в. до н.э. в придунайских степях, уже ушли со своей родины. В другом месте «Естественной истории» (IV, 96) Плиний говорит и о скандинавских гиллевионах, которые, по его сведениям, насчитывают до 500 племен.

Тацит в «Германии» тоже дает трехчленную, несколько иную по форме, но по существу близкую к Плиниевой, классификацию известных ему племен. У океана помещает он ингвеонов, «средними» называет он эрминонов и «остальными» – истевонов. Среди этих «остальных» западных племен Тацит перечисляет батавов, маттиаков, хаттов, танктеров, бруктеров, хамавов, хазуариев и пр. Эрминонов Тацит считает целиком свевскими племенами; более того, он специально не выделяет северную и восточную группы германцев, ибо и их относит к свевам, но живущим «за горами». На востоке называются лугии, готоны, ругии и лемовии, а в Скандинавии – лишь свионы. Различие между двумя схемами племен заключается в том, что у Плиния хатты и херуски относятся к эрминонам, а у Тацита первые оказываются среди истевонов, а вторые среди ингвеонов.

Кроме списка германских племен, приведенного в гл.46 «Германии», в другом месте (гл.2) Тацит приводит легенду самих германцев о происхождении трех основных групп западногерманских племен. Старинные песни германцев (которые, по Тациту, заменяют им предания и летописи) воспевают рожденного землей бога Туистона и его сына Манна, от имен трех сыновей которого получили названия ингвеоны, истевоны и эрминоны. Начальный элемент ing– хорошо известен как из античных, так и из более поздних источников – он входил во многие имена германских вождей, а также в обозначение великого скандинавского бога Фрейра (Yngwi-Freyr – Ингви=господин). Ermin или irmin означает «высокий»; этот эпитет применялся к германскому богу войны – Ermin-Teuz. Начальный элемент этнонима третьей группы западногерманских племен менее ясен, возможно, он имеет отношение к богу Водану.