Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Значит, словарь не нужен, – сказал Артём.

– В каком смысле? – спросил я.

– Ну мы же думали, – сказал он и запнулся. – Мы думали, он у нас особенный. Что он правда говорит, просто по-своему. А это, получается, он просто урчит. Как все.

– Мы месяц сидели, – тихо сказала Даша. – Каждый вечер.

Вот здесь я отложил карту.

В прошлой жизни через мои руки прошло столько хозяев, что я потерял им счет, помню из них немногих. Тех, кто врал про кормление. Женщину, которая держала кота на весу, чтобы не помять пальто.

Тех, кто месяц вёл тетрадь, я не помню ни одного.

– Артём, Даша, – сказал я. – Послушайте меня внимательно.

Они подняли головы.

– Ваш словарь не про речь, – продолжил я. – Он про то, что вы месяц каждый вечер садились и смотрели на своего зверя. Слушали его. Записывали, проверяли себя, отдельно отмечали то, в чём сомневались. Вы вели наблюдение, и делали это лучше, чем половина людей с профильным образованием.

– Так он же всё равно не говорит, – сказал Артём.

– Не говорит, – согласился я. – Зато вы заметили, что он замолчал, на третий день. Понимаете, что это значит?

– Что? – спросил Артем.

– Что вы принесли его с воспалением, которое обычно приносят через две недели, когда зверь уже не ест и опухла половина морды, – сказал я. – Ваш пришёл сегодня, и через пять дней он будет здоров. Сделал это не гель, это сделала ваша тетрадь.

Даша посмотрела на рюкзак, куда только что убрала тетрадь.

– Тетрадь ведите дальше, – сказал я. – И принесите её мне через пять дней, я посмотрю, что изменилось в звуках после чистки. Мне это интересно профессионально.

– Правда интересно? – спросил Артём.

– Правда.

Артём нёс переноску, Даша шла рядом и писала в тетради на весу, а у стойки попросила Любу продиктовать название геля по буквам.

Дверь за ними закрылась.

Ксюша дошла до стула у стойки и села.

– Господи, – сказала она. – Михаил Алексеевич, как же мне было страшно эти десять минут.

– Мне тоже, – сказал я.

– Вам? – она подняла голову. – По вам вообще ничего не было видно.

– Это называется опыт. Он не убирает страх, он убирает лицо.

Из стационара раздался грохот.

И был такой, будто уронили стеллаж.

Я добежал первым, Ксюша за мной, Смолина вышла из второй смотровой на ходу снимая перчатки. Дверь стационара была приоткрыта, и из-за неё неслось то, что я слышал в этой клинике только один раз, во время истории с Шипучкой.

На полу лежала опрокинутая коробка из-под расходников.

Рядом с ней валялась крышка от Саниного контейнера, а вокруг нее было размазано то, что осталось от последнего бутерброда с колбасой.

Над всем этим шёл бой.

Феликс заходил от окна с набором высоты, коротко и зло разворачиваясь на подлёте. Паскаль сидел на верхней полке стеллажа, вжавшись в угол, и держал наготове язык.

– Оставить продовольствие! – командовал Феликс. – Продовольствие числится за дежурным!

– Дежурный ушёл домой! – орал Паскаль. – Продовольствие оставлено без присмотра! Это трофей!

– Это хищение с поста! – сказал Феликс.

Сова пошла на второй заход, и вот здесь Паскаль сделал то, чего в этой комнате никогда не делал.

Он оттолкнулся от полки, и по обеим сторонам его тела раскрылось то, что я до сегодняшнего дня считал скорее декоративным элементом. Этим хамелеон почти не пользовался.

Крылья были широкие и кожистые, с тремя длинными пальцами по краю, и размах у них оказался такой, что кончиками он доставал от стеллажа до противоположной стены. Бурая шкура пошла на них пятнами, потому что окрас он в этот момент не держал.

Хамелеон завис под потолком. Держался он там тяжело, работая всем корпусом, на его морде было полное удовлетворение собой.

Кувалда залаял из угла. Пухлежуй проснулся под столом, посмотрел вверх и на всякий случай начал облизываться.

– Нарушение! – заявил Феликс, проходя мимо. – Полёты в закрытом помещении запрещены!

– Каким пунктом? – крикнул Паскаль.

– Общим! – ответил он.

– Общего пункта не существует! Ты его только что придумал! – сказал Паскаль.

– Он существует в силу здравого смысла! – ответил Феликс.

– Оба вниз, – велел я.

Они меня не услышали.

Тогда я сделал не повысил голос, а убрал из него всё, кроме приказа, и сказал ровно три слова.

– Немедленно, – строго сказал я. – На пол.

Феликс мгновенно сел на подоконник.

Паскаль сходил вниз дольше, и было видно, что посадка даётся ему тяжелее взлёта. Он опустился на стол, сложил крылья тремя движениями, поморщился и убрал их обратно под кожные складки на боках, где они и лежали всё это время.

Ксюша стояла в дверях с открытым ртом.

– Ты умеешь летать, а ведь раньше ты только изредка с их помощью прыгал, – сказала она.

– Я хамелеон, – гордо заявил Паскаль. – А не курица.

Смолина подняла с пола коробку и поставила её на место.

– Разбираем, – сказал я. – Из-за чего драка?

– Из-за бутерброда, – сказал Феликс. – Который был оставлен на посту и, следовательно, относится к имуществу учреждения.

– Который лежал в контейнере, – сказал Паскаль. – Брошенном. Всё, что брошено посреди стационара, принадлежит тому, кто первым до него дошёл. Это не воровство, это находка.

– Бутерброд был с колбасой, – уточнил Феликс.

– И что?

– Ты вегетарианец, – сказал комендант. – Ты объявил об этом при свидетелях. Такой же как и я!

Паскаль помолчал.

– Я объявил, что не ем мясо в присутствии Нюши, – сказал он. – Это разные вещи.

Ксюша фыркнула и вышла в коридор, чтобы не мешать.

Я сел на табурет напротив стола.

Спрашивать я собирался про другое, этот вопрос крутился у меня в голове с той минуты, как раскрылись крылья.

– Паскаль, – сказал я. – Почему ты их прячешь?

– В смысле? – спросил он.

– Ты живёшь здесь третий месяц, – сказал я. – Я тебя осматривал, оперировал, держал тебя в руках. Я знал про складки на боках и считал их кожными. Ты редко показывал мне крылья и кому-либо ещё в этой клинике.

Паскаль поёрзал на столе.

– Они втягиваются, – сказал он.

– Куда? – спросил я.

– В складки, – сказал он. – Целиком. Так теплее. Спать с ними снаружи невозможно, они мёрзнут и вообще мешаются, а сложенные они лежат вдоль рёбер и не занимают места. У нас все так делают.

– Кто все? – спросил я.

– Мой вид, – сказал Паскаль. – Кто бы он ни был.

– А развернуть крылья?

– А развернуть долго и больно, – сказал он. – Там мышцы, которые в сложенном состоянии стоят месяцами. Их сводит. После вот такого, – он мотнул головой в сторону потолка. – Я потом сутки хожу боком и ною. Поэтому я их без крайней нужды не достаю.

– То есть ты можешь взлететь в любую минуту, – сказал я.

– Могу, – ответил Паскаль. – Просто не хочу.

Дальше он говорил что-то ещё, Феликс ему возражал, а я сидел на табурете и смотрел на его бока, под которыми теперь ничего не было видно.

Мысль пришла целиком.

Той ночью Паскаль прошёл сорок пять минут по городу пешком. По асфальту, бордюрам, через пустырь с битым кирпичом, и когда мы его нашли, когти на передних лапах были стёрты до крови.

У него всё это время были рабочие крылья.

Он мог подняться над первым же забором, срезать пустырь по прямой, и, судя по тому, что я видел, долетел бы вдвое быстрее и целым.

Он шёл ногами.

Дальше я разложил остальных, и все сходилось.

Нюша шла шесть часов на копытцах, хотя свинья такого размера способна на короткий рывок, которым при желании сбивают с ног человека. Она не бежала. Асфальт за парком сбил подушечки на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Войлочный сурок копает и пролезает в щель шириной с ладонь, и ни того, ни другого он в ту ночь не делал.

Мшистый прошёл свою дорогу и лёг в кустах.

Ни один из них ничего не использовал, кроме простой ходьбы.

– Кирилл! – позвал я. – Дай блокнот.

Денисов принёс.

Я это записал.

«Паскаль имеет функциональные крылья. Скрывает по бытовым причинам. В ночь эпизода прошёл маршрут пешком, крыльями не пользовался».

«Нюша, шагом. Тапок, шагом, лапы стёрты равномерно. Мшистый, шагом».

«Ни один зверь под сигналом не применил специальную моторику, доступную ему в обычном состоянии».

«Вывод: сигнал управляет только базовым движением. Он умеет вести, но не умеет пользоваться зверем».

Я перечитал последнюю строку.

Радости она мне не принесла, потому что означала две вещи сразу. Первая, та штука не всесильна, она грубая, и это хорошая новость. Вторая, сложного ей и не требуется, ей достаточно, чтобы зверь дошёл.

– Это важно? – спросил Денисов, заглядывая через плечо.

– Очень, – сказал я и закрыл блокнот. – Но сегодня мы этим не занимаемся.

– Но вы же только что… – начал Денисов.

– Записал, – сказал я. – Записал и убрал. Сегодня обычный день, я обещал.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

– Михал Алексеич! – крикнула она. – Тут письмо из ведомства!

Конверт лежал на стойке.

Плотный, серый, с оттиском вместо марки.

– Откуда? – спросил я.

– Курьер утром привёз, – сказала Люба. – Я в ящик положила и забыла, ей-богу, забыла.

Денисов аккуратно вскрыл конверт. Он читал, я видел, как у него меняется лицо, сначала оно стало сосредоточенным и внимательным, а после с него ушёл весь цвет.

– Уведомление, – сказал он.

– Читай вслух, – велел я.

– «Ответ на запрос номер один принят к рассмотрению, – прочитал Денисов. – Установлено, что документ подписан ненадлежащим лицом. Требуется переподача за подписью руководителя учреждения. Ответ, подписанный заместителем, к рассмотрению не принимается».

В холле стало тихо.

– И что это значит? – спросила Ксюша.

– Это значит, что четыре дня работы можно выбросить, – сказал Денисов.

Он положил лист на стойку и снял очки, и вот тут он взорвался.

– Подпись правильная! – сказал Денисов. – Михаил Алексеевич, подпись абсолютно правильная. У меня оформлена доверенность на представление интересов учреждения в надзорных органах, она подписана вами, заверена, копия приложена к пакету третьим листом. Третьим! Я специально положил её сразу после сопроводительного, чтобы они не искали!

– Значит, не посмотрели, – сказал я.

– Да, – согласился он. – Это ошибка их канцелярии. Стопроцентная ошибка канцелярии, и по этой ошибке мы теряем время, потому что срок исчисляется с даты подачи, а подача признана недействительной.

– Сколько осталось? – спросил я.

Денисов посмотрел на календарь.

– Семь дней, – сказал он. – Было восемь.

Он сел за стойку, придвинул чистый лист и снял колпачок с ручки.

– Я буду отвечать, – сказал он.

Отвечал он сорок минут.

Я за это время принял двоих и выписал направление на анализ, и каждый раз, проходя через холл, видел одно и то же, Денисов сидит над листом и переписывает абзац заново.

Задача у него была из самых неблагодарных. Указать чиновнику на его ошибку, не дав ему ни единого повода обидеться. Каждое слово в таком письме взвешивается дважды, потому что от него зависит, ляжет бумага сверху стопки или в самый низ.

– Готово, – сказал Денисов. – Слушайте. «Направляем повторно. Одновременно обращаем внимание, что доверенность на право подписи, оформленная в соответствии с пунктом четвёртым, приложена к первичной подаче листом три и, вероятно, не была учтена при регистрации входящего. Просим при рассмотрении принять во внимание дату первичной подачи».

– Хорошо написано, – сказал я.

– Три часа сэкономил бы, если бы они читали приложения.

В дверях ординаторской возникла Любовь Степановна с двумя чашками.

Одну чашку она поставила Денисову, вторую себе, посмотрела на исписанный лист и покачала головой.

– Ой, Кирилл Андреич, – сказала она. – Да шо вы мучаетесь.

– Я не мучаюсь, – сказал Денисов. – Я формулирую.

– Та я вижу, як вы формулируете, у вас уже вон третий листок в корзине, – сказала Люба. – Слухайте сюда. У меня там Леночка сидит.

– Где сидит? – спросил он.

– В канцелярии ихней, – сказала Любовь Степановна. – Мы с ней весной рассадой менялись, она мне помидоры, я ей перец сладкий. Хорошая женщина, у неё внучка родилась в марте.

Денисов посмотрел на неё поверх очков.

– Любовь Степановна, – сказал он. – Вы предлагаете решить вопрос по знакомству?

– Я предлагаю позвонить, – сказала она.

– Это неформальный канал. Мы под проверкой, у нас всё должно идти в рамках регламента. Любой звонок в канцелярию при желании трактуется как попытка воздействия на должностное лицо.

– Так я ж не воздействовать, – сказала Люба. – Я ж по-человечески.

– По-человечески как раз и трактуется, – сказал Денисов.

Смолина вошла с картой в руке, и по лицу её было видно, что последнюю минуту разговора она слушала.

– Кирилл, – начала она.

– Екатерина Андреевна, я… – он не успел закончить.

– Тебе шашечки или ехать? – спросила Смолина.

Денисов замолчал.

– Я задаю простой вопрос, – сказала она. – У тебя в руке идеальное письмо. Оно уйдёт сегодня, ляжет в общую стопку и будет рассмотрено в порядке очереди. За это время срок либо истечёт, либо нет. Любовь Степановна предлагает позвонить женщине, которая эту стопку раскладывает. Ты хочешь быть правым или хочешь, чтобы клинику не закрыли?

– Это разные вещи? – спросил Денисов.

– Иногда да, – сказала Смолина.

Он посидел еще какое-то время, глядя на свой лист.

Потом снял очки, положил их на стол и кивнул Любови Степановне.

– Звоните, – согласился он.

Разговор занял минуту.

– Леночка? Это Люба из пет-пункта, здравствуй, дорогая. Как ты? А внучка как? Та ты шо. Уже сидит? Ну ты гляди. А зубик? Ой, это ничего, у нас у Валечки в семь месяцев только полез, и ничего, вон уже в институте… Лен, слухай, у тебя там наша бумажка застряла, с подписью которая. Ага. Ага, с доверенностью, она третьим листом лежит. Та я ж и говорю, что лежит. Ну посмотри, солнышко. Ага. Ага. Ну спасибо тебе. Целую.

Она положила трубку.

– Всё, – сказала Любовь Степановна. – Завтра с утра проведёт как надо. Говорит, у них девочка новая на входящих, она приложения не смотрит, ей не сказали, что надо смотреть.

Денисов сидел с письмом в руках.

Письмо было безупречное, вежливое и жёсткое, насколько допустимо, без единого лишнего слова. Оно никому больше не требовалось.

– И что мне с ним делать? – спросил Денисов.

– В папку, – сказал я. – Пригодится.

– Когда?

– Когда у Леночки не будет внучки.

Люба собрала чашки и уже в дверях остановилась.

– А кстати, – сказала она. – Вы геккона нашего когда последний раз видели?

Глава 16

Вопрос повис. Я стоял с картой в руке и честно пытался вспомнить, и не мог. Слишком много всего свалилось за последнее время, а задачу следить за гекконом я перепоручил сотрудникам.

– В четверг, – сказала Ксюша неуверенно. – Или в среду.

– Он на батарее сидел, – вспомнил Денисов. – В коридоре. Я его видел, когда шёл с распечатками. Только я не помню когда.

– Так третий день его нет! – сказала Любовь Степановна. – Я потому и спрашиваю. У меня сверчки со склада уходят, я их каждый вечер отсыпаю, а последние три дня как стояла банка, так и стоит.

– Может, он не ест, – предположил Саня, который не захотел уходить после дежурства.

– Гекконы едят всегда, – возразил я.

Вот здесь мне стало неприятно.

Пепельный геккон жил у нас с весны, с того дня, когда я выманил его шоколадной конфетой из винтажной плиты, которая морозила суп и плевалась огнём. Тихий, размером с ладонь, он никого не трогал и никому не мешал, и потому его никто не замечал.

– Ищем, – велел я. – Всё бросаем и ищем.

– У меня приём, – сказала Смолина.

– Двенадцатичасовой перенеси на час, – сказал я. – Люба, звони, извинись, скажи, оборудование.

– Та скажу, – сказала Люба. – А шо, если комиссия придёт, я как его списывать буду? Он же сверчков ест на общую сумму, а по бумагам его нет. Мне ж это в конце квартала объяснять!

– Люба, – сказал я. – Мы его не будем списывать. Мы его найдём.

Клинику мы перевернули за час.

Начали с очевидного, батареи, подоконники, тёплые углы, щели за шкафами. Ксюша светила фонариком под плинтус, Саня отодвинул от стены холодильник и полез за него с головой, Денисов разбирал коробки в подсобке, попутно составляя опись содержимого, потому что иначе он не умеет.

Феликс взял на себя организацию.

– Расположение делится на шесть квадратов, – объявил он с антресоли и перечислил все шесть. – Кухня в ординаторской седьмой. Кухню осматривает лично комендант.

– Шо это ты кухню себе взял? – спросила Люба.

– Кухня стратегический объект, – сказал Феликс.

Нюша предложила выманить геккона едой и продиктовала список из шести блюд, четыре из которых были её собственными любимыми, а творог она добавила на всякий случай.

Искали мы больше часа.

Обнаружился он там, куда никто не заглядывал, нашел его Саня.

В подсобке у стены стоял старый автоклав. Он не работал, с тех пор как мы купили новый, и стоял там потому, что перешёл в разряд запасных. Задняя решётка держалась на двух саморезах, за ней шёл блок теплообменника, и в этом блоке, между двумя рядами трубок, лежал пепельный геккон, вытянувшись во всю длину и абсолютно довольный жизнью.

– Так он же не работает, – сказал Саня.

– Он не работает, но он стоит у стояка, – сказал я, потрогав трубу. – Здесь под штукатуркой идёт горячая вода. Тут постоянно градусов тридцать пять. Это самое тёплое место во всём здании.

– И он тут три дня? – спросил Саня.

– Он тут, скорее всего, давно, – сказал я. – Просто раньше он выходил есть, а последние дни, видимо, нашёл, чем питаться на месте.

Я посветил фонариком глубже.

В углу блока лежала аккуратная кучка сухих панцирей, и по количеству было видно, что сверчки со склада уходили не только в банку Любови Степановны.

– Люба, – сказал я. – У вас кто-нибудь мог просыпать контейнер?

– Та в среду просыпали, – сказала она из-за спины. – Саня локтем задел. Мы собрали.

– Плохо собрали, – сказал я.

Геккон открыл один глаз, посмотрел на фонарь и закрыл обратно.

Доставать его пришлось с двух сторон, отвинтив решётку, только он цеплялся пальцами за трубку до последнего. На ладони он весил как мокрый носовой платок, был тёплый и слегка липкий.

Осмотр занял несколько минут. Кожа гладкая, глаза чистые, хвост полный, живот сытый, вес выше весеннего процентов на пятнадцать.

– Здоров, – сказал я. – Здоровее нас всех вместе взятых.

Я посадил его на палец, он обхватил его всеми четырьмя лапами, повернул ко мне голову, и вот тут встал вопрос, который я откладывал с весны.

Чипировать нельзя, вид полулегальный. Провести пациентом не выйдет, он здоров. Записать клиническим питомцем тоже не выйдет, для этого нужен паспорт. Держать его в теплообменнике сломанного автоклава можно ровно до первой проверки, которая заглянет в подсобку и спросит, что это ползает по нашим трубам.

А ещё он пол жизни прожил в плите.

– Ксюша, – сказал я. – Найди мне телефон Антонины Петровны.

– Хозяйки вашей квартиры? – спросила Ксюша. – А зачем?

– Проверить одну мысль.

Трубку хозяйка сняла быстро.

– Антонина Петровна, добрый день, – сказал я. – Это Покровский, Михаил Алексеевич, мы у вас квартиру снимаем.

– Ой, Михаил, – встрепенулась она. – Что-то с квартирой?

– С квартирой всё хорошо. Я по другому поводу. Помните, я у вас из плиты зверя достал?

В трубке помолчали.

– Помню, – сказала Антонина Петровна.

– Он у нас в клинике живёт с тех пор, – сказал я. – Вылечили, откормили, всё в порядке. Вопрос такой. Вы не хотите забрать его к себе?

Пауза вышла долгая.

Я успел подумать, что зашёл не с той стороны, и уже начал складывать в голове отступление, когда она заговорила.

– А он большой стал? – спросила она.

– Чуть побольше, чем весной, – сказал я.

– А ест что? – спросила она.

– Сверчков. Раз в два дня, стоит копейки, – сказал я.

– А он тёплое любит? – спросила Антонина Петровна. – Ну, чтобы возле батареи.

– Он вообще без тёплого не живёт, – сказал я. – Мы его сегодня в теплообменнике нашли, он туда залез, потому что там тридцать пять.

– Значит, всё-таки в плиту залез бы снова.

И вот по тому, как она это сказала, я все понял.

Историю про бешеную плиту она рассказывала мне в изложении для арендаторов, техника старая, с характером, вы уж извините, зато цена хорошая. Слышал я в ней только цену. Сейчас женщина объясняла мне, что в её квартире что-то жило, шебуршало по ночам за духовкой, морозило суп и плевалось огнём при чужих, а потом пришёл ветеринар и всё починил.

– Антонина Петровна, – сказал я. – Приезжайте посмотреть. Ничего не обещаю и ни к чему не обязываю, просто посмотрите. Если не сложится, он останется у нас, ему тут неплохо.

– А когда можно? – спросила она.

– Хоть завтра.

– Завтра я к сестре. А во вторник можно?

– Во вторник можно.

– Я тогда во вторник, – сказала Антонина Петровна. – Михаил, а он меня не испугается? Он же меня не знает толком.

– Он вас знает лучше, чем вы думаете, – сказал я.

Я положил трубку и посмотрел на палец.

Геккон сидел на нём и смотрел на меня одним глазом, второй у него в это время был занят изучением потолка.

– Ну что, – сказал я ему. – Во вторник, значит.

– Михал Алексеич, – сказала Любовь Степановна из-за спины. – А в журнал я его как запишу?

– Пока никак, – сказал я. – Со вторника запишите как выданного владельцу.

* * *

Третий участок я взял на другом боку, симметрично второму.

Зверя было не узнать. За три дня он прибавил почти килограмм, и это при том, что кормили мы его строго по расчёту, малыми порциями и шесть раз в сутки. Кожа на первых двух участках подсохла и порозовела нормальным цветом. Дёсны стали влажными. Он сам поднимался на лапы, без помощи, и утром прошёл по изолятору два круга.

Ксюша принесла лоток и села на пол в двух шагах от лежанки, как садилась все эти дни.

И вот здесь случилось то, чего до сегодняшнего дня не было.

Мшистый поднял голову, посмотрел на неё и сделал шаг.

Шаг был короткий и неуверенный, он перенёс вес и остановился, будто проверяя, можно ли. Следом сделал второй. И лёг снова, только теперь его морда оказалась в полуметре от её колена.

Ксюша замерла с лотком в руках.

– Михаил Алексеевич, – сказала она шёпотом. – Он ко мне подошёл.

– Вижу, – сказал я.

– Он же ни разу…

– Ни разу, – согласился я. – Не двигайся и не тяни к нему руку. Пусть он сам решит, что дальше.

Ксюша сидела не шевелясь.

Волна шла всё это время, я держал себя приоткрытым, потому что работать со стрижкой на такой площади вслепую я уже не мог.

Извинения никуда не делись. Шли тем же ровным фоном, что и все дни, тихие и глухие. Простите, что от меня столько возни. Простите, что вы опять на полу.

Этот фон я знал наизусть и научился класть его на дальний план, как кладут шум вентиляции.

Сквозь него шло новое.

Оно было слабое, неровное и очень осторожное, первые полминуты я не мог его опознать, потому что от этого зверя ничего похожего ни разу не приходило. Оно шло короткими толчками и сразу проваливалось обратно. Благодарность, шумная и всем телом. Тонкая, испуганная собственной наглостью, будто он и на неё не имел права и всё равно не мог удержать.

Я взял машинку и включил её, чтобы иметь повод помолчать.

Работали мы двадцать минут. Зверь лежал спокойно, Ксюша придерживала его за плечо и говорила ему всякую ерунду про то, какой он будет красивый, когда его достригут, и что она уже заказала ему шампунь.

На середине третьего участка у неё в кармане зазвонил телефон.

– Извините, – сказала Ксюша и посмотрела на экран. – Ой. Это Тамара Ивановна.

– Ставь на громкую, – сказал я.

Она положила телефон на пол между нами и нажала.

– Алло! Ксюшенька, это вы? – Голос в трубке дрожал.

– Я, Тамара Ивановна, – сказала она. – Что случилось?

– Да ничего не случилось! – сказала Тамара Ивановна и заплакала.

Ксюша посмотрела на меня.

Плакала старушка долго, я слушал этот плач очень внимательно, потому что он бывает разный.

– Вы простите меня, – сказала она. – Я старая дура, я просто сразу решила вам позвонить.

– Рассказывайте, – сказал я.

– Михаил Алексеевич? Это вы? Ой. Я всё сделала, как вы велели, – сказала Тамара Ивановна. – Всё до последнего. Лежанку в ванную отнесла, поставила у самой щели, чтоб он мог лечь и не выходить. Миску рядом. И сидела.

– Сколько сидели? – спросил я.

– Вчера вечером час и сегодня утром час, – сказала она. – С вязанием сидела, как вы сказали. Молчала. Ой, как же трудно молчать, вы не представляете, у меня всё внутри рвалось его позвать.

– Представляю, – сказал я. – И что?

– А ночью он вылез, – сказала Тамара Ивановна.

Ксюша прижала ладонь ко рту.

– Я не спала, я слушала, – продолжала старушка. – Ночью слышу, скребётся. Лежу и не встаю, думаю, только не спугнуть. А он вышел из ванной, дошёл до комнаты, постоял. И обратно, на лежанку свою. И лёг. Сам лёг, понимаете? Не забился, а лёг, как раньше ложился.

– Понимаю, – сказал я.

– А утром поел, – сказала Тамара Ивановна. – При мне. Я стою на кухне, а он ест и на меня поглядывает.

– В ногах пока не спит? – спросил я.

– Пока нет, – сказала она, и в голосе снова дрогнуло. – Но он же лёг. Он же сам.

– Тамара Ивановна, – сказал я. – Слушайте меня. Это очень хороший результат, и он ранний. Я рассчитывал на такое к среде, а у вас это на вторые сутки.

– Правда?

– Правда, – сказал я. – Дальше так же. Ничего не меняйте, не форсируйте, из ванной лежанку пока не выносите. Мазь продолжайте два раза в день, лапы у него сейчас начнут чесаться, это нормально, значит, заживает. И жду вас в четверг.

– Приеду, – сказала Тамара Ивановна. – Ой, я вам там носочки связала, вы не подумайте, я вам не в оплату, я просто…

– Носочки возьму, – легко согласился я.

Она попрощалась и положила трубку.

Ксюша сидела на полу и вытирала глаза.

– Я сейчас, – сказала она. – Я просто.

– Сиди, – велел я.

Я посмотрел на телефон, на выстриженный бок под своей рукой и на зверя, который лежал в полуметре от её колена.

Радоваться, положа руку на сердце, было особо нечему. Ведомство завернуло наш ответ, Дронов ждёт выступления, которое я не готов произнести, пять линий на карте сходятся на моей двери.

А в частном секторе за парком старый войлочный сурок этой ночью сам вылез из-за стиральной машинки и лёг на лежанку.

– Это первая хорошая новость за четыре дня, – сказал я вслух.

– Первая, – согласилась Ксюша.

Со двора донёсся голос Сани.

– Ксюх! – крикнул он. – Выйди на минуту!

* * *

Саня стоял посреди двора и держал Кувалду на поводке.

Пса он вывел по расписанию, всё честно, восьмая прогулка за день, и придраться было не к чему. Тем не менее выводил он его на десять минут раньше срока и потом ещё четыре минуты стоял на месте, не решаясь позвать.

Речь у него была готова с утра.

Он собрал её в автобусе, отредактировал в подсобке и проговорил дважды, глядя в тёмную дверцу автоклава, за которым, как выяснилось позже, всё это время лежал геккон. Речь получилась короткая и толковая: последние дни он вёл себя странно, дело было не в ней, а в истории, которую он не имел права рассказывать и которая теперь закончена.

Дверь клиники открылась.

Ксюша вышла на крыльцо, натягивая куртку на один рукав, и все заготовленные слова у Сани вылетели из головы разом, целиком, без остатка.

– Ну? – сказала она. – Что случилось?

Саня открыл рот.

Оттуда не вышло ничего.

Он постоял так секунду, сунул левую руку в карман куртки, вытащил свёрток и протянул его вперёд, держа на отлёте, как держат горячее.

Крафтовая бумага была мятая по углам, а бечёвку на ней перевязывали раза три, это читалось по вмятинам.

– Это что? – не поняла Ксюша.

– Это тебе, – сказал Саня.

Она спустилась с крыльца, вытирая руки о полы куртки.

– По какому поводу?

– Ни по какому, – ответил Саня.

Разворачивала она медленно, бечёвка была затянута насмерть.

Внутри лежала кожаная накладка на плечо.

Тёмная, толстая, с мягкой изнанкой, скроенная так, чтобы ложиться от ключицы до лопатки. По краю шли два ремешка с пряжками, чтобы затягивать под мышкой. Верхний слой был жёсткий, гладкий и на ощупь скользкий.

Ксюша молчала долго.

Шипучка ездила у неё на плече второй месяц. Кислотный мимик держался за неё когтями и время от времени, когда его что-то пугало, подтекал, и с этим ничего нельзя было поделать, потому что от природы он так устроен. За два месяца он привёл в негодность два халата, куртку и рубашку, в которой она приехала на смену в первый день.

Жаловалась она на это ровно один раз, в мае, вслух, при всех, и больше ни разу.

– Саня, – начала она.

– Это не пробивается, – сказал Саня быстро. – Я проверял. У Петровича взял с полстакана того, что от Шипучки в поддоне остаётся, и лил на образец два дня. Оно не берёт, только матовеет сверху.

– Ты лил на него кислоту?

– На образец, – сказал Саня. – Мне шорник на Разъезжей дал кусок, сказал, испытывай сколько хочешь. Я потом с этим куском к нему пришёл, он посмотрел и сказал, что тогда надо два слоя.

– А ремешки?

– Ремешки я сам, – сказал он. – Он крой сделал, а пряжки и подгонку я. Ты только скажи, если жать будет, я переставлю, там дырки я на глаз бил.

Ксюша провела пальцем по краю накладки.

– Я же только один раз про это говорила, – сказала она.

– Ты в мае говорила.

– В мае.

– Ну вот, – сказал Саня.

Ксюша подняла голову.

– Ты сколько его в кармане носишь?

Саня посмотрел в сторону.

Вот на это ответ у него был, придуманный не сегодня.

– Долго, – сказал он. – Я его забрал ещё до всего. А потом у меня началась эта история, и я не мог. Понимаешь, я хожу, у меня в кармане подарок, а я тебе вру каждый день. Я не мог тебе его отдать, пока врал. Это как… – Он поискал слово и не нашёл. – Ну неправильно это.

– А теперь?

– А теперь всё закрыто, – сказал Саня. – Совсем. Михаил Алексеевич закрыл, я отдаю с зарплаты. Ко мне никто не подойдёт, и врать больше не про что.

Ксюша посмотрела на накладку. Потом на него.

Романтический момент продержался ровно полторы секунды.

Кувалда, всё это время сидевший рядом и добросовестно ждавший, набрал полную грудь воздуха и оглушительно чихнул, обдав Санины джинсы всем, что у него было.

Из приоткрытого окна первого этажа немедленно высунулся пятачок.

– Ой, – сказала Нюша с искренним интересом. – А что это он ей дал? Яблоки?

– Отставить наблюдение, – раздалось из форточки над ней.

– Я не наблюдаю, я мимо шла!

– Ты не можешь идти мимо, ты стоишь на подоконнике, – сказал Феликс. – Отставить разговоры в строю.

– Какой строй, – возмутилась Нюша. – Я одна!

– Строй из одной единицы тоже строй.

Ксюша засмеялась.

Смеялась она в голос, запрокинув голову, и вместе с этим смехом с неё сошло то, что копилось четыре дня и что она таскала на себе по чужим квартирам.

Она шагнула вперёд, взяла Саню за отворот куртки и крепко, коротко поцеловала его.

– Спасибо, – сказала она. – Дурак ты.

– Ага, – сказал Саня.

Ксюша забрала свёрток, поднялась на крыльцо и скрылась в дверях, и уже оттуда крикнула, что примерит прямо сейчас и чтобы он никуда не уходил.

Саня остался стоять посреди двора.

Выражение лица у него при этом было такое, что Кувалда посмотрел на него с беспокойством и на всякий случай ткнулся носом в колено.

Дальнейшее заняло четыре минуты.