355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Минчин » Факультет патологии » Текст книги (страница 2)
Факультет патологии
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 11:48

Текст книги "Факультет патологии"


Автор книги: Александр Минчин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Началась лекция. Я никогда еще не сидел на лекции, клянусь, и не представлял, что там буду делать я; и вообще – для чего лекция. Ну, я знал для чего экзамены: чтобы их сдать. Перейти на следующий курс и учиться дальше, тогда никто не приставал к тебе. Но ходить на лекцию – это считалось моветоном, чем-то позорным и ужасным, вроде как тупостью. Или явным признаком страха перед представителями деканата. Поэтому – я даже не задумывался.

Все стало тихо. Как раз в этот момент и появилась девочка Ира и, подойдя ко мне, села возле, совсем рядом. Это был исторический момент. Но только позже я пойму насколько.

– Тебя зовут Саша? – Да.

– А ты мне очень понравился.

– Спасибо, это приятно.

– В тебе что-то есть очень такое… что мне нравится, я не знаю, как высказать.

– Да?..

– Я тебя еще раньше заметила, когда ты на другом курсе учился. Ты приходил несколько раз в библиотеку, у меня там подружка работала.

И тут я вспомнил и улыбнулся.

– Чему ты улыбаешься, я что-то не то сказала?

– Так, чисто нервное, – ответил я.

– Ой, мне нравится это выражение, можно я его буду употреблять?

– Конечно.

Она прикидывалась немного восторженной девочкой: юной и наивной. А может, и правда такой была. Интересно, она спала уже с кем-нибудь или нет, подумал я, хотя мне это было совсем не интересно, так как где живешь, там не ср…ь – святая заповедь.

Она вынула из пачки сигарету и закурила.

Я не знал, что она курит, и удивился немного. С виду она казалась совсем непорочная, нежная и мотыльковая.

– У меня есть фирменные, хочешь? – Я достал красный коробок.

– Ой, «Мальборо», это мои любимые.

Она взяла и выбросила начатую. Я достал зажигалку, озаряя кончик сигареты, которую держала ее рука.

– А чем ты занимаешься, Саша?

– Ничем, учусь. Она улыбнулась.

– А кроме этого?

– Дома бываю.

– И все? – Я понимал, что это ей не интересно. – А у тебя есть девочки?

– Конечно.

– Много?

– Когда как.

– А сейчас как? – и не стала ждать ответа. – А какие тебе нравятся?

– Разные.

– А я?..

Саша замялся. Она засмеялась:

– Ты не смущайся, – и ласково взглянула на меня.

– Почему, ты хорошая девочка, но… где живешь, там ведешь себя по-другому.

– Поэтому…

– Поэтому, какая бы ты ни была, ты будешь для меня девочка Ира, которая учится со мной на факультете.

Уж не предлагается ли она, мелькнуло у меня и тут же погасло, слишком она невинно выглядела. (О, это была еще та актриса!)

– А они тебя любят?

– Кто? – не понял я.

– Твои девочки.

– Не знаю. Я не спрашивал.

– А я бы любила. – Она зовуще улыбнулась.

– Да?..

– Ага, очень.

– А ты умеешь это хорошо делать?

– Ты научишь…

– Откуда ты знаешь, что я умею.

– Так мне кажется… у меня предчувствие. – Она провела языком и зажгла нижнюю губу блеском.

Я подумал…

– А как же твой мальчик?

– У меня нету мальчика.

Дальше я задал вопрос и спросил самого себя: ну, дебил, все выяснил, зачем тебе это надо? Ответить я себе не ответил, но если бы ответил, то скорее всего – шутил. Но, наверно, это приятно, когда еще одна и без всяких усилий, совсем без старания.

– Так как? – Она ждала.

– Нет, я импотент, – пошутил я.

– Боже, как интересно! Никогда не касалась импотента.

Однако она не такая наивная, а я-то думал, что это был блеф с таблетками и реклама: позерство подрастающего девичьего поколения.

– Можно я тебя коснусь? – продолжает она.

Я не успел ответить ответа, да она и не ждала, как она «коснулась», приникнув поцелуем к моей щеке. У нее были мягкие губы…

Потом она взяла быстро мою руку и, сказав, «положи вот сюда», положила ее на свою грудь. Однако интересный новый курс попался! Тут я ответил:

– Видишь ли, Ира, я думаю здесь не совсем то место, где мне надо класть руки куда бы то ни было – на тебя. Как тебе кажется?

– А какая разница? – наивно спросила она. – Все равно все на лекции и никому отсюда не видно.

Только это и была разница…

– Ты считаешь, это единственная причина? Я себе напоминал старого занудного старика.

– А еще какая? – Она смотрела на меня расширенными глазами и очень наивно.

Я засмеялся, не выдержав:

– Ир, перестань, ты же умная, наверно, девочка.

– Ну, могу же я хоть раз обольстить мужчину. Тем более пока его нет.

– Кого его? – не понял я.

– Юстинова, он считает, что это невозможно.

– А при чем здесь он?

– Как при чем, мы с ним встречаемся, ты разве не знал?

– ?

– Я живу с ним ровно с седьмого ноября, праздника, прошлого года.

Вот тебе и нежная, мотыльковая – изящно наивная девочка.

– Как это? – наверное, все-таки глупо спросил я.

– Очень просто, – ответила она. – Он в меня вставляет и вынимает; когда слезает. А я после этого уже три аборта сделала.

– Почему же ты не предохраняешься?

– Сначала я не знала, я ведь маленькая девочка, наивная была, потом таблеток достать не могла, а Юстинов говорил, что ничего страшного, не умрешь, еще аборт сделаешь – все бабы рождены для этого. Это правда, Саш?

– Как тебе сказать… – Мне стало почему-то ее жалко.

– Ты к своим девочкам тоже так относишься?

– Нет, они никогда не делали абортов от меня, я их предохраняю.

– А откуда ты знаешь как, я не могла ни узнать, ни понять, ведь у нас же никакой литературы нет. Все запрещено и запретно.

И правда, ужас, подумал я, кого волнуют женщины в этом государстве.

– У меня родители врачи, и все братья, и тети, и дяди, кроме меня. Да и читал я много в медицинских книгах у отца, интересно было. Вообще, гинекология когда-то моим коньком была.

– Вот, поэтому я и хотела с тобой… я правильно чувствовала. А ты мне расскажешь что-нибудь, научишь?

– Конечно. Мне тебя жалко, так нельзя. – И подумал – три «чистки» в ее возрасте.

– Это что. Когда я второй аборт делала, он бил меня ногами в живот и орал, чтобы я убиралась и не мешала, – ему надоела моя тошнота. Правда, деньги на врача дал.

– Почему же ты с ним встречаешься до сих пор?

– Не знаю, в нем что-то есть, да и вместе учимся. Ты же не хочешь со мной встречаться?

Мне было это не понятно. Что Боб, что она. Я пошутил:

– У тебя уже есть любимый.

– Да какой он любимый, так просто, никого другого больше нет…

Она затянулась, и что-то взрослое глянуло в ней, совсем не юное и не нежное, и мне почему-то показалось – воздастся ему и очень сильно. (Но даже я не представлял, как и – насколько. Тогда.)

Прозвенел звонок, кончилась первая половина. Лекции обычно шли в две половины и с одним перерывом между ними. Называли их парами, и в день было по три пары, и в каждой паре я уже сказал, что было. Лекции (были еще и семинарские занятия) вели обычно профессора или доценты, иным не разрешалось. Многие из них написали книги и учебники, по которым мы учились либо частично занимались, изучая. Господи, какая тоска, и как можно вообще учебники писать – от них же серой, беспросветной, безнадежно убитой (в молодости) жизнью пахнет.

К Ире впорхнули ее подружки, и она сразу стала меня с ними знакомить, представляя:

– Вот, новый мальчик, будет с нами учиться. К нам подошла одна приятная девочка в голубом платье и представилась:

– Лиля Уланова.

Я назвал себя, и Ирка сразу затараторила:

– Лилька, представляешь, у него родители врачи, и он все знает о противозачаточных средствах. И всех гинекологических делах – сейчас он нам расскажет, обязательно (и она мечтательно закатила глаза)!

Я обалдел. «Лилька» присела с другой сторо-ны, они насели на меня, и я сдался. Вдвоем они выкурили пачку моих сигарет, безмолвствуя, отгоняли всех, кто приближался, не подпуская, говоря, что важный разговор, – и полтора часа я им рассказывал, как предохраняться. После этого мы перешли к позициям, и еще час разговор шел о постели и о том, как…

– Ну, ты даешь, – Лиля смотрела на меня с восхищением во все глаза, – откуда ты все знаешь?! – Ирка смотрела на меня, как на собственное открытие. И была горда.

Я не понимал, как этого можно не знать, хотя что-либо разузнать у нас действительно было трудно или невозможно. Всё скрывают.

– Вот бы мне такого, – помыслила она.

– Я ему уже предлагала, да он не хочет, – сказала Ира с огорчением.

Мне нравилось, как они разбирали, решая, меня.

– Как так не хочет? – казалось, обалдела Лилька.

– Ну, говорит, что ему учиться с нами и этого не надо.

– Что значит не хочет, – даже привстала Лиля, – да мы его сейчас быстро, поехали ко мне домой, Ирка!

Как будто я не присутствовал. Это мне нравилось еще больше.

– Ладно, Лиль, успокойся, – сказала Ира, – мы будем друзьями, да, Саш?

Она решала справедливо: если не ей, то и никому не должно достаться.

– Конечно, – улыбнувшись, ответил я.

– Ты в какую группу пойдешь, Саша? – спрашивают меня они. – Иди к нам, в пятую, а то у нас ни одного мальчика! Ладно?

– И того, другого мальчика тоже зови, – говорит Ирка.

– Тебе что, одного мало? Она загадочно улыбнулась.

– Пожалуйста…

– А где все остальные?

– Ты их имеешь в виду? – Да.

– В других группах. Я подумал.

– Тогда согласен, – сказал я.

– Ура! – закричала Ирка и поцеловала меня. Как своего.

– И я хочу, – сказала Лиля и сделала то же самое. – У-у, приятно-то как.

Вторая лекция приближалась к концу, и до конца оставалось немного.

– Девоньки, вы, конечно, ценители большие, но мне кажется, здесь не совсем подходящее место, чтобы этим заниматься. – Я повторялся.

(Я, правда, никогда в институте не целовался. И не представлял, что такое возможно. Но то, что делали в этом институте, и особенно на этом курсе, то смешно было даже упоминать о каких-то поцелуях… Таких пустяках.)

– Да подумаешь, мелочи какие! Это же просто шутки, игра!

Они сказали обе, сразу в два голоса. Их игры забавны, а забавы игривы, подумал я.

Позже в деканате меня записывают в пятую группу, в которой учится Ира.

– Ну как тебе учится на новом курсе, Саша? – спрашивает Зинаида, инспектор-секретарша.

– Прекрасно, Зинаида Витальевна, просто чудесно.

– Смотри учись только. А то маму твою было жалко, когда она здесь плакала.

Я выхожу, дверь сама закрывается. У нас на редкость человечный деканат. Я серьезно.

Немного позже, когда вечер опустился наземь, и замешалась в нем, как в объятиях, темнота, я иду по Плющихе; это моя любимейшая улица, здесь когда-то я начинал. То, что называется становиться мужчиной… И она была центром для меня, это была моя Москва – Плющиха. Вдруг сзади слышу:

– Эй, парень, на «Мускат» не хватает, подкинь, пожалуйста, – с ним еще двое.

Памятуя папины часы (в порту Архангельска), я отдаю им двадцать копеек, последние, оставшиеся в кармане. У меня нет сил сейчас драться и доказывать правоту и справедливость в этом мире. (К чему? Что это изменит, два новых шрама по бокам моего лица – мне достаточно и одного, большого, у самого подбородка.) И бороться против отрицательного. Мне хочется думать, я устал, я хочу идти, и чтобы никто не мешался.

Они, спасибкая, исчезают. Эх, Плющиха, Плющиха, через три года ты все та же.

Дверь открывает мне папа.

– Ну, сынок, как поучился? – Он идейный, но хороший у меня. Обычно я не люблю идейных, они все гнилые.

– Отлично, – говорю я.

Однако его это, видимо, не удовлетворяет: однозначность моего ответа.

– Садись кушать. Завтра опять занятия? Ему доставляет явное удовольствие говорить о моих занятиях. От одного разговора о которых – тошнит меня. Выворачивая!

– Да, и так еще четыре года! Представляешь, пап, во что ты меня вогнал!

Он улыбается.

Что такое наш институт, здание, в котором мы учимся?

Оно состоит из трех этажей, а в центре всего здания громадная пустота. Как бы выемка. Внизу на большой площадке стоит памятник Троцкому, а верх этой пустоты центра здания упирается в крышу, она вся – из прозрачных мозаик стекла сделана. Здание это было построено еще в конце прошлого века. И чем оно, кому только не служило! И пансион благородных девиц был, и Ленин, и гимназические курсы, и так далее. Ленин здесь со своей подружкой Крупской выступали. Они тогда еще молодые были и только целовалися. А вот, интересно, смогла бы Ирка с Лениным целоваться? А почему бы и нет, со мной же смогла. Хотя я и не Ленин. (Но ведь ей же хороший мужик нужен, она говорит. А от него не попадал никто никогда.) (Далее – оказывается: от него тоже попадали.) Но я отвлекся. Вечно я отвлекаюсь.

На первом этаже, полукругом вокруг площади, идут служебные и официальные заведения: ректорат, партком, комком, деканат нашего факультета, канцелярия, спецотдел (это милое заведение я позже опишу), два туалета, мои любимейшие места для времяпрепровождения; с другой стороны буфет и небольшая столовая. А также три больших аудитории, уходящих вверх на три этажа и дверями сходящие вниз, прямо к площади, где стоит фигура бесценного Троцкого, его памятника ей, – фигуре. О памятнике надо уточнить. В центре института, на площади, стоял памятник Ленину в обнимку с Троцким, однако институт не назвали им. Ленина – почему-то победил Троцкий.

На втором этаже находились кафедры литератур, библиотека и читальный зал, но не было туалета. На третьем – деканат исторического факультета (мы менялись сменами каждый год: кто с утра, кто с обеда) и кафедры русского языка – там тоже не было туалета. И каждый раз, это был ужас, приходилось бегать вниз с верхнего этажа на нижний, в туалет, – и я считал это безобразием, уму непостижимым упущением и просто возмущался. Но здание было построено в конце прошлого века, и в нем еще когда-то выступали Ленин, Крупск…, а, это уже говорил я.

Тогда туалетами мало пользовались…

В них не было необходимости такой, как сегодня. Другие потребности были.

Внизу, сразу как заходишь в институт, находится раздевалка, газетный киоск, в ларечке газированная вода (с вечно старящимися старинно-задубелыми сырниками и ватрушками, с прогнившим кремом пирожными), отсюда же виднеется дверь в буфет, где воровала Марья Ивановна, но о ней позже. Это и есть наш институт.

Вообще, как я попал сюда – меня перевели из другого, провинциального института, в этот. А до этого папа заплатил кому-то, кому надо (очень трудно было осуществить правила перевода без этого). Ах, да что я говорю, разве у нас это возможно, ну, молчу тогда. (Хотя он-то не молчал, он вечно мне тыкал: я за твой перевод восемьсот рублей отдал. Большое дело, думал я. Тебе хочется из меня учителя, то ли какое-то подобие ученого сделать. А за свои капризы или причуды надо расплачиваться.) Но вам, наверно, опять ничего не понятно: я же говорил, что у меня все перекручено, то ли закручено, папа говорит, чтобы я посмотрел на шнур нашего телефона, если я хочу знать, что у меня в голове делается, – то же самое. Шнур весь узлами закрученными перекручивается. Весь запутан, он говорит, как моя голова.

Мало-помалу я стал втягиваться в распорядок и даже приходить на занятия. Раз в неделю, примерно; когда Ирка тянула, заклинала и говорила, что это необходимо, а то потом преподаватель не поставит зачет. Я подозреваю, она скучала, когда сидела одна. Мы располагались с ней вместе, и уже весь курс знал, что мы с ней большие друзья, и все украдкой поглядывали на Юстинова. Он же на каждом углу говорил, что на Ирку никто не позарится, а Ланин тем более. Ланин это я, зовут меня Саша. Я не любил, когда меня называли по фамилии, но он это делал постоянно. Ирка не отлипа-М от меня ни на шаг, она ходила со мной в буфет, I и дела рядом на семинаре, шла в читальный зал, р. иве что только в туалет со мной не ходила, – в который надо было бегать вниз с третьего этажа. Кощунство просто, хотя здание было построено в прошлом веке… хотя об этом говорил уже я. Перемены она проводила только со мной, и об этой странной дружбе болтала уже половина факульте. Не знаю, какие чувства она хотела вызвать у Юстинова, то ли довызвать, как я догадывался, но и к ней относился без всяких наигранностей, искренне, и мне казалось, что она хорошая девочка. Группа сама была своеобразная. (Ирка же была мой путеводитель по ней, рассказывая все и О всех.) В ней были все девушки и только один парень Пянушко. Жирный, педерастичного типа, урод. Был еще какой-то вьетнамец, усыновленный большой кроватью Революции – Москвой (так как колыбелью был Ленинград), его родители делали компереворот во Вьетнаме и в нем же и растворились бесследно, он их засосал – такое случается иногда, и переворот в водоворот превращается. Но к моему появлению вьетнамец водоворот-ных родителей исчез. И никто не знал куда, но больше он не появлялся. Видимо, после того, как исчезли его родители, широкой «койке» не стало нужно, чтобы вьетнамец лежал на ней за счет государства.

Итак – был мужчина Пянушко, остальные все особи были женского пола. Пянушко был громадный, толстый и рыхлый, в очках, вечно плюющийся, когда говорил, в тебя, который никогда ничего толком не знал, но вечно брал авторитетом своего жирного естества и апломбом безапелляционного утверждения. При этом он запинался, когда отвечал, так как волновался, и его никто не дослушивал обычно до конца. Последнему поводу он был очень рад и переставал волноваться.

Девки в большинстве своем были уродские и почти все девственные. По-моему, это самое страшное, что может быть в женщине, – девственная плева. Когда-то я этого не понимал, теперь понимаю: побившись, помучившись. А раньше мне только это и нравилось. Идиотом был, наверно.

К моменту моего прихода в группу только одна Ирка уже переспала, а остальные еще и не пробовали. По крайней мере, так утверждала Ирка, она была этим обстоятельством очень горда. Хотя была еще староста группы, взрослая баба, но о ней особая история. А, да, и еще две птички: Светочка и Мариночка, не девственного лика, но Ирка их как конкуренток не расценивала, они были гораздо взрослее всех остальных, а она брала в расчет девочек своего возраста, поступивших в институт с первого захода. Кстати, для меня до сих пор загадка, как Светка и Маринка поступили в институт (ну, я-то знаю, как я…), которая никогда уже не отгадается, в свои двадцать четыре года, когда все уже кончают обучаться. Итак, Ирка была единственная юная женщина, и вся группа знала историю ее грехопадения, и помимо этого: сколько раз в день она живет с Юстиновым, где она это делает, когда, как, на чем, что куда вставляется и вынимается, что откуда вытекает, проистекает и втекает. Короче, она любила, чтобы знали всё, она была публичная актриса, и ей нужна была публика. Я этого не понимал, но ей это нравилось, всей группе тоже. И все спрашивали ее, что же будет теперь, когда появился я. Она говорила, что ничего не будет, что Саша – мой лучший друг.

Саша – это я. Я был страшно рад, что она облекала меня этим высоким доверием, то ли полномочием.

Группа встретила меня неплохо, и только ждали, когда первое слово скажу я. (Потому что вначале было слово, и по нему судилась голова. Потом все поменялось…) Я же пока упорно отмалчивался. И только наблюдал.

Большая часть группы была бесцветна, и до пятого курса мне вообще никак не могла запомниться. Удивительно похожие лица (где же та прекрасная эпоха? что это за порождения, кто у них родители и в какие браки они вступали, не думая, на каких помойках рождали рождаемое? хотя я сам далеко не красавец, спешу успокоить вас и признаться, если у вас с помойками тоже что-то связанное…)

Было достаточно отличниц. Было несколько просто ленивых девочек, не хотящих заниматься и даже думать или напрягаться, или даже делать это напрягание, и было пару просто откровенных тупиц, я бы сказал, дур от рождения или прирожденных дур. Но тех вообще никто не трогал, их и не следовало трогать, потому что это было бесполезное дело, от них ничего нельзя было добиться, кроме потерянного времени. Была такая сказка.

Как и предполагалось, скоро в группе главным баламутом стал я. И одни меня любили за это (я любил много говорить, спорить с преподавателями, судачить, калякать – то есть попросту тянуть время до звонка; часто меня заряжали минут на сорок, чтобы я удерживал в беседе преподавателя, давая другим безопасно отсидеться до конца, и я легко это делал). Другие – ненавидели, – в первый год, в основном отличницы, так как им хотелось, оказывается, получать знания, а я им мешал со своими разговорами. Или как они называли: болтовней. Но потом и они смирились, и на третьем курсе жили мы душа в душу. Например, они готовили один семинар и тогда просили, чтобы я не «выступал», на другом они брали передышку (им это тоже понравилось), и тогда выступал я. И работал один, до звонка.

Едва звенит звонок, все быстро рассаживаются по своим местам и ждут преподавателя. У нас была ненормальная группа, самая лучшая на всем курсе, и угораздило меня в нее попасть. (Я никогда не был хорошим студентом.) Ирка вечно меня в г…о какое-нибудь затаскивала. Лишь бы ей скучно не было. Но к друзьям я относился свято (это еще с Кавказа), и для Ирки делал все, что бы она ни попросила. Вообще наша пара была загадка, секрет, слюна, толк, мысль, поиск, тема всего факультета, так как с Юстиновым она по-прежнему спала. А со мной дружила. И не собиралась, видимо, бросать этим делом заниматься, я про Юстинова.

О моей группе. Однако и в ней были свои цветочки.

Прежде всего в группе я сошелся, конечно, с женщинами, так как девушки меня мало интересовали, – они были молоды, глупы, и главный вопрос, который волновал их, касательно жизненного бытия – был: кому они отдадут свою девственность, которая на хрен никому не была нужна. (Я исходил из того – если до сих пор не взяли. Потому что были и такие, что после взятия ее – оставались девушками. Не верите? Гм… ) И где это случится в первый раз. У женщин этих проблем не было, они уже всё отдали, и это их не волновало. Отдавать им уже было больше нечего. И весь мир не крутился у них вокруг этого вопроса. И с ними легче, и я бы сказал: интересней было общаться. Поэтому сначала я подружился со Светкой и Маринкой, которым приходилось примерно по двадцать пять на брата, хотя Маринка (она очень лгливая и малиновая была, трудно перевести значение этого слова, но оно к ней сказочно подходило) говорила, что ей двадцать два, хотя ей, по-моему, так двадцать два было, как я ух – а уши видел однажды: ей, поди, за тридцать перевалило – это была еще та акула, но затаенная, скрытая Гольфстримом института. Светка, та ничего не скрывала и не утаивала. Даже то, что сокровенного имела, – всем давала… Светка была куколка, очень изящная, ласковая и женственная – расцветшая женщина. И что она делала среди них – непонятно, она этого тоже не понимала. Светка мне понравилась, от нее веяло чем-то чистым, прекрасным и ласково блудным. Она, кстати, всем нравилась. В отличие от Маринки, которая не нравилась никому, но по этому поводу очень не страдала, у нее была Светка. Маринка, мягко выражаясь, была толстая блядь, с вечно перенапудренным лицом коровы и всегда играла под невин-ницу переросшего возраста. А о невинности там может идти речь, как о девственности Варвары из «Разгрома» Фадеева. Но тут другая мотивация имелась, и она была еще та громила. Мотором в "том тандеме являлась, конечно, Маринка. Все свое время, как рассказала мне Светка, кроме института, они проводили в ресторанах и на квартирах. Маринка знала, что Светка привлекательная, красивая девочка и на нее западают особи мужского пола. Благодаря ей она снимала мужиков, раскручивала их (такси, вино, конфеты, подарки и так далее), как правило, брала по двое, чтобы и для себя (она это дело любила), и каждый надеялся, что ему достанется Светка… Но кому-то доставалась Маринка, Светочка же была послушным исполнителем и ложилась с тем, с кем ей говорила та. Как маленькая послушница. Но она не была маленькая… И много знала, эта Светочка. На третьем курсе она будет просить меня спасти ее от Маринки, так как та «ее очень развращала». Но несмотря на мои титанические усилия будущего в будущем, так ничего и не изменится. Она будет продолжать отдаваться всем, на кого ей укажет Маринка.

Но они еще не были бляди, тем более Светочка: она была «жертва» – (чужого, но похотливого разума). Вернее, Маринка была, но тоже не полная, а в удовольствие. Я бы это назвал: приближение к блядям.

А теперь о настоящей… О нашей старосте с ее необыкновенной историей. Ирка мне все, конечно, в деталях рассказала. Как путеводитель и путеводствующий.

Люба Городуля происходила родом из Брянска. Она была старше всех нас, и – из города Брянска ее выдворили за проституцию. Вроде даже в паспорте у нее стояла какая-то отметка. Об этом случае. Это был редкий случай, то, что она заслужила. Только паспорт она этот никому не показывала. Она приехала в Москву и, чтобы что-то делать (помимо блядства), поступила в институт, чтобы заниматься. Как она поступила в институт – это тоже загадка, которая останется неразгаданной, хотя, если поковыряться, то все быстро разгадывается… Родители ей ничем не помогали, это естественно, и занималась она тем, что буквально продавала свое тело посредством полового акта, или канцелярским языком, акта полового – с которого и жила: она спала с «фирмой», но не порядочной, а черно-африканской: с неграми, арабами, метисами, мулатами и даже с угандцем. (Хотя при чем здесь «и даже», угандец же он нормальный и ему тоже хочется е…) Почему Люба черными занималась (ладно уж белыми, это куда ни шло – прилично и порядочно) – они платили хорошо, потому что им – как никому – тоже очень хотелось, а цветным у нас в Москве не уделяли должного внимания. Никакого. А Люба, приехавшая из Брянска, была умная и уделяла. Они платили валютой, она ее потом перепродавала, и плюс: у них в их странах было засилие американских товаров, которые Люба, не смущаясь, брала и даже просто просила или как-то выуживала, в виде подарков. Будь то мужское или женское, безразлично, одно на себя, другое на продажу. Или своим мальчикам, русским, которых она держала для души и отдыха тела. Черных она органически не переваривала.

Мальчиков к тому же она кормила, чтобы они не были голодные и всегда были для ее тела наготове, то ли готовые, уж как она больше хотела.

И это была наша староста – ее назначили за возраст, солидность и примерно зрелое поведение. (Я не знаю, что тут учитывалось – зрелое половое поведение или зрелость, не показывающая этого поведения.)

На курс она всегда приходила скромно одетая, в какой-то деревенской кофточке и юбке домашнего кроя. И жутко ненавидела, когда с ней заводили разговор на темы – женщина, менструация, наружные половые органы и так далее, – она вечно себя девушкой выставляла. Но там сиська, вертикально торчащая, бедра, как у призового арабского скакуна, и оскал – выдавали такое, что многое для знающего глаза могли рассказать. Оскал, я вам скажу, был такой, что ни у каких блядей, никогда в жизни не видел я!

Итак, это называлось: Люба бомбила иностранцев. Мне было очень любопытно узнать, откуда Ирка все это вызнала и проведала. Такое не каждому рассказывается… И Ирка рассказала (она вообще первые годы ничего не скрывала, пока Юстинов не научил), что еще на первом курсе они поехали в Ленинград группой, на три дня на зимние каникулы. Ой, что было!

Люба вечно исчезала куда-то, а все девочки были вместе (Светка с Маринкой не ездили, у них в Москве работы хватало). И вот один раз, когда все спали, Ирка почему-то долго не спала. Ночью поздно вернулась Городуля откуда-то, вся в жопу пьяная, по свидетельству очевидца, и села к ней на кровать. Ее койка первая у двери стояла – а свет падал из коридора. И тут очевидица увидела и спрашивает:

– Люба, а что это у тебя вся юбка белыми пятнами заляпана?

– Да финн, дурак, не донес до рта. Всю юбку спермой своей закапал – избрызгался.

Ирка говорит:

– Я еще тогда маленькая была, ничего не пробовала – (она колоссально прикидывалась, когда хотела) – и не понимала, и говорю: как же это так, Любочка?

Она смеется.

– Ты чего, – говорит, – Ир, не понимаешь. Хотел в рот дать, да я его раньше вымучила, «красные дни» у меня, вот и не успел донести до рта. Юбку жалко – всю испачкал.

Я обалдела и не поверила, я думала, она девушка, ну, тут она мне всю свою историю по пьянке и рассказала. А я ей говорю:

– Люб, а почему ты только с иностранцами?

– А чего с нашего сапога возьмешь, его самого кормить надо.

Она это понимала, Люба Городуля, наша староста.

Ко мне она относилась поначалу неплохо. Я ей сначала вроде понравился, пока не трогал ее женские начала, она этого панически боялась, терпеть не могла и везде вставляла, что она – девушка, и не пробовала еще мальчика, и вообще не понимает, как этим можно заниматься. Она, наверно, не понимала, как этим можно заниматься бесплатно?! Потом мне пригрозила, что если я буду ее подкалывать «женщиной», то она будет отмечать мое «кобелиное» отсутствие на лекциях (так и сказала), а не было меня постоянно. И я оставил ее в покое и согласился, что она – девушка. И мы стали почти что друзья.

Боб же, когда меня встречал, спрашивал:

– Как ваша блядь?.. Я отвечал:

– Которая?

– Городуля.

Откуда он это узнал, было непонятно, но можно было догадаться. Хотя почему я должен был отвечать за всех блядей нашего курса (как она, что они и чем занимаются) – это мне все равно было непонятно.

Пронаблюдав за ней два месяца, я пришел к выводу, что она, кстати, одна из немногих (если не единственная) ходила на все занятия, чтобы о ней никто плохого не подумал. (И уж если она не приходила и говорили, что Люба Городуля больна, она была, правда, больна.) Люба хотела, чтобы все ее в стенах института считали хорошей, и очень для этого старалась. Всячески.

Например, она никогда не приводила к себе мужика в комнату общежития (хотя по немыслимым законам природы – жила одна), а хотелось, потому что иногда в номер к нему идти тоже не могла. Так как он «фирма» и черный (ну, хорошо, смуглый), а она белая – и могла попасться; в парке все делала, а в общежитие не приводила. Трудно ей деньги зарабатывались, бедная девочка, но она старалась.

Вот Люба была уже блядь (а не приближение к ним) законченная.

Со Светкой и Маринкой у нее были хорошие отношения, солидарные. Кстати, впоследствии Маринка оказалась тоже неплохая девочка, в результате:

«Все бляди будут в гости к нам!»

Вроде – с женской половиной в нашей группе я разобрался. Девичья была постна и неинтересна, как вяленый финик или арбуз.

Итак, вся наша группа была четко подразделена: на девушек и на блядей. И посредине был я. И рядом со мной была Ирка, юная женщина.

В общем, это был еще тот курсик. И моя группа на нем была особая. И она приобретала свою особенность еще потому, что в нее пришел я. Не блядь, но и не девушка.

Помимо такой большой группы, как студенты, в институте, как ни странно, существовала еще одна, такая группа, как преподаватели. Она была, жила и существовала, причем активно, среди нас и – над нами. Эта группа была меньше по количеству, но гораздо разнообразней по качественному составу. И каких там только маразматиков, придурков и отклоненных не было, и каждый со своими заходами, заездами, причудами, придурями, претензиями, вывихами и завихрениями.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю