Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Значит, работаем, – сказал я.

Все начали расходиться, и в этот момент с антресоли раздалось короткое хлопанье крыльев.

– Личный состав ждёт ответа по требованиям, – сказал Феликс. – Сегодня.

Я посмотрел наверх.

Сова сидела на краю антресоли в позе, которую я за последние месяцы научился безошибочно читать. Ждать до завтра она не собиралась, забывать тоже.

– Через полчаса, – ответил я. – Здесь. Приходи с составом.

* * *

Стол переговоров у нас получился из стойки регистрации.

Я сел со своей стороны, на высокий табурет. Напротив, на приёмной тумбе, устроился Феликс. Слева от него встала Нюша, справа лёг Паскаль, свесив хвост с края.

Денисов сел сбоку, с чистым листом и ручкой.

– Протоколирую, – сказал он. – Заранее предупреждаю обе стороны, что записываю дословно.

– Так и надо, – гордо подтвердил Феликс.

Я положил перед собой журнал дежурства, раскрытый на нужной странице.

– Сразу условимся, – сказал я. – Спорить дольше, чем договариваться. Я не собираюсь объяснять вам, что профсоюз в ветеринарной клинике это абсурд, вы мне на это ответите шестью пунктами, и мы просидим до обеда. Поэтому едем по существу. Пункт первый.

– Пункт первый, – подхватил Феликс. – Компенсация за ночные подъёмы в натуральной форме. Яблоки. Единице «Свинья», из расчёта одно за подъём.

Нюша выпрямилась.

– Обоснование, – сказала она. – Я поднималась по тревоге дважды. Один раз я в этой тревоге сама участвовала, но я же не по своей воле. И оба раза мне никто ничего не дал.

– По второму разу тебе дали половину яблока в тот же вечер, – напомнил я.

– Половину, – повторила Нюша с нажимом.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда давайте я объясню, как это будет считаться, и вы решите, устраивает вас это или нет.

– Слушаем, – сказал Феликс.

– У Нюши строгая диета, – сказал я. – Дело тут не в жадности. Мини-пиги склонны к ожирению печени по породе, я вижу её анализы. У неё есть недельная норма фруктов, и эта норма не увеличивается ни за какие заслуги.

– Значит, отказ, – отрезал Феликс.

– Значит, перераспределение, – сказал я. – Норма остаётся прежней. Но в ту неделю, когда был ночной подъём, вся недельная норма фруктов выдаётся одним куском в один день. Целое яблоко, крупное, за один раз.

Нюша молчала некоторое время.

– А сколько это по весу? – спросила она.

– Примерно вдвое больше того, что ты обычно получаешь за раз, – ответил я.

– А если два подъёма за неделю? – спросила Нюша.

– Тогда два дня по целому яблоку, – сказал я. – А в остальные дни фруктов нет вообще.

– А если три подъёма? – спросила она.

– Нюша, – сказал я. – Если у нас за неделю случится три ночных подъёма, яблоки будут волновать нас в последнюю очередь.

Она подумала ещё.

– Я хочу два, – согласилась Нюша.

– Одно, – сказал я. – Крупное. Из тех, что Люба берёт на рынке, а не из коробки.

Такие ей нравились больше всего.

Нюша посмотрела на Феликса, он в её сторону даже не повернулся.

– Согласна, – сказала Нюша.

– Записываю, – отчитался Денисов. – «Пункт первый удовлетворён частично. Компенсация в форме единовременной выдачи недельной нормы фруктов в день, следующий за ночным подъёмом. Медицинские ограничения сохраняются».

– Пункт второй, – сказал Феликс. – Единица «Хамелеон». Эклер.

Паскаль приподнял голову с хвоста.

– Отказ, – сказал я.

– Основание? – спросил Феликс.

– Поджелудочная. Паскаль, ты сам помнишь, чем кончилась история с лукумом. Ты потом неделю сидел на воде и рисе. Один эклер в неделю это не жадность руководства, это предел, за которым начинается панкреатит, и с этого предела я не сдвинусь ни на грамм ни за какие требования.

– То есть моя работа ничего не стоит, – сказал Паскаль, вдруг став видимым.

– Твоя работа стоит ровно столько же, сколько её работа, – сказал я. – Просто платить я тебе буду не тем, чем ты хочешь, а тем, от чего ты не сляжешь.

– И чем же? – спросил он.

– Печёной тыквой.

В холле стало тихо.

– Чем-чем? – переспросил Паскаль.

– Тыквой, – повторил я. – Запечённой, без сахара, масла, порезанной кубиком, тёплой. Сладкая, мягкая, для тебя безвредная.

– Это овощ, – сказал Паскаль. – Мне предлагают в качестве компенсации за ночной переход овощ.

– Тебе предлагают то, что ты сможешь съесть без последствий, – сказал я. – Хочешь, попробуй сначала. Люба, у нас есть тыква?

– Полтыквы дома лежит, – отозвалась Любовь Степановна из-за стойки. – Завтра принесу запечённую, у меня духовка нормальная, а тут я в это железо лезть не буду.

– Значит, завтра, – сказал я.

– Сутки, – сказал Паскаль. – Я жду овощ на пробу сутки. Не дольше…

Он повозился, устраиваясь поудобнее, и оба его глаза сошлись на мне.

– Хорошо, – сказал он. – Я соглашаюсь. Но требую внести в протокол отдельной строкой, что согласие дано под давлением руководства и при отсутствии альтернатив.

– Вносите, Кирилл Андреевич, – сказал Феликс.

– Вношу, – сказал Денисов и, надо отдать ему должное, ни разу не улыбнулся.

– Пункт третий, – продолжил Феликс. – Размещение в холле учреждения портретов личного состава в рамках.

– Отказ, – ответил я.

Феликс расправил крылья и сложил их обратно.

– Обоснование, – сказал он.

Вот здесь я перестал шутить.

– Феликс, – сказал я. – В холл ходят чужие люди. Каждый день, с девяти до восьми. Хозяева, курьеры, представители поставщиков, инспекторы, комиссии. Через этот холл за прошлый месяц прошло человек триста.

– Я знаю.

– На моей стене не может висеть фотография зверя, которого по документам ГосВетНадзора не существует. Ни в рамке, ни без рамки, ни в углу, ни за стойкой. Потому что первый же человек, который на неё посмотрит и задаст вопрос, поставит нас в положение, где придётся врать в лицо. А второй не задаст вопрос вслух, а запомнит и позвонит куда следует.

Нюша перестала топтаться на месте.

– То есть нас нельзя показывать, – сказала она тихо.

– Пока нельзя, – кивнул я.

В холле сделалось совсем тихо, и я понял, что сказал это неудачно, но исправлять было бы хуже.

– Уточняю, – сказал Феликс. – Отказ по существу или отказ по обстоятельствам?

– По обстоятельствам, – сказал я. – Целиком и полностью по обстоятельствам. Появятся документы, повешу первым же делом. Даю слово.

Комендант помолчал.

– Кирилл Андреевич, – обратился он. – Внесите отказ с обоснованием. Формулировка: «Отказано по обстоятельствам непреодолимого характера, связанным с отсутствием правового статуса личного состава. Вопрос переносится на период после легализации».

– Внёс, – отчеканил Денисов.

– Профсоюз считает такую формулировку удовлетворительной, – сказал Феликс.

Денисов дописал последнюю строку, перечитал протокол про себя, кивнул и развернул лист ко мне.

– Подписывайте, – сказал он. – И вторая сторона тоже.

Пауза вышла долгая.

Я расписался и подвинул лист на середину стойки, все трое посмотрели на него, а потом друг на друга.

У Нюши были копытца, у Феликса крылья.

– Я могу поставить отпечаток, – предложила Нюша. – Копытом. С краской.

– Отпечаток копыта собственноручной подписью не считается, – сказал Денисов.

– А клюв? – спросил Феликс.

– И клюв тоже, – ответил Денисов.

– На меня можете не смотреть, – сказал Паскаль. – У меня суставы гнутся в другую сторону. Я держу ветку, ручку я не удержу.

Денисов вздохнул, придвинул лист обратно и расписался внизу сам.

Под своей подписью он аккуратно вывел строчку, которую я потом вспоминал ещё долго.

«С чьих слов записано верно. Подписано дежурным по учреждению за лиц, не имеющих физической возможности подписания».

– Копию мне, – указал Феликс.

– Копию в дело, – сказал Денисов. – А вам я зачитаю вслух, когда попросите.

* * *

Игорь Васильевич приехал в одиннадцать, вошёл в смотровую первым, а переноску занёс следом.

Был он лет пятидесяти, в хорошем пальто, из тех клиентов, которых присылает Гольдман. Такие приезжают с готовым диагнозом и с папкой, которая у него действительно была.

На стол он выставил три коробки корма.

– Вот, – сказал Игорь Васильевич. – Это последний. До него был вот этот, до него вот этот. Все три гипоаллергенные и беззерновые, один вообще на насекомом белке. Полтора месяца, Михаил Алексеевич, и без толку. Никак эта аллергия не проходит.

– Показывайте зверя, – велел я.

Из переноски вышел серебристый лисокот.

                                                               

Красивый, крупный, ухоженный до последнего волоска, по нему сразу было видно две вещи. Первая, этого зверя любят. Вторая, шерсть у него сухая и тусклая, и на боках, ближе к пояснице, идут расчёсы.

– Чешется постоянно, – сказал хозяин. – И чихает. Особенно ночью и утром.

– С какого числа? – спросил я.

– С начала сентября, – сказал он и достал из папки распечатку. – Я вёл записи. Вот, по дням. Тут отмечено, когда чихал, сколько раз чесался, когда сменили корм.

Я взял распечатку. Записи были подробные, с датами и с фотографиями, распечатанными на цветном принтере, по ним отлично читалась динамика, ровная линия, ничего не менялось ни от одного корма.

– Хорошая таблица, – кивнул я. – Смотрим зверя.

Осмотр занял несколько минут.

Уши были чистые до розового, без единой пробки и запаха, и это почти закрывало пищевую версию, потому что при настоящей аллергии уши воспаляются в первую очередь.

Глаза ясные, без выделений.

Межпальцевые промежутки чистые. Живот нормальный. А вот кожа на боках была сухая до шелушения, и когда я развёл шерсть, под ней пошла мелкая перхоть.

Расчёсы шли только там, где зверь дотягивался задней лапой.

– Игорь Васильевич, – сказал я. – Это не пищевая аллергия.

Глава 18

– Как не аллергия? – удивился хозяин. – Он же чешется!

– Чешется он от сухости, – сказал я. – А сухость это не диагноз, а следствие. Ответьте мне на два вопроса, и мы, скорее всего, закроем тему. Первый, чем вы его моете?

– Мою хорошим, – сказал Игорь Васильевич и оживился. – Вот тут я как раз не экономлю.

Он назвал марку. Которую я знал. Профессиональная линейка, глубокая очистка, применяется у выставочных животных перед показом и после, с обязательным восстанавливающим бальзамом, которого он, судя по всему, не использовал ни разу.

– Как часто? – спросил я.

– Через день, – сказал он с гордостью. – Он же чешется, я думал, надо чаще мыть, чтобы аллерген смывать.

Я положил ручку.

– Второй вопрос, – сказал я. – Что нового появилось дома в конце августа или начале сентября?

Игорь Васильевич задумался.

– Ничего, – сказал он. – Ремонта не было, мебель не покупали. Хотя нет, погодите. Увлажнитель.

– Какой? – спросил я.

– Хороший, – сказал он. – Ультразвуковой, мощный, на сорок квадратов. Мне сказали, что при аллергиях полезно, чтобы воздух не сухой. Я его как раз в конце августа купил.

– Где он стоит? – спросил я.

– В гостиной. – ответил он.

– А где спит зверь? – спросил я.

Игорь Васильевич открыл рот.

– В гостиной, – сказал он. – На своём месте. У окна.

– А увлажнитель? – спросил я.

– Тоже у окна, – сказал Игорь Васильевич совсем тихо. – На тумбочке. Прямо над ним.

– Разбираем по порядку, – сказал я. – Шампунь этот работает как задумано, он все смывает. Всю грязь, всё лишнее и заодно весь защитный жир с кожи. Его используют раз в месяц перед выставкой и всегда с бальзамом. Вы моете им через день полтора месяца. Кожа у зверя обезжирена до основания, отсюда сухость, шелушение и зуд.

– Я же для него… – сказал он.

– Знаю, – сказал я. – Дальше увлажнитель. Ультразвуковой распылитель выдаёт водяной туман, а вместе с ним всё, что растворено в водопроводной воде, соли жёсткости, хлор, минералы. Взвесь мелкая и оседает в радиусе метра. У вас она полтора месяца оседает прямо на морду спящему зверю. Отсюда чихание по ночам и утрам.

Игорь Васильевич сел на стул.

Сказать это можно было по-разному. Есть врачи, которые в такой момент получают удовольствие, и я в прошлой жизни таких видел достаточно, чтобы твёрдо знать, что этого делать нельзя. Человек передо мной полтора месяца тратил деньги и время, вёл таблицу и покупал корма на насекомом белке, и делал он это по незнанию.

– Игорь Васильевич, – сказал я мягко. – Вы полтора месяца лечили зверя от того, чем сами же его и наградили. Это очень частая история, я такое вижу каждый месяц, и почти всегда у самых внимательных хозяев.

– Почему у внимательных? – спросил он.

– Потому что невнимательный ничего не покупает, – сказал я. – Он просто не замечает, что зверь чешется.

Он помолчал.

– Что делать-то? – спросил Игорь Васильевич.

– Мыть раз в месяц, – сказал я. – Этим же шампунем, если он вам нравится, но обязательно с бальзамом из той же линейки. Увлажнитель перенести в другой угол комнаты, минимум три метра от лежанки, заливать в него кипячёную воду или дистиллят. Вернуть обычный корм, хороший, вот эти три уберите, они вам не нужны и стоят как крыло от самолёта. Плюс жирные кислоты в добавке, я выпишу, курс шесть недель.

– И всё? – спросил он.

– И всё, – сказал я. – Чихать перестанет за неделю. Шерсть восстановится за полтора месяца, не раньше, жировая плёнка нарастает медленно.

Игорь Васильевич смотрел на свои три коробки.

– А таблицу вы зря убрали, – сказал я. – Таблица ваша хорошая. Я по ней за минуту увидел, что смена корма ничего не даёт. Без неё пришлось бы вас полчаса расспрашивать, и половину вы бы не вспомнили. Ведите дальше, принесите через шесть недель.

Он немного распрямился.

– Буду вести, – сказал он.

Всё это время в дверях смотровой происходило второе действие, которого я старался не замечать.

Нюша отрабатывала роль.

Она встала в проходе, ровно напротив дверного проёма, аккуратно села, подобрала копытца и уставилась на Игоря Васильевича немигающим взглядом. Обычная декоративная свинка при клинике, которая молчит и ничего не делает.

Примерно раз в минуту она тяжело и протяжно вздыхала.

На четвёртом вздохе Игорь Васильевич обернулся.

– А что с ней? – спросил он.

– Ничего, – сказал я.

– Она смотрит.

– Смотрит, – согласился я.

Нюша вздохнула ещё раз, глубже прежнего, и медленно отвела взгляд в сторону.

Игорь Васильевич заметно занервничал.

В дверях возникла Ксюша с картой.

– Она просто задумчивая порода, – сказала Ксюша.

– Задумчивая? – переспросил хозяин.

– Очень, – сказала Ксюша. – Селекционная особенность. Они всегда так сидят.

Игорь Васильевич посмотрел на свинью ещё раз, и в этот момент по коридору прошёл Пуховик.

Барс шёл по своим делам, из стационара на кухню, и на ходу, не сбавляя шага, аккуратно взял Нюшу зубами за бант и утащил её из прохода в сторону, ровно настолько, чтобы она перестала быть видна из смотровой.

Возмущённое сопение донеслось уже из-за угла.

– У вас интересно, – сказал Игорь Васильевич.

– Стараемся, – ответил я.

Мы выставили полный счет, по прейскуранту, с осмотром, консультацией и добавкой.

Уходя, он забрал две коробки корма, а третью оставил.

– Отдайте кому-нибудь, – сказал Игорь Васильевич. – Мне на эти коробки больно смотреть.

Дверь за ним закрылась.

– Ксюша, – сказал я. – Запиши марку шампуня в чёрный список. Не то чтобы он плохой, но я его вижу третий раз, и все три раза с одной и той же картиной.

– Куда записать? – спросила она.

– Заведи отдельный лист и повесь у стойки, – сказал я. – «Спрашивать на первичном приёме». И туда же ультразвуковые увлажнители, с пометкой про расстояние до лежанки.

* * *

Смолина взялась за билеты после обеда.

Она пришла в ординаторскую с распечаткой и села напротив меня.

– Билет третий, – сказала она. – Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора. Начинайте.

Я начал.

Говорил я минут пять, и говорил, как мне казалось, хорошо. Определение каскада. Механизм лавинного распространения. Логика разрыва сети на автономные контуры с изоляцией повреждённого ствола. Порядок действий по шагам.

Смолина слушала, не перебивая.

– Принято, – сказала она, когда я закончил. – Теперь вопрос комиссии. При каком максимальном числе стволов ваш метод перестаёт работать и приводит к каскадной смерти?

– Смотрите, – сказал я. – Метод основан на том, что оператор удерживает точки разрыва одновременно. Количество точек равно количеству стволов минус один. Соответственно, ограничение упирается в то, сколько точек оператор физически способен держать в один момент, а это, в свою очередь, зависит от…

– Стоп, – прервала Смолина.

Я остановился.

– Михаил Алексеевич, вы сейчас рассуждаете, – сказала она. – Рассуждение комиссию не устроит. Вы стоите перед тремя людьми, двое из которых учились по методичкам Дронова, и вам задают вопрос, на который есть ответ в виде числа. Комиссии нужна цифра и источник.

– Цифры у меня нет, – сказал я.

– Вот, – сказала Смолина. – Это и есть ответ, который вы дадите. Вопрос в том, что вы скажете следом.

Я откинулся на спинку стула.

Дальше врать не имело смысла ни ей, ни себе.

– Я не знаю, – сказал я. – Я работал максимум на трёх стволах. Гидра была первая, и она же была тройная. На большем я никогда не работал.

– Хорошо, – сказала Смолина. – Это честно. И это провал.

– Почему провал? – спросил я.

– Потому что метод, границы применимости которого автор не знает, комиссия не примет как вклад, – сказала она. – Его примут как удачный случай. Такое в протокол не пишут.

Я посмотрел на распечатку.

– Значит, надо получить цифру, – сказал я.

– Получить её можно только одним способом, – сказала Смолина. – На живой многоствольной сети. Не на теории, модели, а на статистике реальных случаев, где такие сети рвались, и где кто-то фиксировал, на каком стволе всё посыпалось.

– И где есть такая статистика?

– Нигде, – ответила Смолина. – В открытом доступе нет. В Синдикате это закрытые протоколы отделения эфирной хирургии, и мне их сейчас никто не даст.

Я сидел и смотрел на неё.

Потом до меня дошло, и я даже засмеялся.

– Екатерина Андреевна, – сказал я. – Единственный человек в стране, у которого есть доступ к статистике таких сетей, приезжает к нам в субботу.

Смолина открыла рот и закрыла его.

– Тридцать одна операция, – вспомнила она.

– На многоствольных, – сказал я. – И он их все описал, у него шестьдесят листов черновиков и обзор литературы на пятнадцать источников. Он знает, на каком стволе рвётся, потому что он это видел тридцать один раз.

– И он приезжает к нам добровольно, – сказала Смолина.

– И бесплатно.

Из дверей раздался голос Денисова.

– Фиксирую, – сказал он.

Он стоял в коридоре с папкой под мышкой и, судя по всему, слушал последние полминуты.

– Что фиксируешь? – спросил я.

– Задачу, – сказал Денисов. – Михаил Алексеевич, вопросы к Гадицкому готовьте заранее и списком. Письменно. У вас будет один день и человек, который приедет с собственной повесткой, ему нужен препринт. Если вы начнёте импровизировать, вы получите три ответа из десяти и вспомните остальные семь в понедельник.

– Резонно, – сказал я.

– Список я жду завтра. И не позорьтесь импровизацией, вам через неделю на комиссию.

* * *

Четвёртый участок я взял сразу после приёма, потому что откладывать стрижку на вечер значило сбить весь график.

Мшистый встретил меня на ногах.

Он стоял посреди изолятора, между грелками и миской, и когда я открыл дверь, сделал два шага навстречу и остановился. Три дня назад он вовсе не поднимался при моём появлении.

Он прибавил ещё двести граммов. Первые два участка заросли коротким подшёрстком нормального цвета, борозда от фиксатора на холке стала суше и уже не выглядела свежей.

Работали мы минут двадцать, и он ни разу не дёрнулся.

Волна шла ровная и спокойная, с той же тонкой благодарностью, которая пробилась в субботу и с тех пор никуда не делась.

В конце я сделал проверку, потому что должен был знать, изменилось что-то или нет.

Я вызвал в памяти приличное пальто, аккуратную стрижку и телефон, повёрнутый экраном к себе.

Ответ пришёл мгновенно и был точно таким же, как в первый раз. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать, никакие три дня грелок и каши на это не повлияли.

Я закрылся, вымыл руки и вышел.

Дверь изолятора я запер, ключ убрал в карман, потому что в субботу здесь будет ходить посторонний человек, и объяснять ему, кто лежит за этой дверью и почему у него на холке рубец от металлического фиксатора, я не собирался.

* * *

Вэллором мы занялись в четыре, когда закончился приём.

Собрались втроём, я, Смолина и Саня, потому что Саня в любой задаче, где надо что-то перенести и подпереть, стоит троих.

Разговор шёл в коридоре старого крыла, у двери кладовки.

За дверью стояла фальшстена, а за ней, под кварцевым куполом, лежал дракон. Вёл он себя тихо, потому что днём обычно спал.

– Начнём с теории, – сказала Смолина. – Глушить его бесполезно, я объясню почему. Ядро не излучает наружу, как лампа. Оно меняет фон вокруг себя, фон меняется сразу во всём объёме. Экран для такого пришлось бы делать замкнутым, из материала, которого у нас нет и который стоит как это здание.

– Значит, не глушить, – сказал я.

– Зашумлять. Это старый приём Синдиката, им пользуются, когда возят опасный груз через город. Рядом с тем, что нельзя показывать, ставят законный сильный источник. Человек со стороны слышит суммарный фон и раскладывать его на составляющие не начинает, потому что у него уже есть объяснение.

– Объяснение у нас одно.

– Да, – согласилась Смолина. – Ваш барс.

Пуховик лежал в стационаре рядом с Кувалдой и спал.

Разбудили мы его вдвоём, объяснили задачу, получили длинный взгляд из-под лапы и в итоге договорились на условиях, которые он выставил сам, плед, и чтобы никто не трогал.

Плед Саня принёс из холла и постелил в кладовке, вплотную к фальшстене.

Пуховик прошёл внутрь, обошёл плед по кругу, лёг и вытянул лапы.

Уровень у него четвёртый.

Это много. По документам он единственный из всех наших зверей, кто проходит по разряду сильных фамильяров, у него оформлен полный пакет, чип, паспорт, отметки, и фонит он здесь на совершенно законных основаниях.

– Я на крыльцо, – сказала Смолина. – Дайте мне три минуты.

Она вышла.

Мы с Саней остались в коридоре и молчали, потому что мешать человеку, который слушает эфир, нельзя даже разговором вполголоса.

Она вернулась.

Постояла в дверях, потёрла переносицу и посмотрела мимо меня.

– Стало тише, – сказала Смолина.

– Но? – спросил я.

– Но разницу он услышит. Михаил Алексеевич, я стояла на нижней ступеньке. Барс даёт ровный плотный фон и действительно его размазывает. Только за ним всё равно стоит второе, и оно ниже, тяжелее и совсем другой природы.

– Насколько заметно?

– Мне заметно с крыльца, – сказала Смолина. – А я в эфирной топологии практик, а не специалист. Веня услышит с тротуара.

Саня посмотрел на дверь кладовки.

– А если два барса? – спросил он.

– Второго барса у нас нет, – ответила Смолина.

– А если поближе?

– Он лежит вплотную, – сказала она. – Ближе только внутрь.

Я потёр лицо ладонями.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда так. Мы не спрячем его целиком, это ясно. Значит, надо думать, как объяснить.

В этот момент из кладовки послышалось шевеление.

Пуховик встал.

Он потянулся, зевнул во всю ширину челюстей, посмотрел на нас троих совершенно спокойно и без всякого раскаяния, взял плед зубами за угол и потащил его к выходу.

– Куда? – сказал Саня.

Барс прошёл мимо нас по коридору, волоча плед за собой, свернул в стационар и устроился там рядом с Кувалдой, аккуратно расстелив добычу мордой и лапами.

Денисов вышел из ординаторской ровно в этот момент и проводил свой плед взглядом до самой двери стационара.

– Я его постираю, – сказал Саня.

– Не надо, – сказал Денисов. – Уже неважно.

Задание он выполнял десять минут.

– Ему скучно, – сказала Смолина.

– Скучно, – согласился я. – Он ляжет там в субботу, если попросить, но лежать он там будет ровно до того момента, пока ему не станет неинтересно. Это часа через полтора.

– То есть у нас нет ни экрана, ни лежащего барса, – сказала Смолина.

– Да, – кивнул я.

* * *

Феликс спустился в холл, когда я разливал остатки чая.

Он сел на спинку стула посреди прохода, дождался, пока все посмотрят на него, и объявил:

– Третья часть плана открыта, – сказал он.

– Какого плана? – спросил Саня.

– «Легендирование личного состава». Часть третья, которую я вчера не мог огласить по причине её отсутствия. Сегодня она есть.

Я поставил чайник.

– Слушаем, – сказал я.

Феликс развернулся ко мне.

– Прятать источник – тактическая ошибка, – сказал он.

– Продолжай, – сказал я.

– Вы третий день пытаетесь сделать так, чтобы гость не почувствовал то, что он обязательно почувствует, – сказал Феликс. – Это заведомо проигрышная задача. Всё, чего вы добьётесь, это того, что он почувствует и начнёт искать уже с подозрением, потому что человек, от которого что-то прячут, замечает это задолго до находки.

– И что предлагаешь? – спросил я.

– Показать с порога, – сказал комендант. – И объяснить, не дожидаясь вопроса.

В холле стало тихо.

– Поясни, – сказал я.

– Человек, нашедший одно объяснение, второе не ищет, – сказал Феликс. – Это основа маскировки. Если гость входит и первое, что он слышит, это ваши слова о том, что у вас тут фонит, и вот от кого, вопрос у него закрыт. Ответ у него будет готов прежде вопроса, и дальше он станет думать о своём препринте.

Смолина медленно поставила чашку.

– Он прав, – сказала она.

– Схема простая, – продолжал Феликс. – Единица «Пуховик» в субботу с утра занимает пост в холле. На виду, у стойки, на своём пледе. Гость входит. Вы встречаете его на пороге и первой же фразой сообщаете о фоне.

– Формулировка? – спросил я.

– Формулировка ваша. Я предложил бы такую: «Извините заранее, у нас тут фонит, это мой фамильяр, четвёртый уровень, готовится к переходу на пятый, он весь день в холле».

Я прокрутил это в голове.

Схема держалась на правде, барс четвёртого уровня у нас есть, фонит он по-настоящему. Сказанное на пороге закрывало тему, потому что человеку неловко возвращаться к вопросу, о котором его уже предупредили. А главное, Веня ехал сюда работать над статьёй, и голова у него была занята ею.

– Екатерина Андреевна? – спросил я.

– Это закроет первые пятнадцать минут, – сказала Смолина. – Может быть, полчаса.

– А потом? – спросил я.

– А потом он ходит здесь весь день, – сказала она. – Он будет сидеть у вас на приёме, ходить по коридору, пить чай на кухне. Рано или поздно он окажется в конце коридора, у той двери, и там разница станет очевидной даже без сравнения. Барс в холле, а тяжёлое стоит здесь и не двигается.

– Сколько у нас времени до этого момента? – спросил я.

– Полдня, – сказала Смолина. – Может, меньше.

Я посмотрел на дверь кладовки в конце коридора.

– Значит, план принимается, но он неполный, – сказал я. – Пуховик закрывает вход и первые часы. До пятницы мы обязаны найти второе законное объяснение, почему у нас тут фонит, как на полигоне. Такое, которое выдержит вторую половину дня.

– Какое? – спросил Саня.

– Не знаю, – сказал я. – Знал бы, сказал.

– Тогда все думаем, – сказала Смолина. – До пятницы четыре дня.

Феликс всё это время сидел на спинке стула и явно ждал паузы.

Паузу он дождался.

– Поправка, – сказал комендант.

– Какая? – спросил я.

– Единице «Пуховик» назначен пост. Дежурит в холле, полный рабочий день, с утра и до убытия гостя. Пост подлежит оплате.

Я поставил чашку.

– Феликс.

– Вношу единицу «Пуховик» в состав первичной профсоюзной организации, – сказал он. – Основание, привлечение к несению службы по распоряжению руководства.

– Он мой фамильяр.

– Это отягчающее обстоятельство.

– В каком месте отягчающее? – спросил я.

– Эксплуатация родственников, – сказал комендант. – При наличии родственной связи между работодателем и работником отсутствие оплаты выглядит хуже, а не лучше. Кирилл Андреевич, подтверждаете?

Денисов, сидевший за стойкой, поднял голову.

– Формально родственная связь тут ни при чём, – сказал он. – Но по существу…

– Кирилл, – сказал я.

– Молчу, – сдался Денисов.

– Требование будет заявлено в письменном виде, – сообщил Феликс. – Завтра.

Он снялся со спинки стула и поднялся на антресоль.

Пуховик, всё это время лежавший в стационаре на пледе, поднял голову, посмотрел в сторону холла, ничего не понял и лёг обратно.

* * *

В кабинете Дронова стоял остывший чай.

Веня сидел на краю стула, положив на колени блокнот. Он бывал в этом кабинете редко и каждый раз волновался.

– Значит, суббота, – сказал Дронов.

– С-суббота, – подтвердил Веня. – К двенадцати. Я в-возьму черновики, обзор и таблицу по стволам. Михаил Алексеевич сказал, что я м-могу посидеть на приёме.

– Зачем вам приём?

– Мне нужен м-материал по обычным сетям, – сказал Веня и заговорил быстрее, как всегда, когда речь шла о деле. – У меня в обзоре дыра. Все тридцать один случай это тяжёлые многоствольные, а нормы по одноствольным я беру из учебника, а учебник старый. Я хочу посмотреть живые эфирограммы обычных петов, штук двадцать, чтобы было с чем сравнивать.

Дронов слушал, не перебивая.

Он стоял у окна, спиной, по нему нельзя было ничего понять. Это его свойство за тридцать лет усвоили все его аспиранты.

– Условия, – сказал Дронов.

– Я п-помню.

– Повторите.

Веня опустил глаза в блокнот, хотя знал наизусть.

– В тексте статьи не должно быть фамилий, – сказал он. – Ни вашей, ни М-михаила Алексеевича. Клиника не называется. Случай описывается как наблюдение у самки семи лет без указания места и лечащего врача. Методика излагается от третьего лица, без указания авторства.

– И? – спросил Дронов.

– И я не обсуждаю эту работу ни с кем до публикации, – сказал Веня. – Нигде.

– Правильно, – сказал Дронов.

Веня закрыл блокнот и посидел молча.

Потом всё-таки спросил.

– Владимир Константинович, – сказал он. – А почему?

– Что почему? – переспросил он

– Почему нельзя фамилию, – сказал Веня. – Я п-понимаю, почему нельзя вашу, вы объяснили в п-прошлый раз. Но почему нельзя его? Владимир Константинович, эта гидра была бы мертва. Я её видел. Он спас. Один человек, руками, за несколько часов. И его фамилии нигде не будет?

Дронов молчал.

– Меня же спросят, – сказал Веня. – Меня первый же рецензент спросит, откуда наблюдение. Я скажу, что не могу указать, это ослабит статью, п-понимаете? Слабая ссылка это слабая статья.

– Статья будет сильной.

– Она будет анонимной!

– Вениамин Сергеевич, – осадил Дронов.

Веня замолчал.

Дронов повернулся от окна и долго смотрел на него.

– Его фамилия прозвучит, – сказал Дронов. – В другом месте и в другой день.

– В каком? – спросил Веня.

– В том, где она будет весить, – сказал Дронов. – Ваш препринт прочитают триста человек, из них двести по диагонали. Есть залы, где одно произнесённое имя стоит трёх публикаций, и я не собираюсь тратить это имя на сноску в обзоре.

Веня открыл рот.

– Идите, – сказал Дронов. – И везите ему полную таблицу по стволам. Ту, которую вы для меня делали в августе.

– Она же закрытая, – сказал Веня.

– Она моя, – сказал Дронов. – Я разрешаю.