Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

В двенадцать ноль две я стоял в тамбуре.

Гудки шли долго, три штуки, и за эти три гудка я успел придумать четыре разных плохих варианта.

– Видели двадцать минут назад! – сказал Денисов. – Мужик у гаражей. След свежий, Пуховик ускорился, они перешли на бег. Ксюша говорит, направление держится.

– Двадцать минут, – повторил я.

Я стоял в бетонном тамбуре под двумя камерами, прижав телефон к уху. Двадцать минут, это близко, значит барс идёт по горячему, и расстояние сокращается, они её догонят.

Они успеют.

Глава 6

Свидетели пошли часто.

Бабка у подъезда видела «поросю» и подробно рассказала, что сначала подумала на соседей сверху. Продавщица в киоске видела и даже вышла посмотреть. Мужик у гаражей, копавшийся в багажнике, видел совсем недавно.

– Да минут пятнадцать, – сказал он. – Деловая такая. Я ей кыш, а она даже ухом не повела.

Саня и Ксюша переглянулись.

– Не повела ухом, – сказал Саня, когда отошли. – Ксюх. Она на любой шорох еды отзывается. У неё уши раньше головы работают.

Ксюша не ответила.

Пуховик перешёл на бег.

Каждые метров двести он останавливался, оборачивался и ждал, пока люди подтянутся.

Саня с Ксюшей бежали трусцой и уже задыхались.

Паскаль шёл поверху.

Гаражи здесь стояли рядами, крыши ржавые и горячие от солнца, хамелеон нёсся по ним, перепрыгивая промежутки, семафоря хвостом направление на каждом повороте. С земли он был не виден. С земли было видно только, как на очередной крыше вдруг вспыхивает и гаснет полоска движения.

Дворы кончились.

Начались бетонные заборы с проволокой поверху, склады с воротами в облупившейся краске, площадки с поддонами. Асфальт под ногами сменился щебнем.

Потом под ногой у Ксюши что-то звякнуло.

Она посмотрела вниз. Из щебня торчала ржавая головка рельса, вросшая в грунт, старая, без накладок. Дальше, метрах в двадцати, шла колея.

Товарная ветка.

– Ксюх, – сказал Саня на бегу, и голос у него был не свой. – Куда её несёт-то…

Ксюша не ответила.

Отвечать было нечего, потому что ответ у обоих уже стоял в голове и обоим от него было нехорошо. Три дня назад в старом стационаре сова считала в трансе удары колёс на стыках, а Ксюша выписывала адреса, отмечая на карте всё, что стоит вдоль грузовых линий.

Пуховик вывернул из-за угла крайнего ангара и встал.

И сверху, с ржавой крыши, на всю промзону закричал Паскаль.

– Вон она!

Он заорал в голос, забыв про конспирацию, про то, что он нелегал без чипа, и про все инструкции, какие ему за месяц выдал комендант.

Впереди, метрах в ста, между глухим бетонным забором и колеёй, по утоптанной тропинке шла розовая свинья.

Ровным шагом. Не оборачиваясь.

Синий вечерний бант с блёстками был на ней, сидел ровно и в этой промзоне выглядел так, что у Ксюши перехватило дыхание.

Они побежали.

– Нюша! – закричала Ксюша на бегу. – Нюшенька!

Свинка не обернулась.

Она шла тем же шагом, с той же скоростью, расстояние сокращалось только потому, что бегущий человек быстрее идущей свиньи.

– Нюша! Стой! Это я! – крикнула Ксюша.

Ничего.

Саня обошёл её по дуге, забежал вперёд метров на десять и встал поперёк тропинки, расставив ноги и растопырив руки, как встают, когда ловят курицу.

Нюша дошла до него и упёрлась рылом в кроссовок.

И продолжила идти.

Копытца перебирали на месте, скребли по щебню, рыло давило Сане в ногу, и всё это продолжалось ровно с той же скоростью и с тем же усилием, как будто впереди у неё не стоял человек.

– Э, – сказал Саня. – Нюш. Нюша, ты чего?

Она смотрела вперёд, сквозь него.

Глаза были открыты и были нормальные, только за ними никого не было. Так смотрит зверь под глубокой седацией, у которого рефлексы работают, а всё остальное выключено.

Ксюша упала перед ней на колени прямо в щебень.

Она взяла свинью за морду обеими ладонями, приподняла и заговорила своим голосом с придыханиями, – Нюшенька. Маленькая. Ты чего это, а? Ну ты посмотри, это же я. Это Ксюша.

Копытца скребли.

– Ты чего убежала? Мы тебя ищем полдня, – продолжала Ксюша. – Тут же грязно, ты вся в пыли, ты посмотри на бант, он же был чистый.

Скрежет замедлился.

– Ну Нюш. Ну маленькая моя. Пойдём домой, а? – сказала Ксюша. – Тебе яблоки должны, полтора десятка, в карамели. Ты же сама торговалась.

И тут в свинье что-то отщёлкнуло.

Потом она села на задние лапы и вздохнула.

– Ксюша? – узнала Нюша.

Голос был совершенно обычный.

– А чего это мы… – она повертела головой, осмотрела бетонный забор. Осмотрела колею, Саню, стоящего над ней с растопыренными руками. – А где это мы?

Ксюша молчала.

– А почему я тут? – спросила Нюша. – Я шла? Я шла, что ли? Куда я шла?

Она не испугалась.

В этом было самое неприятное, и Ксюша поняла это сразу. Зверь, очнувшийся посреди чужой промзоны в пяти километрах от дома, должен паниковать, метаться и лезть на руки. Нюша просто удивлялась, спокойно и с любопытством.

– Что ты последнее помнишь? – спросила Ксюша.

– Я рисовала, – сказала Нюша уверенно. – Я клетки рисовала, синие, я до лампы дошла. Потом легла спать. Потом… – она задумалась. – Потом вот. Ты.

– А между этим? – спросила Ксюша.

– А что между этим? – спросила Нюша.

Ксюша посмотрела на Саню.

– А где моё яблоко? – вдруг возмутилась Нюша. – У меня было яблоко! Мне Любовь Степановна на ночь кладёт, я его на утро оставила! Кто съел моё яблоко⁈

Саня отошёл на два шага и достал телефон.

– Кирилл, нашлась, – сказал Саня. – Целая, ходит, разговаривает.

В трубке было слышно, как в клинике что-то происходит.

– Штаб принял, – вклинился голос Феликса, было слышно, что комендант держится из последних сил. – Прошу сформулировать состояние единицы для внесения в протокол. Точной формулировкой.

Саня посмотрел на свинью, которая в этот момент требовала у Ксюши компенсацию яблоками и грозила жалобой в бухгалтерию.

– Ну как сформулировать, – сказал Саня. – Нашлась. Целая. Только это… как будто это не она ходила.

* * *

Такси взяли на выезде из промзоны.

Всю обратную дорогу Нюша сидела у Сани на руках, обёрнутая его же курткой, и болтала без остановки. Бант испорчен и его надо стирать, сеанс сегодня уже точно сорвался, а она готовилась. Про яблоки в карамели, которых теперь полагается не полтора десятка, а два, с учётом морального ущерба и утраченного имущества.

Когда я спросил: почему нарушили конспирацию, Саня ответил, что водитель попался глухонемой. С этим я спорить не стал и велел оставить ему на чай побольше.

Ксюша по его словам сидела рядом и держала руку у неё на спине.

Пуховик всю дорогу сидел на переднем сиденье, развернувшись мордой назад.

Номер я набрать не успел, телефон зазвонил сам. Тогда-то мне всё это и рассказали.

Сперва я стоял в тамбуре, в начале первого, смотрел на экран, где высвечивалось имя Денисова.

– Поймали, – сказал он на выдохе. – Целая. Ходит, говорит, требует яблок. Уже везут.

Я закрыл глаза.

– Что с ней? – спросил я.

– Внешне ничего, – сказал Денисов. – Ксюша говорит, ни одной царапины. Но там… Михаил Алексеевич, там странное. Приезжайте, они через полчаса будут.

Я зашёл обратно в бокс на десять минут.

Записал в ленту всё, что нужно, проверил дренаж, оставил распоряжения по вечернему замеру и по кормлению. Пациентка стояла у барьера и следила за мной.

Дронов ждал у выхода.

Он оглядел меня, телефон в моей руке и дверь за моей спиной.

– Езжайте, – сказал он.

Ни одного вопроса. Он просто отпустил меня одним словом и кивком, я эту услугу запомнил, потому что человек, который сорок лет читает людей, прочитал меня за две секунды и не стал в этом копаться.

– Завтра в десять вернусь, – сказал я.

– В десять, – подтвердил он.

В такси я перебирал версии.

Испуг. Зверь пугается, бежит и прячется в первую же щель, где и сидит, пока не найдут. Нюша не пряталась, она шла по прямой через полгорода. Пугаться было нечего, двор пустой, на записи ни движения, в клинике спали.

Побег. Звери сбегают от голода, боли, плохого обращения и в поисках пары. У этой суточный паёк, отдельная студия, мольберт, парадные банты и человеческий статус в коллективе. Сбегать ей было некуда и незачем.

Выманили. Чем? Еду она бы съела на месте и вернулась. Голос? Свинья не пошла бы на чужой голос через дорогу с трафиком. И главное, как? Через закрытую дверь, которую она сама и открыла изнутри, во дворе, где на записи не было ни одного человека.

Все версии рассыпались об одни и те же факты, после них оставалась дыра.

А в дыре лежала одна деталь, которую мне передал Денисов со слов Ксюши.

Она шла как по нитке.

В клинику я вошёл в половине второго, в холле стоял праздник.

Нюша сидела на стойке, вымытая, с расчёсанной щетиной и в чистом банте, синий уже отправили в стирку и надели белый в горошек. Все стояли вокруг нее. Люба совала ей морковку. Ксюша держала за копытце. Феликс с антресоли вслух зачитывал протокол обнаружения, а Нюша слушала и время от времени поправляла его по фактам.

Выглядела она возмутительно здоровой.

– И вот тут я говорю, два десятка! – объясняла она Любови Степановне. – Полтора было по старой договорённости, а теперь два, потому что я утратила яблоко при исполнении и пережила стресс.

– Дам два, – соглашалась Люба. – Дам, дам, всё дам, только не пропадай ты больше.

Я постоял в дверях, посмотрел на это и позвал Ксюшу с Саней в смотровую.

– Рассказывайте с самого начала. Всё, каждую мелочь, – велел я. – Не отбирайте, что важно, а что нет, это я сам.

Слушал я стоя, скрестив руки.

Как барс взял след и вёл, не сбиваясь, след ни разу не петлял, хотя мимо шли помойки, коты и бабки с пакетами. Про дворника, которого она обошла, не поведя ухом, две дороги, которые она перешла напрямик, и про третью.

На этом месте у меня похолодели пальцы.

– Дальше, – сказал я.

Про то, как направление выровнялось в прямую. Про мужика у гаражей и его «кыш». Как Саня встал у неё на пути, и она упёрлась ему рылом в кроссовок.

– И дальше что? – сказал я.

– И дальше она продолжала идти, – сказал Саня. – Ногами перебирала. На месте. В меня упёрлась и шла.

– Долго? – спросил я.

– Пока Ксюха её за морду не взяла, – ответил Саня. – Секунд двадцать.

Я молчал.

– А потом моргнула, – сказала Ксюша. – И всё, стала нормальная. И ничего не помнит, вообще ничего, у неё между «легла спать» и «Ксюша, а где мы» пусто.

Пуховик всё это время лежал у двери смотровой.

Когда я закончил слушать и пошёл за фонариком, он поднялся, дошёл до меня, ткнулся лбом в бедро и ушёл в старый стационар спать. Часовой сдал вахту и отправился отдыхать, вид у него при этом довольный.

– Екатерина Андреевна, – сказал я. – Смотровая, полный протокол. И эфирограф несите.

Осматривали мы её вдвоём, сорок минут, по полной программе.

Нюша была недовольна.

– Я здоровая! – сообщила она, когда я взялся за фонарик. – Я себя прекрасно чувствую. Я гуляла. Пусть меня не щупают, я не пациент, я потерпевшая!

– Гуляла ты полдня по промзоне, – отозвалась Смолина. – Стой ровно.

Сердце, дыхание, температура, норма. Слизистые чистые, тургор кожи в порядке, обезвоживания нет, хотя за столько часов ходьбы оно должно было быть, из чего следовало, что где-то по дороге она пила. Живот мягкий. Копытца слегка сбиты, по краю, без крови.

Зрачки реагировали на свет одинаково, обе стороны, без задержки.

Рефлексы в норме. Реакция на резкий звук нормальная, на движение сбоку нормальная, на имя мгновенная.

– Эфирограф, – сказал я.

Смолина завела датчики, и следующие двадцать минут мы гоняли её Ядро во всех режимах, какие у нас есть, включая тот, которым я смотрел трещину у Кувалды.

Ядро было ровное.

Потоки шли штатно по всем контурам. Оболочка целая, без микротрещин, наплывов и утолщений. Ни следа остаточного возмущения, отпечатка чужого воздействия, которое держится в эфирной ткани сутками и выглядит как рябь на воде после брошенного камня.

Ничего.

Я прогнал ещё раз, на максимальном разрешении, и получил ровно то же самое.

– Чисто, – сказала Смолина.

– В этом и проблема, – ответил я.

Она подняла на меня глаза.

– Екатерина Андреевна, нам не на что показать пальцем, – объяснил я. – Совсем. Если бы зверя опоили, я бы это увидел в крови. Если бы его вели чужой эфирной работой, я бы увидел возмущение. У Маши после омутника осталась хотя бы физика, контроль ставился взглядом, и на другом конце нити лежал живой котёнок, которого мы держали в руках. А здесь пусто.

– Здесь пусто, – подтвердила Смолина.

Я снял перчатки и отошёл к окну.

Во дворе Саня выгуливал Кувалду на коротком поводке, по пять минут, как я вчера велел.

– Смотрите, что мы имеем, – сказал я. – Зверь встаёт посреди дела, берёт с собой еду и уходит из дома по прямой линии. Не реагирует на оклик, на препятствие, она упирается в человека и продолжает идти на месте. Переходит дороги, не глядя. Не помнит ничего с момента выхода. Приходит в себя от голоса того, кому доверяет, и приходит мгновенно.

– Вы это уже видели, – сказала Смолина.

– Я это видел неделю назад, – сказал я.

В дверях смотровой стояли Ксюша и Саня, я не стал их выгонять.

– Маша шла по городу четыре часа с котёнком на руках, – сказал я. – Отвечала нормально, помнила всё, но не могла остановиться. Кисель поймал её взглядом и вшил одну команду. Мы сняли это едой и теплом.

– А тут не было взгляда и контакта, – сказала Смолина.

– И зверя рядом, – дополнил я. – Она вышла из запертого изнутри помещения одна, во дворе на записи никого. Что бы это ни было, оно достало её через стену и на расстоянии.

Слово, которого у меня не было, я подбирать не стал.

– Как это называется, я не знаю, – сказал я. – Я такого не видел ни разу и ни в одном источнике не читал, включая закрытые. У нас есть набор наблюдений и ноль объяснений.

В смотровой стало тихо.

– А кто её позвал? – спросила Ксюша.

Она спросила это негромко, и вопрос был ровно тот, который я собирался оттягивать до вечера.

– И куда, – добавил Саня.

Я сходил в ординаторскую и принёс карту.

Ту самую, Ксюшину, распечатка города, на которой отмечены грузовые ветки, а поверх них, шесть кружков, оставшихся после четвёртого фильтра. Развернул её на смотровом столе, придавил углы лотком и коробкой с перчатками.

– Ксюша, показывай маршрут. От начала.

Она наклонилась над картой.

– Мы вышли отсюда, – палец лёг на клинику. – Дальше через двор, в проезд, вот сюда. Потом сюда, дворами. Тут мы дорогу перешли, вот эту. Потом ещё дворами, тут длинный участок, тут гаражи начались.

– Дальше, – велел я.

– Тут вторая дорога, – продолжила Ксюша. – Тут третья, вот здесь, у автобусного кольца. И дальше уже промзона, мы её нашли вот тут, у забора, там колея идёт.

Она поставила палец на точку у товарной ветки.

Я взял линейку.

Приложил её к карте так, чтобы край прошёл через клинику и через точку у колеи, и первое время просто смотрел, потому что все промежуточные отметки Ксюшиного маршрута легли на этот край.

Все до одной.

Изгибы, которые она делала, обходя дома, укладывались в полосу шириной с палец. По прямой между двумя точками.

Дальше я продлил линию.

Карандаш пошёл от точки у колеи вперёд, в том же направлении, через белое поле промзоны и штриховку складских кварталов.

Я остановился.

Линия прошла ровно через один из шести кружков.

Тот самый, который Ксюша обвела дважды, потому что у этого адреса совпадали все четыре фильтра сразу: здание старше пятидесяти лет, подвальный этаж по документам, круглосуточное тяжёлое оборудование и товарные пути в ста двадцати метрах.

Серое здание с рядами клеток, постом дежурного и зелёной лампой.

Ксюша отступила от стола на шаг.

Я стоял и смотрел на линейку, лежащую поперёк карты, и на карандашную линию под её краем.

– Она шла туда, – заключил я.

В смотровой никто не двигался.

За стеной, в старом стационаре, тяжело вздохнул дракон, и я понял, что он слышал всё от первого слова.

«Я отпускаю, – сказал Вэллор. – Держать больше нечем, оно уходит».

Окно, которое он копил двое суток, закрылось впустую, и в списке потерь этого дня оно оказалось не первым по важности.

– Тогда вопрос у нас теперь другой, – сказал я. – Не кто её позвал. А умеет ли эта лаборатория звать всех своих обратно.

От авторов:

Дорогие читатели! Рубрика про Ваших домашних питомцев возвращается! И сегодня у нас история от читателя Moon Layt:

«Пёс, который не умеет умирать: хроники выживания»

Я никогда не держал собак. В детстве у родителей была кошка, которая ела, спала и была тихоней. Собаки были для меня чем-то из другого мира: громкие, мокрые, дурно пахнущие и требующие постоянного внимания. Поэтому, когда мой друг уехал в Армению и оставил мне свою квартиру, цветы и пса по кличке Арчи, я думал, что это будет просто «присмотреть за порядком». Я ещё никогда так не ошибался.

Арчи – это стихийное бедствие с хвостом и карими глазами, которое девять раз пережило то, от чего у любого другого пса остались бы только воспоминания и сломанные кости. И, как я понял позже, это всё только разогрев перед главным событием.

Первые истории о его живучести мне рассказал отчим друга, когда привёз капли от блох. Оказывается, в молодости Арчи был настоящей катастрофой на лапах.

– Однажды мы отпустили его с поводка побегать, – рассказывал отчим, – а он рванул в кусты, выскочил на дорогу, и его сбила машина. У машины бампер в дребезги, решётка радиатора погнута, а Арчи просто кувыркнулся, встал, отряхнулся – и побежал дальше знакомиться с другой собакой. Даже не скулил.

Это было первое моё удивление.

– А в другой раз, – продолжал он, – мы ехали по трассе. На заднем сиденье, окно приоткрыто сантиметров на пятнадцать. И тут наш красавчик увидел лошадей. Он не раздумывал ни секунды – просто выдавил себя в эту щель, выпрыгнул из машины, приземлился на четыре лапы и рванул к табуну. Подбежал к вожаку – и начал с ним… играться. Вожак пытался его затоптать, а Арчи прыгал вокруг него и думал, что это такая весёлая игра. Спасибо, что у вожака было доброе сердце – или чувство юмора.

После этих рассказов я начал смотреть на Арчи иначе. Этот пёс, который сейчас дрыхнет под столом и кряхтит, когда переворачивается на бок, пережил больше, чем иной боец на передовой. И при этом ни разу не скулил.

Но даже у таких титанов бывают слабости. Я присматривал за ним с февраля, и за это время мы пережили:

– ушной отит от мороси,

– падение на скользком полу после мытья лап,

– и хромоту, которая прошла через пару дней.

А в конце июля я заметил, что он странно дышит, нос стал сухим, а к миске с едой он даже не подходит. Повёз в клинику. Сказали, что в брюшной полости образование. Подозрения были самые страшные.

Две недели. Операция, капельницы, антибиотики, попона, швы. Ночами я сидел с ним, а он смотрел на меня и не отводил взгляд. Три раза я пытался скормить ему таблетки, маскируя их в куриные шарики – он выплёвывал. На четвёртый раз я завернул таблетку в шпротину из масла – и он съел. С тех пор этот метод стал нашим ритуалом.

Прошло полторы недели. Сегодня я получил анализы из Москвы. Образование оказалось не раком, а просто кистой. Просто доброкачественная штука, которую мы вырезали – и больше она никогда не вернётся.

Сейчас Арчи лежит у моих ног, иногда кряхтит во сне, иногда открывает глаза и смотрит на меня – и я вижу в них благодарность. Он стал стройнее, чем был до операции, его мышцы пришли в тонус, а хвост как у молодого пса, поднят трубой.

И знаете, я никогда раньше не писал таких историй. У меня не было собак. Я вообще не считал себя «собачником». Но когда пёс спит у твоих ног, а ты понимаешь, что он живет потому, что ты вовремя заметил, не промолчал и не испугался – это меняет всё.

Арчи – не просто пёс. Он – напоминание о том, что даже в самом нелепом, хаотичном, упёртом существе может жить любовь. И что иногда достаточно просто быть рядом.

                                                                                                  

Глава 7

Мы молчали. Линейка лежала поперёк карты, карандашная линия уходила от клиники в промзону и упиралась в кружок, обведённый дважды. Все смотрели на этот кружок, и никто не хотел говорить вслух то, что из него следовало.

Я убрал линейку и заговорил первым.

– Разбираем по фактам, – сказал я. – Сколько у нас в клинике зверей, прошедших через ту лабораторию?

– Трое, – сказала Ксюша.

– Поимённо, – велел я.

– Феликс. Паскаль. Нюша, – ответила Ксюша.

– Правильно. Сова, хамелеон и свинья, – я загнул три пальца. – Сегодня утром одного из троих подняли с места и повели через город. Значит, теперь я исхожу из того, что-то же самое может случиться с любым из оставшихся двоих, пока мне не докажут обратного.

Смолина стояла у стола, сложив руки.

– Есть возражение, – сказала она.

– Слушаю, – сказал я.

– Нюша у вас недавно. Её память самая свежая, и попала она сюда позже всех. Сова живёт здесь почти с открытия, хамелеон с весны, – она наклонилась над картой. – Если то, что мы наблюдали, работает как маяк, а зверь при этом отзывается на какую-то оставленную в нём метку, то у метки может быть срок. Тогда свежая горит ярко, а старая уже нет.

Логика была здравая, и я бы сам её выстроил, будь у меня на это лишние десять минут.

– Может быть, – сказал я. – А может быть, дело совсем в другом: в виде, в возрасте, в том, что с ними там делали. У нас нет ни одного способа это проверить.

– Эфирограф слеп, – согласилась Смолина. – Я гоняла её во всех режимах, там чисто. Приборов, которые показывают давность метки, не существует.

– Вот поэтому мы работаем от худшего, – кивнул я.

Я повернулся к Ксюше.

– Нюша с этой минуты на особом наблюдении, – сказал я. – В коридор не выходит без сопровождения. Ночует в старом стационаре, вместе со всеми. Студию на это время закрываем. Дверь стационара запирается. Из клиники вообще не выходит, даже во двор, и на крыльцо.

Свинья, до этого стоявшая у стены тихо, немедленно ожила.

– Особое наблюдение? – переспросила Нюша.

– Особое, – сказал я.

– Это статус, – она села и подобрала под себя копытца. – Особое наблюдение просто так не назначают. К нему положено сопровождение, отдельное питание и компенсация.

– Компенсация чего? – спросил я.

– Ограничения свободы передвижения! – сказала Нюша с достоинством. – Я лишаюсь прогулок. Это моральный ущерб. Яблоки. Два.

– Дам! – Любовь Степановна всплеснула руками так, что чуть не смела с полки лоток. – Дам, маленькая, всё дам, два дам, три дам, ты только не уходи больше никуда, я тебя умоляю. Я сегодня чуть не померла.

– Три, – задумчиво сказала Нюша. – Три тоже подходит.

Я посмотрел на дверь смотровой.

За ней, в коридоре, спал Пуховик. Он прошёл сегодня полгорода по следу, довёл людей до цели и после этого сдал вахту.

Ответов у него не было. Он и утром не смог мне ничего сказать.

– Ладно, – сказал я. – Пойду спрошу у того, кто мог хоть что-то почувствовать.

В старом стационаре горел дежурный свет.

Кувалда спал в дальнем углу, вытянув больную лапу вбок. Гамак у окна был пуст, сам хамелеон дремал под потолком на карнизе. С антресоли на меня посмотрел Феликс и отвернулся.

Я подошёл к коробке с Киселем.

Котёнок спал, свернувшись у грелки. За четыре дня он прибавил ещё восемьдесят граммов и стал похож на нормального полуторамесячного котёнка, разве что худого. Я приподнял край пелёнки и посмотрел на эфирограмму, снятую вечером.

Семь точек вместо одиннадцати.

Схема работала. Паразиты отваливались по графику, оболочка Ядра держалась, вес шёл вверх, температура нормальная. К концу третьего захода их вовсе не останется.

Я опустил пелёнку и повернулся к дальней стене.

«Я слушаю», – сказал Вэллор.

– Ты держал накопленное всё утро, – сказал я. – Всё это время твой канал был открыт, ты был, что называется, на приёме. Ты что-нибудь слышал?

«Что именно я должен был услышать?»

– Чужую работу, – продолжил я. – Всплеск. Толчок. Что угодно, что могло поднять свинку с места и повести через город.

Пауза вышла долгая.

«Ничего, – сказал дракон. – Ни единого колебания. Утро было тихое, Покровский, тише обычного, потому что я держал канал и слышал всё, что происходило в радиусе, который тебе лучше не знать. Собаку во дворе через два дома. Ссору на четвёртом этаже напротив. Всё».

– И ничего рядом с ней? – спросил я.

«Ничего рядом с ней».

Голос у него был глухой, и в нём стояло то, чего я раньше у этого зверя не слышал, он был виноват и не умел с этим обращаться, потому что существо с таким самомнением признавало бессилие впервые.

«И это хуже, чем если бы я услышал, – сказал Вэллор. – Если бы был всплеск, я бы знал, что это работа, и знал бы, примерно чья. А раз я ничего не услышал, значит, это лежит вне того, что я вообще способен слышать».

– Ты сам так можешь? – спросил я.

«Как?»

– Дотянуться до головы зверя через полгорода. Заставить его встать и идти по прямой, – сказал я. – Стереть ему память о дороге.

«Нет».

Ответ пришёл сразу, без раздумий.

«Я могу говорить с тем, кто рядом. Могу держать канал и вести чужую память, если зверь лежит передо мной, согласен и я его касаюсь. Через город и без согласия, нет. И в том, что я помню от предков, такого никто не делал».

– Совсем никто? – спросил я.

«Покровский, я помню очень много и очень старого. Там есть разное, включая то, что я тебе никогда не расскажу. Такого там нет».

Он помолчал.

«Это не магия, лекарь. Магию я слышу. Это что-то другое».

Я стоял посреди стационара и смотрел на коробку с грелкой.

Вот же он, лежит. Единственный известный мне вид, умеющий брать чужую голову под контроль. Его механику я знаю, потому что видел эту работу своими глазами неделю назад, взгляд в упор, физический контакт, одна вшитая команда, снимается едой и теплом.

Полтора месяца от роду, триста восемьдесят граммов, спит на грелке и во сне подёргивает лапой.

Всё, что я знаю про ментальный контроль, лежит в этой коробке и умещается в ладонь.

А то, что подняло Нюшу, не оставило ни следа на приборах, не издало ни звука для дракона и работало через стену на другой конец города.

Значит, дело не в магии, которую я умею измерять. Значит, надо работать не как врач.

Я развернулся и пошёл в ординаторскую решать вопрос как администратор.

Денисов разложил на столе бумаги в четыре стопки.

– Запросы от Комаровой, – сказал он. – Пришли за вчера и сегодня. Три штуки.

Бумаги были красивые. Гербовая печать и ссылки на статьи. Первый запрос требовал помесячную сверку отгрузок с оптовой базой за год. Второй, копии всех актов списания за два квартала. Третий, самый вежливый, просил пояснить характер деятельности учреждения в части оказания услуг животным третьей категории и приложить подтверждающие документы.

– На третий отвечаем в первую очередь, – сказал Денисов. – Он с ловушкой. Если ответить коротко, они попросят уточнить и получат право прийти повторно.

– Сколько времени займут все три? – спросил я.

– Дня четыре моей работы, – сказал он. – Я успею.

Ксюша сидела на подоконнике и слушала, по её лицу было понятно, что ей всё это неинтересно.

– Михаил Алексеевич, – не выдержала она наконец. – Ну а с адресом-то что? У нас же есть точка. У нас есть один-единственный адрес, где сошлись все четыре фильтра, и туда упирается линия, по которой она шла. Давайте сходим и посмотрим!

– Как ты это себе представляешь? – спросил я.

– Ночью, – она соскочила с подоконника. – Тихо. Просто посмотреть через забор, что там вообще, есть ли свет, ходит ли кто. Саня меня подсадит, я гляну и всё. Мы даже внутрь не полезем.

Денисов снял очки.

– Ксюша, – сказал он. – Ты понимаешь, что бывает, если вас там заметят?

– Ну прогонят, – сказала она.

– Не прогонят. Вызовут наряд, – он положил очки на стол. – Ночь, огороженная забором частная территория и двое посторонних на ней. Это статья, и по ней составляют протокол.

– И что? – спросила Ксюша.

– И то, что у нас в ведомстве лежит заявление о перерегистрации на статус большой Клиники, – Денисов говорил ровно, без всякого нажима, и от этого выходило страшнее. – Когда по сотруднику учреждения приходит любой административный материал, заявка приостанавливается автоматически. Приостанавливается до выяснения, а выяснение занимает от трёх месяцев.

– Полгода, – поправил я.

– В среднем полгода, – согласился Денисов. – А теперь считаем дальше. Комарова прислала три запроса за два дня. Она держит нас на осаде и ждёт ровно одного, любого инцидента, который позволит написать в заключении слово «неблагонадёжность». После этого проверки идут одна за другой, и мы умрём от штрафов и от того, что я перестану успевать отвечать.

Ксюша молчала.

– Он прав, – сказал я. – Ночью в промзону никто не ходит. Мы туда пойдём, но пойдём подготовленными и не так.

– А когда? – спросила Ксюша.

– Когда я буду знать, что там внутри, и когда это перестанет быть прогулкой через забор.

Я сел и продиктовал то, ради чего пришёл.

– Регламент на ближайшие дни. Парадная и служебная двери всё время на ключ, на два оборота, защёлки мало. Днём тоже.

– Клиенты, – сказала Ксюша.

– Клиенты звонят в звонок, ты открываешь и за ними запираешь. Ты старшая по режиму, с тебя и спрошу.

– Поняла, – сказала Ксюша.

– Дальше, – продолжил я. – Ни один говорящий не остаётся в помещении один. Ни на минуту. Феликс, Паскаль, Нюша, всегда с кем-то из людей в поле зрения.

С антресоли в коридоре донеслось хлопанье крыльев, Феликс влетел в ординаторскую.

Выглядел он плохо. Перья на груди лежали неровно, он их не приглаживал. Комендант не приглаживает перья только в двух случаях, и второй я видел на прошлой неделе.

Он сел на край стола и выпрямился.

– Товарищ Покровский, – сказал он. – Прошу вас о следующем.

– Слушаю, – сказал я.

– Прошу запирать меня на ночь в стационаре, – он чеканил слова, и голос у него держался только за счёт этого чеканья. – Дверь на ключ, ключ мне не выдавать ни при каких обстоятельствах. При любых моих просьбах и ссылках на устав, не выдавать. Особо подчёркиваю, даже если я буду настаивать.

В ординаторской стало тихо.

– Ты боишься, что если позовут, ты не удержишься, – сказал я.

– Так точно, – ответил он.

– И что попросишь ключ, – сказал я.

– Я не знаю, что я сделаю, – сказал Феликс. – Свинья, судя по докладу, шла на человека и продолжала идти. Я не свинья, я птица, у меня есть клюв и когти, и я вешу килограмм. Если я в таком состоянии окажусь у запертой двери рядом с Ксенией, я не могу гарантировать…

Он оборвал фразу и уставился в стол.

– Стационар запирается на ночь в любом случае, – сказал я. – Там будут Нюша, Паскаль, Кисель и Кувалда, и там же будет Пуховик. Тебя я туда не отправлю.

Феликс поднял голову.

– Ты спишь в холле, – сказал я. – На спинке стула у стойки, на виду. Свет дежурный, Саня на диване в шести шагах, я в ординаторской с открытой дверью. Если с тобой что-то начнёт происходить, кто-нибудь из нас это увидит, а из-за запертой двери мы не увидим ничего.

– А хамелеон? – спросил Феликс.