Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Такси высадило меня у крыльца, и я увидел, что у клиники уже стояла чистая недешёвая машина, брошенная поперёк проезда тем, кто торопился.

В холле у стойки стоял мужчина лет сорока в приличном пальто. Стрижка у него была аккуратная, телефон он держал экраном к себе и не убирал. Ксюша заполняла карточку. Смолина стояла в дверях смотровой, скрестив руки, и в разговоре не участвовала.

– Вот и Михаил Алексеевич, – представила меня Ксюша. – Главный врач.

Мужчина повернулся ко мне.

– Пахомов, – сказал он. – Сергей Витальевич. Ох, спасибо вам. Я вам сейчас всё оплачу, вы даже не представляете, я с ночи не сплю.

Он подошёл и протянул тёплую сухую руку.

– Как он? – спросил Пахомов. – Живой хоть?

– Живой, – сказал я. – Расскажите, как он пропал.

– Да как! – Пахомов развёл руками. – Сегодня ночью вывел его во двор, у нас двор закрытый. Отвернулся на минуту, поворачиваюсь, нет его. Я до утра потом ходил и звал.

– Он на кличку идёт?

– Всегда шёл, – ответил он. – Граф, я его Графом зову, он с полуслова понимает.

Я посмотрел на Ксюшу.

– Сходится, – сказала она. – Вид, год постановки на учёт, владелец. Клички в реестре нет, поле пустое.

– Так я и не вносил, – сказал Пахомов. – А надо было?

– Вносят обычно. Но не обязаны.

Он засмеялся, смех вышел длиннее нужного. За разговор он трижды посмотрел мимо меня, на дверь бывшей студии.

– Слушайте, – сказал Пахомов. – Давайте я его сейчас заберу, а? У меня машина внизу, там тепло, я его быстро довезу. Он же там один, он же с ума сходит без меня.

– Не сходит, – сказал я. – Он спит между двумя грелками и с утра поел.

– Ну всё равно, дома-то ему лучше.

– Сергей Витальевич, ваше животное поступило ночью, с улицы, с неизвестным анамнезом, – сказал я. – Такой зверь проходит карантин четырнадцать суток, изолятор уже развёрнут. До конца срока он не передаётся никому, включая владельца.

– Так я же владелец!

– Поэтому я вам и объясняю, – сказал я. – Другого бы я уже проводил до двери.

Пахомов посмотрел на телефон в своей руке, будто там могло быть написано возражение.

– Я сам уколы умею ставить, мне покажите, я всё сделаю.

– Дело не в уколах.

– Я приплачу за домашнее наблюдение. Приезжайте ко мне, сколько скажете, столько и заплачу.

– Деньги тут ни при чём, – сказал я.

– Ну хоть на выходные! Он же скучает.

Четвёртый заход, и все четыре про то, чтобы забрать сегодня. Чем зверь болен, он не спросил ни разу.

– Сергей Витальевич, ваше животное истощено, – сказал я. – Рёбра пересчитываются, и это не одна ночь на улице. Расскажите, чем вы его кормили.

Пахомов замолчал.

Я держал паузу, потому что после такого человек либо рассказывает, что случилось у него дома, либо ничего не говорит.

– Он у меня привередливый, – сказал Пахомов. – Не ел ничего. Я и корма менял, и с ложки давал.

– Понятно, – сказал я.

За моей спиной Ксюша очень аккуратно положила ручку на стойку, и я знал, чего ей это стоило.

– Значит, две недели, – сказал Пахомов.

– Две недели, – подтвердил я.

– Да, конечно. Закон есть закон, – сказал он, и на этом всё кончилось, хотя минуту назад он заходил на цель в четвёртый раз. – Что мне подписать?

Ксюша дала ему бланк.

Заполнял он стоя и на строке с адресом остановился: написал название улицы, зачеркнул, вписал другое, а номер дома поставил не сразу.

– Переехал недавно, – сказал Пахомов, не поднимая головы. – Всё путаю.

– Бывает, – сказал я.

Он расписался, отдал бланк и убрал в карман собственную ручку.

– Тогда я через две недели.

– Мы позвоним заранее, – сказал я.

Пахомов кивнул, попрощался со всеми сразу и вышел.

Он не спросил, можно ли взглянуть через стекло, не оставил ни подстилки, ни еды, и, судя по звуку со двора, завёл машину сразу после того, как за ним закрылась дверь.

Ксюша дождалась, пока звук уйдёт со двора.

– Михаил Алексеевич, – начала она.

– Говори, – сказал я.

– Я так боялась, что вы его отдадите, – сказала Ксюша. – У меня руки под стойкой тряслись. Он же врёт. Он про еду начал, а сам ни разу не спросил, чем зверь болен, я считала! И этот след под мхом…

– Я знаю, Ксюша, – сказал я.

– И что теперь? – спросила она.

– Теперь у нас две недели, – сказал я. – Мы успеем узнать всё, что нужно, и я успею подготовить бумаги. Ты молодец, что промолчала.

Смолина отклеилась от косяка.

– Адрес он вписал со второй попытки, – сказала она.

– Заметил.

* * *

Олеся пришла в восьмом часу, и в этот раз с ней пришла кастрюля.

– Борщ, – объявила она, ставя её на стойку. – Марина отдала половину, у неё сегодня на новую позицию все кинулись, а борща сварили на полный день. Тарелки где?

Тарелки нашлись, и двадцать минут клиника ела.

– Настил приняли окончательно, – сказала Олеся, разливая. – Марина сегодня ходила по нему с гружёным подносом и сказала, что он не играет и не скрипит.

Саня выпрямился над тарелкой.

– А порог? – спросил он.

– А порог она тебе оставила, – сказала Олеся. – Ждёт завтра с утра и просила передать, что инструмент у неё свой.

– Я всё равно свой возьму, – сказал Саня. – У неё стамеска тупая, я видел.

– Вот сам ей это и скажи, – сказала Олеся.

– Не, – сказал Саня. – Я лучше молча переберу.

Кувалду он повёл во двор в половине девятого.

Я вышел на крыльцо с тарелкой, потому что походку надо было посмотреть своими глазами, а не по докладу.

Пёс прошёл круг вдоль стены целиком, ставя правую заднюю полностью, он остановился один раз у мусорных баков по собственной надобности.

– Восемь минут, – сказал Саня. – Круг без остановки. Ну то есть с одной, но он там нюхал.

– Записывай отдельно время прогулки и число полных опор, – сказал я. – Мне это через неделю понадобится для схемы.

– Уже пишу, – сказал Саня и вытащил из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист, разлинованный от руки, с колонками и датами.

Я посмотрел и вернул, ничего не сказав, потому что человек, который год назад путал бинт с марлей, сейчас вёл нормальный лист наблюдений, и хвалить его вслух означало испортить дело.

В холле Ксюша разбирала на стойке коробку с одноразовыми пелёнками.

– Ксюх, ты бы эти не брала, – сказал Саня. – Бери которые с зелёной полосой, они на грамм плотнее, а стоят так же.

– Откуда ты знаешь, что на грамм? – спросила она.

– Я коробки таскаю, – ответил Саня. – И про них всё знаю. Ну возьми в следующий раз с зелёной.

– Возьму.

Разговор был пустой и за трое суток первый, в котором они не спотыкались на паузах. Правую руку Саня при этом всё время держал в кармане куртки, и куртку он на ужин так и не снял.

Я сел за угловой стол и достал двенадцать страниц Вени.

Читал я их сорок минут, с карандашом.

Обзор литературы он собрал за одну ночь, пятнадцать источников, и по каждому короткая ремарка о том, где именно автор ошибся. Описание сети шло с той самой схемой, которую он рисовал на доске по памяти.

На девятой странице стояла фраза, из-за которой я отложил карандаш.

«Термин лабиринт, употребляемый в отношении многоствольной эфирной сети, представляется неудачным, поскольку лабиринт предполагает существование верного пути. При каскаде верного пути не существует, и задача оператора состоит не в поиске выхода».

Заикающийся парень в халате не по размеру писал текстом человека, который лет двадцать читает лекции.

Я сделал одиннадцать пометок, из них три по существу. В одной он приписал мне намерение, которого не было, я тогда просто дотянулся до двух точек из трёх, а третью отдал ему, потому что рук не хватило.

Денисов подошёл в десятом часу и положил передо мной распечатку.

– Билеты, – сказал он. – Программа этого сезона, сорок вопросов, я разбил их на четыре блока по дням.

– Штамп сняли? – спросил я.

– Завтра сниму, – сказал Денисов. – Справка четыре-бэ, час работы.

– Хорошо, – сказал я.

– Давайте завтра сядем, с утра, до приёма, – сказал он. – Я читаю вопрос, вы отвечаете, а я отмечаю, где вы уходите от формулировки.

– Завтра, – согласился я.

Про условие Дронова я снова промолчал.

Говорить об этом надо было в начале разбора, с билетами на столе, а не в десятом часу вечера, когда человек второй день живёт на красной печати и на форме четыре-бэ. Завтра сядем, тогда и скажу.

Олеся уехала в одиннадцатом часу, я проводил её до такси.

– Ты остаёшься? – спросила она.

– Остаюсь, – сказал я. – Оба раза они шли ночью. Если поднимется кто-то ещё, я хочу видеть, как это начинается, а не догонять по следу через полгорода.

– Спать ты, конечно, не будешь, – сказала она.

– Буду дремать с блокнотом, – сказал я. – Это почти то же самое.

– Это совсем не то же самое, – сказала она и села в машину.

В холл я вернулся и объявил, чтобы услышали все:

– Я ночую здесь. С блокнотом и часами. Если сегодня начнётся, я записываю с первой секунды.

* * *

В старом стационаре после отбоя трое не спали.

Кувалда уснул в дальнем углу на первой минуте, Кисель спал в коробке под грелкой, Пуховик лежал у двери с закрытыми глазами и слушал коридор. Феликс сидел на верхней полке стеллажа и делал вид, что несёт службу.

Нюша ходила от мольберта к двери и обратно, шесть шагов туда и шесть обратно, копытца щёлкали по линолеуму. На восьмом круге Паскаль сказал с грелки, не открывая глаз, что от этого звука у него портится характер.

– У тебя он и так испорчен, – сказала Нюша.

– У меня он выдержанный, – ответил Паскаль.

Нюша дошла до двери и села.

– Я не могу заснуть, – сказала она. – Я лежу и думаю. Я помню, как взяла яблоко. Вот прямо чувствую, оно холодное было, с той стороны кормушки. И всё. Дальше сразу забор и Санин кроссовок.

– Это мы уже слышали, – сказал Паскаль.

– Я не про это, – сказала Нюша. – Меня пугает другое. Я не помню, было мне страшно или нет.

Хамелеон промолчал.

– Понимаешь? – продолжала Нюша. – Помнила бы я, что мне было страшно, я бы знала, что там было плохо. А я вообще ничего не помню. Вдруг меня там били?

– Тебя никто не бил, – сказал Паскаль. – Тебя нашли за четыре часа с целыми копытами и с бантом.

– С грязным бантом, – возразила Нюша.

– Бант отстирали, – сказал Паскаль.

– Ты тоже не помнишь.

Паскаль поднял голову с грелки.

– Я помню главное, – сказал он. – Когти целы. Почти. И компенсация назначена, пусть и в возмутительном объёме, потому что человек, оценивающий ночной переход в один эклер, моих когтей на себе не носил.

Он говорил бодро, и хвост у него лежал ровно, а глаза при этом смотрели в одну точку, оба сразу, на дверной косяк, и не двигались.

Заметил это только Феликс.

Комендант спустился на пол, между лежанкой свиньи и грелкой хамелеона, оба на него посмотрели, потому что ночью он с полки обычно не сходил.

– Прекратить, – сказал Феликс.

– Мы просто разговариваем, – сказала Нюша.

– Это уже не разговор, – сказал Феликс. – Вы допрашиваете самих себя. Я наблюдаю это со вчерашнего вечера и до сих пор считал, что вмешательство не требуется.

Он расправил крылья, сложил их обратно и заговорил тем голосом, которым зачитывал протоколы.

– Довожу до сведения личного состава, – сказал комендант. – Боец, отбившийся от строя по независящим от него причинам, возвращается в строй. Так было со мной, когда меня подобрали под дверью в клетке, и с хамелеоном, который явился сюда без документов и с претензиями.

Нюша молчала.

– Личный состав не бросают, – сказал Феликс. – За единицу «Свинья» вышли трое людей и барс. За единицу «Хамелеон» вышли те же трое и барс, ночью, с риском для учреждения. Это порядок, установленный в данном расположении.

– А если оно опять? – спросила Нюша.

– Тогда за тобой выйдут снова, – сказал Феликс. – В этом учреждении никто не остаётся один на один с врагом. Ни разу за всё время моей службы этого не случилось, и статистику я веду с первого дня.

Паскаль перевёл на него оба глаза, и на этот раз глаза разъехались нормально, каждый по своей траектории.

– Пафосно, – сказал он.

– Точно, – ответил Феликс.

Он выпрямился, поднял голову и отчеканил:

– Служу Покровскому пет-пункту!

В стационаре стало тихо.

– Служу, – повторила Нюша шёпотом.

Паскаль фыркнул, повозился на грелке, устраиваясь поудобнее, и уже из полудрёмы добавил тихо, так, чтобы можно было потом сказать, что ему послышалось:

– Служу.

Пуховик у двери приоткрыл один глаз, оглядел всех троих и закрыл обратно.

Феликс дождался, пока сопение свиньи станет ровным, и поднялся на полку.

* * *

После отъезда Олеси я лёг в смотровой на кушетку и поставил будильник на час ночи. Спал я урывками, вздрагивая от каждого звука со двора, но два часа всё-таки взял. На вторые сутки без сна, этого мало, но моему молодому организму оказалось достаточно, чтобы перезагрузиться. Возьму свое на выходных.

Блокнот я положил на стойку в начале второго, часы поставил рядом и заварил чай. Оставил один дежурный свет над стойкой.

Саня спал на диване, накрывшись пледом с головой, Феликс сидел на спинке стула посреди прохода вторую ночь подряд. Дверь стационара была заперта, а ключ лежал у Ксюши в кармане халата, который она с себя так и не сняла.

Первую отметку я поставил ровно в два.

«02:00. Тишина. Дыхание в стационаре ровное. Хамелеон в холле, спит. Комендант на посту».

Вторую в половине третьего.

«02:30. Без изменений».

Считал я вот что.

Первый эпизод начался около шести утра в среду, второй в два семнадцать ночи на пятницу. Между ними примерно сорок четыре часа, это число не давало мне ничего, потому что двух точек мало для любого интервала. Разложить их можно было и на двое суток без малого, и на четыре промежутка по одиннадцать часов.

Ближайшие расчётные сроки выходили на половину четвёртого и на четверть шестого.

«03:30. Тишина».

Ничего не произошло.

Я прошёл до двери стационара и постоял, слушая. За дверью сопела свинья и глубоко дышала собака. Паскаль лежал на грелке в той же позе, в какой лёг.

Феликс посмотрел на меня и ничего не сказал.

«04:00. Тишина. Обход выполнен, изменений нет».

Ещё через полчаса я допил остывший чай и стал думать про то, что означает пустая ночь.

Сначала показалось, что это хорошая новость. Потом я довёл мысль до конца, и хорошая новость кончилась.

Работай зов сам по себе, у него была бы периодичность, и сегодня он бы сработал, а мы бы сидели с секундомером и мерили. Механизм удобен тем, что его можно вычислить.

Тишина говорила о другом. Вчера кнопку нажали, а сегодня решили не нажимать. Между двумя эпизодами кто-то посмотрел на результат, сделал вывод и выбрал паузу, и предсказать это чужое решение я никак не мог.

«04:40. Тишина. Вывод: процессом управляют вручную. Расчёт интервалов бессмыслен».

Я поставил точку, закрыл блокнот и потянулся, потому что до утреннего разбора билетов оставалось четыре часа, а спать мне следовало хотя бы два.

И в эту секунду пришла волна. Она исходила из бывшей студии, через закрытую дверь с валиком одеяла под ней, и была такой плотной, что я взялся за край стойки.

Извинений в ней не было.

За сутки я привык, что от этого зверя идёт одно и то же тихое виноватое бормотание, и держал себя прикрытым, чтобы оно не мешало работать. Сейчас через ту же дверь шло другое, и адресовано это было не мне.

Зверь, который целые сутки просил прощения за собственное существование, предупреждал.

Глава 13

Про предупреждение я решил в первое мгновение, оно оказалась нервным.

Волна шла секунд двадцать, слов в ней не было. Была темнота, в которой ничего не разобрать, спешка, от которой сводило рёбра, и позади что-то громко и по-человечески кричало. Всё остальное упиралось в одно, уходить, пока держат лапы.

Я стоял, держась за край стойки, и разбирал это на составные части.

Опасности в клинике не было. Дверь заперта, Феликс на спинке стула не шевелился, Пуховик в стационаре не издал ни звука, а он поднимает всех раньше меня. Значит, происходило это внутри зверя.

Я взял ключ и открыл изолятор, стараясь не греметь.

Мшистый лежал между грелками там же, где я его оставил вечером. Бок ходил слишком часто для спящего, передние лапы дёргались короткими рывками, как у собаки, которой снится бег. Выстриженный участок белел в темноте.

Он спал.

Волна шла из сна и была сильнее всего, что он передавал мне днём, потому что наяву он себя держал.

Я присел у лежанки и негромко назвал его по имени.

Зверь дёрнулся всем телом, поднял голову, открыл глаза, и ужас оборвался. На его месте пошло привычное виноватое бормотание. Он извинялся за то, что разбудил, и за то, что от него столько шума.

– Спи, – сказал я. – Всё в порядке.

Он опустил морду на лапы и закрыл глаза, я посидел рядом ещё какое-то время, пока дыхание не выровнялось.

Я запер дверь и вернулся к блокноту.

Строку, на которой закончил, я перечёркивать не стал. Ниже я написал отдельно, крупно, чтобы утром увидеть сразу.

«Он убегал».

Потом посмотрел на эту строку и дописал вторую.

«Остальные шли вперёд ровным шагом. Этот бежал в панике. Не сходится».

Нюша шла шесть часов, не сбиваясь и не оглядываясь, и когда Саня встал у неё на дороге, она продолжала перебирать копытцами, упираясь ему в кроссовок. Паскаль шёл так же. Зверь в изоляторе видел во сне бегство.

Я подчеркнул это дважды, потому что расхождение в наблюдениях стоит дороже совпадения.

До рассвета я поставил ещё несколько отметок, и все они были пустые.

Окно из чёрного сделалось серым, а после белым. Из стационара донеслось сопение, за ним стук копытец и голос Нюши, потребовавшей объяснить, до каких пор её будут держать взаперти.

Я закрыл блокнот.

Двое суток почти на пяти часах сна тело держит легко. Голова у меня при этом была тяжелая, и она знала, что легко будет ровно до того момента, когда станет поздно.

* * *

Смена собралась к половине девятого, Любовь Степановна первым делом поставила передо мной кофе и посмотрела так, что кружку я взял без разговоров.

– Михаил Алексеич, – сказала она. – Вы на себя в зеркало-то глядели?

– Не успел, – честно ответил я.

– И не глядите, – сказала она. – Расстроитесь.

Я допил и подождал, пока все соберутся в холле.

Все подошли. Денисов с папкой, Смолина в халате, Ксюша с блокнотом, Саня с ящиком инструментов, который он собрал ещё вечером. Феликс сидел на антресоли, Нюша встала у стойки.

– Короткое объявление, – сказал я. – Ночь я сегодня отсидел в клинике, делать это дальше не буду.

Ксюша подняла голову.

– Геройство тут ни при чём, – сказал я. – Наблюдатель на третьи сутки без сна пропускает ровно то, ради чего сидит, а потом полдня доказывает себе, что ничего не было. Мне такой наблюдатель не нужен, вам такой главный врач тоже.

– Что предлагаете? – спросил Денисов.

– График, – сказал я. – По одному человеку на ночь. Дежурный не спит, сидит в холле при дежурном свете и ставит отметку в журнал каждые полчаса, даже если ничего не происходит. Пустая отметка, это тоже наблюдение.

– А если происходит? – спросила Ксюша.

– Тогда будишь меня первым, – сказал я. – Смолину с Денисовым не трогаешь и сама не разбираешься.

– Я беру первую, – сказал Саня.

Он сказал это, не дав мне закончить фразу, и по нему было видно, что решил он ещё до объявления.

– Вторую я, – подняла руку Ксюша.

– Бери, – сказал я. – Дальше по кругу, и я там наравне со всеми.

Денисов открыл папку и достал чистый лист.

– Тогда вопрос по табелю, – начал он. – У нас в положении об оплате прописан полуторный коэффициент за ночные часы, и с первой же ночи я обязан его начислять, иначе при проверке это будет неоформленная переработка.

– Начисляй, – кивнул я.

– Тогда мне нужен приказ, – сказал Денисов. – Один лист, с датой и с вашей подписью. Сделаю к обеду.

– Люба, а вы? – спросила Ксюша.

Любовь Степановна вытерла руки о фартук.

– Та шо я, – сказала она. – Мне ночью сидеть, только давление портить, я в мои годы и днём-то не всегда. Но кормить дежурного я буду. С вечера термос с горячим и бутерброды, это за мной, и никто тут больше на кухню не лезет.

– Принято, – сказал я.

От стойки послышалось решительное сопение.

– Внесите меня в график, – сказала Нюша.

– Нюша, – начал я.

– Я хочу сидеть в засаде, – сказала она. – Я тихая, умею не шевелиться, я вон вчера под дверью полчаса лежала и ни разу не двинулась. И меня в темноте не видно.

С антресоли раздалось короткое хлопанье крыльев.

– Отказано, – сказал Феликс.

– Почему это? – спросила Нюша.

– Единица, подвергшаяся воздействию, к несению караульной службы не допускается, – сказал комендант. – Основание, устав. Караульный, который сам может уйти с поста, караульным не является.

– Тогда внеси это в мою справку, – сказала она.

– Что именно? – спросил Феликс.

– Что я отстранена, – сказала Нюша. – По инвалидности. Пусть будет написано, что я хотела, а меня не пустили по состоянию здоровья.

– Формулировку подготовлю к вечеру, – сказал комендант.

– С занесением, – сказала Нюша и ушла к миске.

Денисов дождался, пока в холле станет тихо.

– И последнее, коротко, – сказал он. – Третий запрос я закрыл. Первый и второй висят, по ним срок идёт, и через восемь дней я обязан отдать ответы, иначе она получает право на внеплановый выход. Я это держу, просто чтобы вы помнили, что оно есть.

– Помню, – сказал я.

* * *

За билеты мы сели после того, как разошлись утренние приёмы.

Денисов положил передо мной распечатку, сел напротив, надел очки и стал похож на человека, который сдаёт собственный экзамен.

– Работаем так, – обозначил он. – Я читаю вопрос дословно, как он будет звучать у комиссии. Вы полностью отвечаете. Я отмечаю места, где вы уходите от формулировки.

– Читай, – сказал я.

Первый билет был про допуск к самостоятельной работе в закрытом контуре, и я ответил.

– По сути верно, по форме нет, – сказал Денисов. – Вы сказали «пускать никого нельзя». В ответе должно звучать «допуск ограничен кругом лиц, определённым приказом руководителя учреждения».

– Это одно и то же, – хмыкнул я.

– Для протокола нет, – сказал Денисов. – Комиссия слышит бытовую речь и ставит вопрос повторно, а каждый повторный вопрос, это минус в графе «владение нормативной базой».

Второй билет был про журнал учёта сильнодействующих препаратов, здесь я заговорил нужным языком с первой фразы, потому что вёл такой своими руками десять лет.

– Третий, – сказал он. – Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора.

Я начал отвечать и остановился на середине фразы.

Смолина в это время стояла у окна и разбирала карты, Ксюша сидела за стойкой в двух шагах, дверь была открыта. Лучшего состава для этого разговора я бы не собрал. Откладывать дальше означало соврать всем троим ещё на день.

– На третий я отвечу, но сначала вы кое-что узнаете, – сказал я. – Позавчера, когда Дронов дал рекомендацию, он поставил условие. Я вам его не передал.

Денисов снял очки.

– Условие такое, – сказал я. – На комиссии я обязан изложить метод разрыва сети на автономные контуры и заявить его своим. Как собственную разработку, от первого лица. И там же, при комиссии, опровергнуть четыреста двенадцатую страницу учебника, по которому эти люди учились.

– Чьего учебника? – спросила Ксюша.

– Его, – сказал я. – Дронова.

В ординаторской стало тихо.

Денисов положил очки на стол.

– Значит так, – вздохнул он. – Первое, что произойдёт, я вам скажу заранее. Как только вы произнесёте «мой метод», кто-нибудь из комиссии спросит, откуда у двадцатиоднолетнего врача без категории метод, до которого не дошли в Синдикате. И вопрос этот будет совершенно законный.

– Знаю, – сказал я.

– Вы не знаете главного, – сказал Денисов. – Отвечать на него нечем. Публикаций у вас нет, научного руководителя тоже, лаборатории за вами не стоит. Единственное, что у вас есть, это выжившая пациентка в закрытом крыле, о которой на комиссии нельзя произносить ни слова. Вы сами это говорили. Если вы промолчите, вас завернут по этике, и это хуже, чем провал по теории, потому что этику пересдают через год.

– А если он не станет заявлять? – спросила Ксюша.

– Тогда его не пустят на высшую, – сказала Смолина.

Она отложила карты и подошла к столу.

– Дронов жесток по форме, – сказала она. – По существу он прав, и я скажу почему. В двадцать один год на высшую категорию не проходят по стажу, стажа у вас нет. Проходят по вкладу. Комиссии нужно предъявить что-то, чего до вас не было, иначе она физически не сможет обосновать решение в протоколе. Вклад у вас есть ровно один, и это метод.

– Он не мой, – облзначил я.

– Он ваш, – сказала Смолина. – Вы его применили первым. Всё остальное, разговор о том, кто на чьи ошибки посмотрел.

Ксюша всё это время слушала, переводя взгляд с одного на другого, и не выдержала.

– Я, наверное, глупость скажу, – начала она.

– Говори, – сказал я.

– Я не понимаю, в чём проблема, – сказала Ксюша. – Метод работает. Гидра жива, она вчера стояла и ела сама, вы же нам рассказывали. Какая комиссии разница, откуда он взялся, если из-за него зверь остался жив? Пусть его хоть таксист придумал.

Ответить ей было нечем.

В том мире, где живёт Ксюша, метод оценивают по тому, кого он вытащил. У комиссии его оценивают по фамилии, которая стоит первой, потому что от неё зависят публикации, патенты и очередь на кресло заведующего. Объяснять это ей я не стал, хотя поняла бы она прекрасно.

– Никакой, – сказал я. – Разницы никакой. Просто спрашивать будут не про это.

Денисов надел очки обратно и придвинул распечатку.

– Тогда меняем план подготовки, – сказал он. – Я беру формулировки и нормативку, четыре блока по дням, как договаривались. Но третий билет вы теперь отвечаете как автор, и это отдельная работа.

– Хирургию беру я, – сказала Смолина. – Начнём сегодня после приёма. Я достаточно сидела в этих комиссиях с той стороны стола и знаю, куда они бьют.

– И куда? – спросил я.

– В границы применимости, – сказала Смолина. – Спросят, при каком числе стволов метод перестаёт работать. Ответа у вас нет.

* * *

Ксюша положила блокнот на стол между распечаткой билетов и картой.

Блокнот был исписан с двух сторон, с загнутыми уголками и колонкой галочек на полях, и открыла она его сразу там, где начинался отбор.

– Девятнадцать номеров, – сказала она. – Всего заявок по пропажам мне назвали двадцать шесть. Под оба ваших признака попали три.

– Читай по порядку, – велел я.

– Первый, соседний район. Заявку приняли в приюте со слов соседки, хозяев на месте не было. Кто открывал дверь и когда, никто не помнит, направления тоже никто не видел. Я его отложила.

– Правильно.

– Второй, Гражданка, – продолжала она. – Мужчина, зовут Роман. Зверь ушёл в ту самую ночь из квартиры, дверь на площадку он открывает лапой. Хозяин с тех пор не спит и обзванивает всё подряд. Не нашли.

– Дальше, – сказал я.

– Третий, – сказала Ксюша, и на этом слове голос у неё изменился. – Тамара Ивановна, семьдесят лет, частный сектор за парком. Войлочный сурок по кличке Тапок, восемь лет. Ушёл сам той же ночью. И вернулся.

Денисов поднял голову от бумаг.

– Как вернулся? – спросил он.

– Сам, – сказала Ксюша. – Под утро приполз и скрёбся в дверь. Она и звонит-то не для того, чтобы искать. Просто он вернулся другим.

Я взял блокнот и прочитал её записи.

Записывала она хорошо, со слов хозяйки и без пересказа. Зверь встал ночью, подошёл к двери и начал скрестись. Она открыла, решив, что ему надо во двор, он вышел, не оглянувшись. Вернулся сам, спустя время, и с тех пор в ногах у неё не спит.

– Он приоритет, – сказал я.

– Почему он? – спросил Денисов. – Вернувшийся ведь уже дома. Второй до сих пор где-то на улице.

– Потому что он единственный, кто прошёл маршрут от начала до конца, – сказал я. – Остальные наши наблюдения обрываются посередине. Нюшу мы взяли руками, Паскаль встал на пустыре, Мшистого подобрали в кустах. Своим ходом никто не вернулся. А этот вышел, прошёл, встал и пришёл обратно, и на нём первом видно, чем всё это кончается.

Смолина кивнула.

– И он живой свидетель состояния после, – сказала она. – Осмотреть надо сегодня.

– Ксюша, звони, – сказал я. – При нас, на громкой.

Она набрала и переключила динамик.

Трубку сняли, голос был тихий и настороженный, как у человека, которому по телефону в основном врут.

Ксюша представилась, назвала клинику и сказала, что они звонили вчера по объявлению.

– Да-да, – сказала Тамара Ивановна. – Я помню. Я вам, наверное, лишнего наговорила, вы уж простите старуху.

– Вы ничего лишнего не сказали, – ответила Ксюша. – Мы хотим его посмотреть. Сегодня после обеда сможете приехать?

В трубке помолчали.

– А это дорого? – спросила Тамара Ивановна.

– Осмотр по прейскуранту, – сказала Ксюша и посмотрела на меня.

Я кивнул.

– Приеду, – сказала старушка. – Я его в переноске повезу, он теперь на руки не идёт.

Ксюша положила трубку и записала время в журнал.

– Теперь второй адрес, – сказал я. – Гражданка. Поедешь ты.

– Одна? – спросила Ксюша.

– Одна, – сказал я. – Ты умеешь разговаривать с людьми в таком состоянии лучше всех нас, и тебя он впустит. Записывай, что мне нужно.

Она перевернула страницу.

– Первое, точное место, где зверь спал, – сказал я. – Где именно стояла лежанка и в какой стороне от неё окно. Второе, когда он вышел и откуда хозяин это знает. Третье, направление. Куда он пошёл от подъезда и чем это подтверждается, домофон, магазин напротив, парковка.

– И ещё одно, – сказала Смолина. – Спросите, что зверь делал в предыдущие сутки.

– Записала, – сказала Ксюша. – Я поеду сразу, он дома, с работы отпросился.

– Возьми такси, – сказал я. – Из кассы.

Она собралась, натянула куртку и вышла, а я взял из шкафа лоток с машинкой и пошёл в изолятор.

* * *

Саня приехал в кафе с ящиком.

Достался он ему от отца вместе с квартирой и долгами, и вёз его Саня через полгорода в автобусе, потому что стамеска у Марины была тупая, а объяснять ей это он не собирался.

Порог он снял за десять минут.

Марина вышла из кухни, встала в трёх шагах и стала смотреть, как он работает. Про инструмент она ничего не сказала, про стружку на свежем настиле тоже. Постояла и ушла обратно.

Саня выдохнул только тогда, когда за ней закрылась дверь.

Он уже понял за эту неделю, как здесь устроено. Если Марина стоит и молчит, всё делается правильно, а если бы неправильно, он услышал бы об этом сразу и в подробностях.

Старую планку он выкинул, выстрогал новую из обрезка, оставшегося от настила. Снял лишнее, примерил, снял ещё и приложил снова. На четвёртый раз он с нажимом провёл ладонью по стыку и нигде не запнулся.

Он сел на корточки и посмотрел на порог сбоку, на просвет. Щели не было.

Саня собрал стружку в пакет и вытер пол.

Марина пронесла через зону поднос с посудой, вернулась за вторым и в третий раз прошла уже с пустыми руками.

– Нормально сделано, – сказала она.

Саня кивнул и стал складывать инструмент.

Марина взяла тряпку и начала протирать соседний столик, стоя к нему спиной.

– Ты не думай, – сказала она. – У нас девки тебя уважают.

– За что? – спросил Саня.

– Порог тут ни при чём, – сказала Марина. – Говорят, ты у своего Михаила как правая рука. Что тебе всё поручают. Решала, говорят.