Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Саня почувствовал, как у него горят уши, и начал очень внимательно укладывать стамески по гнёздам, хотя они и так лежали правильно.

– Да ну, – сказал он. – Я санитар.

– Ага, – сказала Марина. – Санитар.

Она перешла к следующему столику.

Саня закрыл ящик, застегнул куртку и сунул руку в карман, проверяя ключи.

Пальцы наткнулись на свёрток.

Крафтовая бумага смялась за эти дни по углам, бечёвка держалась. Он вытащил свёрток, положил на раскрытую ладонь и постоял какое-то время.

Момента опять не было.

Сегодня она уехала, вернётся вечером усталая, а подходить с этим к человеку, который весь день ездил по чужим квартирам, глупо. Завтра тоже найдётся причина. Он это понимал и всё равно убрал свёрток обратно в карман.

Марина видела этот жест целиком.

Она ничего не спросила.

* * *

Второй участок я взял на боку, ниже первого.

Зверь вёл себя спокойнее, чем вчера. Он не вздрогнул на иглу, лежал так, как лежит пациент, который на второй раз уже знает порядок действий.

Первый участок выглядел прилично.

Мокнущее ушло, обе точки нагноения подсохли, краснота осталась по краю. Мазь работала, и значит, можно было идти дальше, по участку в день, не рискуя обвалить ему теплообмен.

Ксюши рядом не было, зверя мне придерживала Смолина. Халат она сменила на карантинный ещё в коридоре, натянула перчатки, не дожидаясь напоминания.

– Значит, ты убегал, – сказал я ему вслух, когда она вышла за стерильными салфетками.

Глава 14

Говорить с ним словами было бессмысленно. Он их не различал и ответить не мог. Сделал я это потому, что человек, который работает молча, начинает додумывать.

Волна пришла в ответ на интонацию.

Она была слабее ночной и глуше, но собрана из того же самого. Темнота, спешка, и надо уходить.

Я отложил машинку и сел на пол.

Названия тому, что я собирался сделать, не было. Проверка на раздражитель, только подавал я его себе, а смотрел на зверя.

Сначала я подумал о еде, о миске с тёплой кашей, которую он вчера вылизал дочиста.

Фон не изменился.

Потом о Ксюше, о том, как она садится на пол и говорит своим голосом с придыханиями.

Фон стал ровнее и чуть теплее.

Дальше пошли грелки, лампа, повёрнутая в потолок, запертая дверь, за которой тихо.

Ничего.

Тогда я вызвал в памяти вчерашний холл. Приличное пальто, аккуратную стрижку, телефон, повёрнутый экраном к себе, и голос, который обещал заплатить любые деньги.

Волна ударила так, что я упёрся ладонью в пол.

Испуг я снимал с полусотни зверей в этой комнате и знаю, как он устроен, короткая вспышка, за ней спад и настороженность. Здесь спада не было. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать.

Я закрылся и посидел, пока не выровнялось дыхание.

Мшистый лежал, вытянув морду на лапы, и смотрел на меня.

– Понял, – сказал я.

Выводы я расставил в том порядке, в каком они годились для протокола.

Зверь бежал от человека, который вчера стоял в моём холле, называл его Графом и четыре раза заходил на то, чтобы забрать его домой сегодня же. Под мхом рубец от фиксатора, который носили месяцами, запись в реестре сделана на ту же фамилию.

По отдельности ни одно из этого ничего не доказывает. Вместе они складываются в картину, которую я обязан подтвердить или разрушить, и на это у меня есть тринадцать дней карантина.

Смолина вернулась с салфетками и остановилась в дверях, потому что я всё ещё сидел на полу.

– Что? – спросила она.

– Когда он приедет за зверем, я хочу, чтобы в холле в этот момент стояли двое, – сказал я. – Кроме меня.

– Он приедет через две недели.

– Он приедет раньше, – помотал головой я. – Такие приезжают раньше срока, чтобы посмотреть, не переменилось ли настроение.

Смолина положила салфетки на столик.

– Камеры пишут всегда, – сказала она.

– Знаю, – сказал я. – Поэтому мне и нужны двое рядом. Запись показывает, кто что сделал, но не показывает, кто что понял. Если он начнёт говорить лишнее, я хочу, чтобы это слышали живые люди, которых потом можно позвать.

– Тогда одним из двоих буду я, – сказала Смолина.

Я не стал спорить.

Из всех, кто у меня есть, она одна умеет стоять в углу и запоминать разговор дословно, и её показания в любой инстанции весят больше моих, потому что за ней двенадцать лет Синдиката, а за мной год работы и подозрительно молодое лицо.

* * *

Тамара Ивановна приехала на такси и вошла в холл, обеими руками прижимая переноску к животу.

Любовь Степановна завела карту с торжественным видом.

Она достала новый бланк вместо распечатанного на обороте, взяла хорошую ручку и переспросила отчество дважды. Платный первичный приём по записи за последние недели у нас случался нечасто.

Старушка была маленькая, в вязаной кофте под пальто, и переноску на стол поставила очень осторожно.

– Открывайте, – указал я. – Доставать я его сам не буду.

Она откинула крышку.

Тапок сидел, вжавшись в дальний угол переноски, и не пошевелился. Войлочный сурок восьми лет, размером с крупного кота, с плотным серым покровом, который у здорового зверя лежит ровными валиками. Валики были на месте, и на этом хорошее кончалось.

– Он теперь всегда так, – сказала Тамара Ивановна.

Я подставил ладонь ко входу и стал ждать, через полминуты он вышел сам, потому что деваться было некуда.

Осмотр занял несколько минут.

Подушечки были сбиты до крови на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Так стирает лапы зверь, который шёл долго по твёрдому и не останавливался. Кожа на загривке при щипке расправлялась медленно, дёсны были бледные и сухие.

– Обезвоживание, – сказал я. – Он много прошёл и после этого почти не пил.

– Он и не ест толком, – сказала Тамара Ивановна.

– Это исправляется, – сказал я. – Лапы заживут за неделю, капельницу поставим сегодня, дома будете мазать и надевать на ночь носки. Физически с ним ничего страшного не произошло.

Она сидела на краешке стула и смотрела на меня.

– А голова? – спросила она.

Вот здесь начиналось то, ради чего она приехала.

– Расскажите ещё раз, – сказал я. – Как он вернулся.

– Скрёбся в дверь, – сказала Тамара Ивановна. – Я открыла, он вошёл и прошел мимо меня. Мимо. Он у меня восемь лет спит в ногах. А тут прошёл в ванную и залез за стиральную машинку, там щель у стены. И сидит.

– А ушёл он во сколько? – спросил я.

– В два, – сказала она. – Я на часы посмотрела.

– А вернулся когда? – спросил я.

– Так я опять на часы глядела, – сказала Тамара Ивановна. – Двадцать минут пятого. Я думала, всё, не придёт.

– Сколько уже сидит? – спросил я.

– Со вчерашнего дня, – сказала она. – Я его зову, а он не отзывается. Я ему миску туда ставлю, он ест, когда я выйду. Я туда фонариком посветила, а он весь дрожит. Он же уже старый. Я думала, он меня забыл.

Голос у неё держался ровно до последнего слова, а на нём она замолчала и стала смотреть в сторону.

Я приоткрылся.

От зверя шёл ровный сплошной шум испуга, без адреса и картинки.

Дальше я сделал то же, что в изоляторе. Подумал о старушке в вязаной кофте, о её руках на переноске.

Шум не усилился и не ослаб, и вот это как раз было важно, хозяйка не проходила у зверя ни по одной графе. Ни угроза, ни спасение. Она просто не участвовала в том, что с ним произошло.

– Он вас не забыл, – сказал я.

– Так, а что тогда? – спросила она.

– Он не помнит эти часы, – сказал я. – Вышел из дома, шёл, пришёл в себя неизвестно где, и между этими двумя точками у него ничего нет. Вас он не боится. Он боится того места в собственной голове, где должно лежать, что с ним было, и где пусто.

Тамара Ивановна помолчала.

– Как контузия, – сказала она.

– Похоже, – кивнул я.

– У меня муж такой пришёл, – сказала она. – Потом отпустило через полгода.

Я записал это в карту отдельной строкой, потому что она сказала точнее, чем сказал бы я.

– Что мне делать? – спросила она.

– Обрабатывать лапы два раза в день, я распишу, – сказал я. – Из щели за машинкой не вытаскивать, он сейчас выбрал себе единственное место, где ему не страшно, отнимать его нельзя.

– Так он там и останется, – сказала она.

– Не останется, – сказал я. – Отнесите туда его лежанку, поставьте так, чтобы он мог на неё лечь, не выходя из щели. Миску поставьте рядом, воду тоже. И сидите сами в ванной.

– Как это сидеть? – она не поняла.

– На табуретке, – сказал я. – С вязанием, по часу утром и вечером. Молча, не зовя его и не заглядывая за машинку. Пусть привыкнет, что вы рядом и ничего от него не хотите. Он выйдет сам, скорее всего ночью.

Она записывала за мной огрызком карандаша и дважды переспросила про мазь.

Капельницу мы поставили тут же. Зверь лежал под ней смирно, Тамара Ивановна всё это время держала палец у него на загривке, не гладя, просто касаясь.

Расплачивалась она у стойки.

Сумма вышла полная, с осмотром, инфузией и препаратами, и Любовь Степановна выбила чек и отсчитала сдачу.

Скидку я не сделал.

Было мгновение, когда я чуть не сказал Любе про пенсионный тариф, но я придержал. Пожилой человек, которому в такой ситуации срезают половину счёта, слышит одно, зверь безнадёжен, и врач не берёт денег за то, чего всё равно не будет. Я это видел в прошлой жизни столько раз, что научился останавливаться.

Полный счёт означает, лечим, будет результат, а в четверг на перевязку.

– В четверг, – сказал я ей на прощание. – И позвоните раньше, если он выйдет сам.

– Позвоню, – сказала Тамара Ивановна.

Она уехала, я вернулся в ординаторскую и записал на полях карты то, что имело значение.

Зверь поднялся в два часа ночи, на семнадцать минут раньше Паскаля. Встал он около трёх, как и все, то есть туда шёл примерно час, а обратно добирался почти полтора, потому что шёл уже сам, уставший и не по прямой.

* * *

Дверь на Гражданке открыли на второй звонок.

Мужчина был лет тридцати пяти, помятый, в свитере с растянутым воротом. В правой руке он держал телефон.

– Из клиники? – спросил он. – Заходите. Роман.

– Ксения, – отозвалась Ксюша.

В квартире было прибрано и пусто. На кухне стояла кружка с недопитым чаем, а в коридоре у стены стояли две миски и лежанка с продавленной серединой.

– Он здесь спал? – спросила Ксюша.

– Всегда, – сказал Роман. – Я ему в комнату таскал, а он обратно в коридор.

Ксюша достала блокнот и стала записывать. Место лежанки, стена справа от двери, окно кухни на ту сторону двора.

– Он дверь сам открывает? – спросила она.

– Сам, – сказал Роман. – Внутреннюю лапой поддевает, я замок так и не поменял. Подъездная тоже не закрывается второй год.

– Вы спали? – спросила она.

– Спал, – сказал он. – Проснулся, а его нет.

– Откуда вы знаете, когда он вышел? – спросила Ксюша.

Роман сел за стол и повернул к ней телефон.

– Камера пишет, – сказал он. – Я у соседа выпросил.

На записи был серый мутный подъезд снаружи. Дверь приоткрылась, из щели выбралось приземистое тело, спустилось по ступенькам, не задержавшись ни на одной, и пошло по двору.

Ксюша смотрела и держала палец над кнопкой.

Зверь шёл ровно.

Он не обнюхал ни один куст, не свернул к машинам, не притормозил у мусорных баков, возле которых тормозит любой зверь. Он прошёл двор по прямой, мимо детской площадки, и вышел в арку.

– Куда это? – спросила Ксюша.

– На Пискарёвский, – сказал Роман. – Через арку и всё, прямо. Он туда никогда не ходил, мы всегда в другую сторону гуляли, там сквер.

– То есть он пошёл на север.

– На север, – сказал он.

Ксюша отмотала запись, посмотрела ещё дважды и записала отдельной строкой, что зверь ни разу не оглянулся на дверь.

Про предыдущие сутки Роман сказал, что всё было как всегда. Ел, гулял вечером, спал.

– У меня всё, – сказала Ксюша и закрыла блокнот.

Она встала, Роман встал вместе с ней, и в коридоре, уже у двери, он вдруг посмотрел на неё так, что она остановилась.

– Скажите, – сказал он. – Есть шанс?

Ксюша молчала.

Она умела говорить с людьми, у которых зверь на столе, и с теми, у кого зверя уже нет. Ни одной фразы она сейчас произнести не могла, потому что этот человек вторые сутки спал одетым и держал телефон в руке на случай звонка.

– Я не знаю, – ответила она. – Правда не знаю. Мы такого раньше не видели.

Роман кивнул.

– Но мы этим занимаемся, – решительно добавила Ксюша. – Прямо сейчас. И если мы найдём хоть что-то, я сама вам позвоню, в любое время.

Роман закрыл за ней дверь.

Вниз по лестнице Ксюша шла быстро, повторяя про себя цифры номера одну за другой, потому что пока считаешь цифры, лицо держится.

* * *

Вернулась она к семи, карта к этому времени была развёрнута на столе в смотровой.

Стояло на ней то же, что и вчера. Наша клиника с двумя метками, красной и синей, потому что отсюда ушли двое. Пустырь. Зелёный пунктир, которым Ксюша отметила, откуда вышел Мшистый. Днём я добавил ещё одну метку, квартиру Пахомова.

Собрались все. Смолина, Денисов, Ксюша, Саня, приехавший из кафе с ящиком и не успевший занести его в подсобку. Любовь Степановна принесла чайник, поставила его на подоконник и осталась в дверях. Феликс слушал с антресоли в коридоре, не показываясь. Пуховик лёг под стол.

С полки спустился Паскаль и подошёл к столу сам, впервые с той ночи. Он влез на угол карты, посмотрел на метки обоими глазами и остался сидеть.

– Дописывай, – сказал я. – Две новые.

Ксюша взяла маркеры и поставила Тамару Ивановну за парком, а следом Гражданку, и от неё провела линию строго на север, по записи с домофона.

– А эта чья? – спросила она, показав на новую метку.

– Пахомова, – сказал я. – И здесь оговорка. Адрес взят из бланка, который он заполнял у нас. Улицу он на середине зачеркнул и вписал другую, номер дома поставил не сразу. Я этой точке не верю.

– Тогда убираем? – спросила она.

– Держим, – сказал я. – И помним, что она может стоять не там. Убрать её мы всегда успеем, а если она окажется настоящей и мы её не нанесли, мы потеряем день.

Мы встали над картой.

– Сначала время, – сказал я. – Все, кто снялся с места в последнюю ночь, сделали это в один и тот же час. Паскаль у нас, зверь на Гражданке, сурок за парком. Разница между ними считается минутами, и это уже не совпадение.

– А Мшистый? – спросил Саня.

– Со слов хозяина, той же ночью, – сказал я. – Хозяину я не верю, но здесь ему врать незачем, он это сказал, еще не поняв, о чём мы спрашиваем.

– А Нюша? – спросила Ксюша.

– Нюша выпадает, – сказал я. – Другое утро, время суток, другая длительность. Её мы держим отдельной строкой и в общий ряд не суём.

Денисов записывал.

– Дальше выключение, – сказал я. – Паскаль встал на пустыре около трёх. Сурок вернулся домой в двадцать минут пятого, обратная дорога у него заняла час двадцать, значит, повернул он около трёх, в ту же минуту, что встал Паскаль. Мшистый вышел из состояния на пустыре тогда же. По одному их никто не отпускал. Выключили всех разом.

– Значит, таймер, – сказал Денисов.

– Да, – согласился я и взял линейку.

Дальше я собирался сделать то же, что делал вчера. Продлить лучи вперёд, добавить два новых и посмотреть, как они лягут на ту точку между полем и садоводствами.

Я приложил линейку к синей линии. Затем к линии с Гражданки.

– Михаил Алексеевич, – обратилась Смолина.

Я поднял голову.

Она стояла с другой стороны стола, чуть наклонив голову, и по лицу было видно, что она третий раз перечитывает про себя одно и то же и не верит.

– Вы лучи не туда ведёте, – сказала она.

– В смысле?

Смолина поставила палец на нашу клинику.

– Здесь у вас две метки, – сказала она. – Красная и синяя. Оба зверя вышли из одного здания. Из одной двери, если совсем точно.

– Из одной, – сказал я.

– Красная пошла на юго-восток, – сказала Смолина и провела пальцем. – Синяя на север. Вперёд эти две линии расходятся. Они никогда не сойдутся. Из одной точки два расходящихся луча вперёд не пересекаются.

Она подняла палец и вернула его обратно на клинику.

– Сойтись они могут только в одном месте, – сказала Смолина. – Здесь. Там, откуда вышли.

В смотровой стало тихо.

Я смотрел на карту, мне понадобилось какое-то время, чтобы признать очевидное.

Вчера я стоял над этим столом и продлевал линии карандашом, пока они не сошлись. Синюю за пустырь, красную за промзону, зелёную обратно, в ту сторону, откуда пришёл Мшистый. Они сошлись, я обвёл точку и построил на ней теорию.

Всю прошлую жизнь я разносил ординаторов за то, что они сначала ставят диагноз, а потом подбирают под него анализы. Вчера я сделал ровно это, на вторые сутки без сна, стоя перед четырьмя людьми, которые мне поверили.

– Екатерина Андреевна права, – сказал я. – Я ошибся.

Денисов перестал писать.

– Точки между полем и садоводствами не существует, – сказал я. – Я её нарисовал сам. Я взял три линии, продлил каждую в ту сторону, в какую было удобно, и получил пересечение, которое получил бы с любыми тремя линиями, если тянуть их достаточно долго. Точки сбора нет.

– Так, а куда они шли? – спросил Саня.

Я посмотрел на карту заново, уже без линейки.

Из нашей двери выходили две линии и расходились. Оставались три, и каждая из них начиналась у чужого дома. Я повёл пальцем по той, что шла с Гражданки строго на север, по Пискарёвскому, и палец пришёл в наш квартал. Я повёл по линии от парка, той, где сурок развернулся на полдороге. Она легла рядом.

Третью вести было незачем. Мшистый прошёл её сам и встал в кустах на пустыре.

– Они сходятся, – сказал я. – Только не там, где я вчера рисовал.

– А где? – спросил Денисов.

Я поставил карандаш на нашу метку.

– Здесь, – указал я. – Трое шли сюда. Зверь с Гражданки, сурок за парком и Мшистый. Ни один не дошёл, всех выключили по дороге, и Мшистого выключило на пустыре в ту же минуту, что Паскаля.

– Погодите, – сказала Смолина. – Паскаль на этот пустырь пришёл отсюда.

– Пришёл, – сказал я. – А Мшистый шёл к нам и встал на том же месте. Они встретились в одной точке, потому что двигались навстречу друг другу.

Никто не сказал ничего.

Пять линий и одна точка, и стрелки на них смотрят в противоположные стороны. Двоих отсюда гнало, троих сюда вело, и делалось это в одну ночь, и кончилось в одну минуту.

– Значит, дело не в том, куда они шли, – сказала Смолина.

– Дело в том, что все пятеро привязаны к одному адресу, – понял я.

Ксюша стояла над столом и смотрела на карту, я видел, как она ведёт глазами от точки к точке, от Гражданки к парку, от парка к нам, и как она возвращается на нашу метку и остаётся на ней.

Потом она подняла голову.

– Михаил Алексеевич, – осторожно сказала она. – Что им нужно от нашей клиники?

Глава 15

Ответить сразу я не смог.

Спросила она коротко, а на такие вопросы отвечать всегда тяжелее. Я стоял над картой, смотрел на пять линий, на нашу метку между ними и понимал, что честного ответа у меня нет.

– Не знаю, – честно сказал я.

– Совсем? – спросила Ксюша.

– Совсем, – кивнул я. – Знаю только то, что видно на бумаге. Из всех домов в этом списке двоих выгнало одно место. Троих вело сюда же. Наша дверь стоит посередине, и это уже не мнение, это подтверждает чертёж.

Саня переступил с ноги на ногу.

– И что теперь? – спросил он.

– А теперь самое неприятное, – сказал я. – Сегодня мы с этим ничего не сделаем.

Денисов поднял голову от блокнота.

– Как ничего?

– Так, – сказал я. – У нас нет адреса, механизма и ни одного прибора, который хоть раз что-нибудь показал, эфирограф все три эпизода чист. Всё, что у нас есть, это пять линий и время. Проверять такое можно единственным способом, дождаться ночи и посмотреть, поднимется кто-нибудь или нет.

– Я бы предложил иначе, – сказал Денисов.

Он перевернул страницу.

– Я предлагаю систему перекрёстных проверок, – продолжил он. – Первое. В каждом помещении контрольные метки, полоса муки на пороге, утром смотрим, кто её пересекал. Второе. Роман с Гражданки и Тамара Ивановна ведут журналы наблюдений по нашей форме и ежедневно передают данные. Третье. Реестр всех клиник района и запрос сводок по типовой форме. Четвёртое…

– Кирилл, – оборвал я.

Он остановился.

– Сколько у нас входных данных? – спросил я.

– Пять точек и три эпизода, – ответил он.

– Сколько раз сигнал повторялся при нас? – спросил я.

Денисов помолчал.

– Дважды, – сказал он. – Плюс вчерашняя пустая ночь.

– Вот, – сказал я. – Ты строишь сеть наблюдений на пять точек и три события. Она даст гору бумаги, в которой утонет всё, что действительно случится. Мука на пороге покажет, что ночью прошёл Пухлежуй, потому что он ходит везде.

– Значит, ничего не делаем, – без радости сказал Денисов.

– Значит, делаем одно, – сказал я. – Дежурим. Один человек, живые глаза, отметка каждые полчаса. Когда событий станет хотя бы шесть, тогда система заработает, и я первым попрошу тебя её собрать.

Смолина отклеилась от стола.

– Он прав, – согласилась она. – В Синдикате половина исследований проводилась именно так. Строили методику под три случая и потом два года чистили её от собственного шума.

Денисов посмотрел на свои записи, вздохнул и закрыл блокнот.

– Хорошо, – сказал он. – Но реестр клиник я всё-таки сделаю. В свободное время.

– Делай, – сказал я.

График у нас уже был.

Составили его утром, Денисов подписал у меня приказ, первая строчка в нём стояла с половины девятого, потому что Саня вписался в неё, не дав мне договорить.

– Значит, так, – сказал я. – Расходимся. Всем спать.

– А если… – начала Ксюша.

– Если начнётся, Саня разбудит меня звонком, и я приеду за двадцать минут, – сказал я. – Ксюша, тебя это касается отдельно. Ты сегодня полдня ездила по чужим квартирам и таскала на себе чужое горе, а это работа тяжелее, чем кажется. Домой и спать.

Ксюша хотела возразить, посмотрела на меня и не стала.

Дальше произошло то, чего я не планировал.

Любовь Степановна принесла из подсобки термос. Следом появились бутерброды, завёрнутые в бумагу, и пакет с сушками.

Денисов положил на стойку журнал.

Он был новый, в твёрдой обложке, с расчерченными от руки графами, время, отметка, наблюдение, подпись. Рядом легла ручка.

– Форму заполнения я расписал на первой странице, – сказал Денисов. – Образец во второй строке. Не отступайте от него, пожалуйста.

Саня взял журнал двумя руками.

– Понял, – сказал он. – Каждые полчаса.

– И не геройствуй, – строго велел я. – Если что-то покажется, сначала звонишь и только после этого смотришь.

– Понял, – повторил Саня.

С антресоли раздалось хлопанье крыльев.

– Комендант принимает дежурство совместно, – объявил Феликс. – Для усиления.

– Тогда принимай, – сказал я.

Феликс спустился на спинку стула, стоявшего посреди прохода, и развернулся к двери.

Денисов задержался, чтобы ещё раз показать Сане, где ставить подпись. Ксюша вернулась от двери за шарфом и на обратном пути постояла немного возле Сани. Люба ушла последней, дважды напомнив, что бутерброды с сыром лежат сверху, а с колбасой снизу.

Свет в клинике я гасил сам.

Осталась одна лампа над стойкой. Под ней сидел Саня, положив перед собой журнал и ручку. На спинке стула сидела сова и смотрела на дверь.

* * *

Смена собиралась медленно.

Первым пришёл Денисов, было видно, что он не выспался. Следом Смолина, у которой это читалось только по тому, что она молчала дольше положенного. Ксюша появилась в девять, зевая в шарф.

Я спал дома шесть часов подряд, впервые за неделю, и организм на это отреагировал тем, что решил спать дальше и обиделся, когда его подняли.

Один человек в холле выглядел иначе.

Саня стоял у стойки, свежий, с мокрыми после умывания волосами, в чистой футболке, которую он, судя по всему, принёс с собой в рюкзаке ещё вчера. Он подождал, пока все соберутся, и торжественно положил передо мной журнал.

– Дежурство сдал, – сказал он.

Я открыл журнал.

Записи шли ровным столбиком, ни одна не пропущена, время проставлено, подпись под каждой. Почерк был крупный и старательный, с нажимом, и к третьей странице он стал заметно ровнее, чем на первой.

Графу «наблюдение» Саня заполнял добросовестно.

«00:00. Тихо. Феликс сидит. Пуховик прошёл в холл, посмотрел, ушёл обратно».

«01:00. Тихо. Кисель во сне пищал два раза и перестал».

«03:00. Пухлежуй пукнул во сне. Феликс сказал, что это не относится к делу».

«03:30. Тихо. Феликс чистил перья и смотрел осуждающе».

«04:00. Тихо. Проверил стационар и изолятор. Мшистый спал спокойно, не дёргался».

Я дочитал до конца и закрыл журнал.

– Отлично сделано.

– Правда? – спросил Саня.

– Правда, – сказал я. – Я таких журналов читал сотни, и большинство были хуже. У тебя отдельно стоит время, факт и отдельно то, что ты подумал. Это ровно то, что нужно.

Саня стал одного цвета со своей футболкой, только наоборот.

– Разрешите доклад, – сказал Феликс с антресоли.

– Докладывай, – кивнул я.

– Дежурство несено согласно уставу, – сказал комендант. – Пост не покидался. Личный состав без оснований не будился. Замечаний по несению нет. Единица Александр к караульной службе годна и может нести её самостоятельно.

– С занесением? – уточнил Саня.

– Да, – подтвердил Феликс.

Из-под стойки послышалось возмущённое сопение.

– А мне? – спросила Нюша.

Она вышла на середину холла и встала, расставив копытца.

– Что тебе? – спросил я.

– Мне результаты ночи почему не доложили? – возмутилась Нюша. – В графике я не стою, ладно, я отстранена, у меня и справка есть. Но я живу в этом учреждении и имею право знать, что было ночью, пока я спала.

Феликс развернулся к ней всем корпусом.

– Довожу до сведения, – сказал он. – За истекшие сутки происшествий не зафиксировано. Личный состав на месте. Подъёмов не было.

– Совсем никаких? – уточнила Нюша.

– Совсем, – ответил Феликс.

– Ну хорошо, – сказала она, подумав. – Тогда я спокойна.

Нюша ушла на кухню, и оттуда сразу же донеслось, как она объясняет Любови Степановне, что в такой обстановке ей необходимо усиленное питание.

Я подождал, пока в холле станет тихо.

– Теперь главное, – сказал я. – Сегодня у нас обычный рабочий день.

Ксюша посмотрела на меня.

– В смысле? – спросила она.

– В прямом, – сказал я. – Никаких карт, обзвонов и поездок по адресам. Мы принимаем пациентов, делаем перевязки, выписываем препараты и ведём документацию.

– А если…

– Если поднимется кто-то ещё, мы узнаем об этом ночью и займёмся, – сказал я. – А днём мы ветеринарная клиника. Четыре дня мы ею почти не были, и я это чувствую по кассе, стационару и по вашим лицам.

Денисов кивнул с явным облегчением.

Люба вынесла из-за стойки журнал записи и потрясла им в воздухе.

– Михал Алексеич! – сказала она. – А у нас на сегодня шестеро!

– Сколько? – уточнил я.

– Шестеро записанных, – сказала Любовь Степановна. – Та это больше, чем за всю прошлую неделю! Двое по объявлению в группе, двое от Гольдмана и ещё пара с младенцем своим, они вчера звонили, я на десять поставила.

– С каким младенцем? – спросил я.

– Та с петом, – сказала она. – Молодые. Голос такой, знаете, испуганный.

– Тогда эти мои.

Пришли они за десять минут до времени.

Ему было чуть за двадцать пять, ей примерно столько же. Оба сели на кушетку одновременно, поставили переноску на пол и взялись за неё, каждый со своей стороны.

– Здравствуйте, – сказал я. – Что случилось?

– Он перестал разговаривать, – печально ответила девушка.

В смотровой стало очень тихо.

Я стоял к ним лицом и видел всё сразу. Ксюша, вошедшая с картой, остановилась в дверях и побледнела так, что проступили веснушки. Смолина в коридоре встала и очень аккуратно положила свою карту на подоконник. С антресоли пропало всякое движение.

Я открыл карту на первой странице, потому что руки в такие моменты должны быть чем-то заняты.

– Давайте по порядку, – сказал я. – Как зовут?

– Нас или его? – спросил парень.

– Всех.

– Артём. Это Даша. А это Бублик, – сказал парень.

– Открывайте Бублика, – указал я.

Даша откинула крышку переноски, и я выдохнул, не успев себя остановить.

Из переноски на меня смотрел совершенно обычный пушистый пет. Тёплый бытовой вид, каких в городе десятки тысяч, с круглыми глазами и с той упитанностью, которая говорит о хозяевах больше любого анамнеза. Нет эфирного рисунка, отметин и намёка на лабораторию.

Такой зверь физически не способен произнести человеческое слово, у него для этого нет аппарата.

– Так, – сказал я. – А теперь объясните мне, в каком смысле он перестал разговаривать.

Артём полез в рюкзак и достал общую тетрадь.

Она была толстая, в клетку, с обтрёпанными углами, он открыл ее с середины, где страницы уже разбухли от чернил.

– Вот, – сказал он. – Мы месяц вели.

Я взял тетрадь.

На развороте от руки была расчерчена таблица. Слева одна графа, справа другая, дата сверху. Слева шли звуки, записанные так, как их услышали: «мрр-мрр, два коротких», «уууу, одно длинное, к концу выше», «пф, через нос». Справа стояла расшифровка.

«Два коротких мрр, хочет есть».

«Одно длинное ууу, к концу выше, хочет на руки».

«Пф через нос, недоволен, но не сильно».

«Мрр длинное с перерывом, просит открыть балкон».

Дальше шли уточнения другим почерком, женским: «проверено 14-го, подтвердилось», «а вот это не всегда, три раза из пяти».

Записи шли ежедневно, месяц подряд, без пропусков. К третьей неделе появился столбец «сомнительные», куда они складывали то, в чём не были уверены.

– И три дня назад всё кончилось, – сказала Даша. – Он молчит. Совсем.

– Он и раньше молчал иногда, – сказал Артём. – Но чтобы три дня подряд ни звука, такого ни разу не было.

– Ест? – спросил я.

– Ест, – сказала Даша. – Только очень медленно. И осторожно как-то.

– Понял, – сказал я. – Смотрим.

Осмотр я начал с общего, как всегда, и уже на третьей минуте знал, куда идти дальше.

Зверь был здоров. Сердце ровное, дыхание чистое, живот мягкий, вес даже избыточный на пару сотен граммов.

А когда я взялся за морду и попробовал раскрыть ему челюсти, он упёрся спокойным и определённым нежеланием, я сразу отпустил, взял налобник, попросил Дашу подержать и зашёл со стороны щеки.

Всё было видно с первого взгляда.

Слева, на верхней челюсти, десна над третьим зубом вздулась и покраснела, и по краю шла узкая полоска гноя. Зуб при лёгком нажатии двинулся. Зверь дёрнул головой.

– Нашёл, – сказал я и выпрямился.

– Что там? – спросил Артём.

– Воспаление десны и подвижный зуб, – сказал я. – Скорее всего, началось с застрявшей травинки или щепки, дальше присоединилась инфекция. Ему больно.

– А голос? – спросила Даша.

– А голос тут ни при чём, – сказал я. – Урчание и попискивание идут на резонансе, у него при этом работает вся передняя часть морды. Когда там воспаление, каждый звук отдаёт в зуб.

Артём и Даша посмотрели друг на друга.

– То есть это просто зуб, – сказал Артём.

– Просто зуб, – подтвердил я. – Гель на десну три раза в день, пять дней. Через пять дней приходите, снимем камень и решим по этому зубу, останется он или нет. Гель стоит триста сорок рублей, чистка две тысячи.

– И он опять начнёт? – спросила Даша.

– Дня через два, – сказал я. – Может, раньше.

Они помолчали.

Я ждал благодарности, а получил другое, и понял это по тому, как Даша закрыла тетрадь и стала убирать её в рюкзак, стараясь не смотреть на Артёма.