Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Я объяснил по дороге, коротко, потому что времени было мало.

Щель в кладке шириной хотя бы с палец пропускает всё сразу. Воздух, а значит, в кладовке появляется сквозняк, который сушит купол. Звук, а значит, фальшстена, которую мы делали акустической, свою работу выполняет наполовину. И эфирный фон, потому что фон гасится сплошностью экрана, и одна щель обесценивает всю стену целиком.

– В субботу тут будет человек, который читает эфир как рентген, – сказал я. – Если у нас в стене дырка, он не почувствует источник, он его увидит.

Саня остановился.

– Так, а что делаем?

– Открываем, – сказал я. – Прямо сейчас.

– Прямо сейчас? У нас же геккон, и Антонина Петровна через полчаса.

– Геккон за этой стеной, – сказал я. – Я в этом почти уверен, и, значит, заглядывая к Вэллору, мы решаем обе задачи разом. Ксюша!

Ксюша выглянула из холла.

– Повесь на дверь табличку, – сказал я. – «Технический перерыв, пятнадцать минут». И запиши время, когда повесила.

– А если кто придёт?

– Пусть подождут в холле, Нюша их развлечёт, – сказал я. – Только на приёмный лист смотри, у нас до одиннадцати никого нет.

Стену Саня открыл.

Изнутри пошёл тёплый влажный воздух, и вместе с ним запах, который стоит везде, где долго спит крупный зверь.

– Ого, – сказал Саня.

– Тихо, – сказал я. – Он спит.

За фальшстеной было полутемно.

Свет шёл от самого купола, мягкий, ровный, чуть желтее дневного, и в этом свете кладовка была похожа на что-то среднее между теплицей и лежбищем.

Вэллор занимал угол почти целиком.

За последний месяц он снова вырос. Сейчас он был размером с крупную собаку, сложенный кольцом, с уложенным поверх лап хвостом, и чешуйчатые пластины на его боку поднимались и опускались медленно и глубоко.

Я вошёл внутрь и встал у самого входа

Саня остался снаружи, потому что двоим там уже было тесно.

Геккона я увидел сразу.

Он лежал на боку дракона, в ложбинке между двумя пластинами, вытянувшись во всю длину, и был он там настолько на своём месте, что первые секунды я просто стоял и смотрел.

Пепельная шкурка на тёмной чешуе почти сливалась. Хвост он свесил вниз, в промежуток между пластинами. Лапы разложил по сторонам, как раскладывают руки в горячей ванне.

Вэллор открыл один глаз.

«Могли бы и постучаться», – сказал он.

Голос его я слышу внутри головы, и за эти месяцы привык, но до конца так и не свыкся.

– Доброе утро, – сказал я вслух.

«Я слышал, как вы там скребётесь, – сказал Вэллор. – Сначала у котельной, после в коридоре. Александр ходил за отвёрткой, у него шаги тяжёлые».

– Извини, – сказал я. – Дело срочное.

«Какое?»

Я показал пальцем.

Дракон повернул голову к собственному боку, и на морде у него встало такое искреннее удивление, какое на драконьей морде вообще возможно.

«Это что?» – спросил Вэллор.

– Это геккон, – сказал я. – Пепельный. Живёт у нас.

«Он там давно?»

– Со вчерашней ночи, я думаю.

Вэллор помолчал.

«Я думал, у меня новая пластина растёт, – сказал он наконец. – С этой стороны чесалось со вчерашнего вечера. Я решил, что просто время подошло».

– Он у тебя чесался?

«Он у меня шевелился, – сказал Вэллор с достоинством. – Я не придал значения. У меня много где шевелится, я расту».

Саня за стеной фыркнул и тут же затих.

Дракон повернул голову к проёму.

«Александр, я тебя слышу», – сказал он.

– Извините, – сказал Саня.

«Ничего. Я тоже смеялся бы».

Я подошёл ближе и присел на корточки в полуметре от бока.

Снимать геккона голыми руками нельзя, и по двум причинам сразу. Первая: у меня руки холоднее, чем-то, на чём он лежит, и разница в градусах для него это сигнал тревоги. Вторая, и главная: у пепельных гекконов хвост при испуге отходит мгновенно, а отрастает потом три месяца, и отрастает короче.

– Саня, – сказал я. – Полотенце из стерилизационной, маленькое. Прогрей его под краном и отожми досуха.

– Насколько горячей?

– Чтобы руке было приятно, но не жгло.

Он принёс полотенце через две минуты.

Я развернул его на ладони, дал ткани секунду, чтобы отдать лишнее тепло воздуху, и стал подводить руку сбоку, снизу вверх, вдоль пластины.

Двигался я медленно. Настолько, что через полминуты у меня заныло предплечье, но в такой работе всё решает равномерность: зверь отзывается не столько на приближение, сколько на его рывок.

Геккон приоткрыл один глаз.

Я остановился и подождал, пока он его закроет.

Потом подвёл полотенце вплотную, коснулся им кончика хвоста и всей нижней части тела, и когда он почувствовал под собой тёплое, он сделал то, что делают все ящерицы: переступил на новую поверхность сам, не отрывая от старой всех лап сразу.

Через восемь секунд он был у меня в ладони.

Я подвернул край полотенца, накрыв его сверху, и выпрямился.

«Ловко», – сказал Вэллор.

– Опыт, – сказал я.

«Оставьте его здесь».

Я посмотрел на дракона.

Сказал он это ровно, без всякого нажима, и именно поэтому я сначала промолчал.

«Он тёплый, – сказал Вэллор. – Не в смысле температуры, температура у меня своя. Он тёплый в другом смысле…»

– Я понимаю, – сказал я.

«Понимаешь?»

– Понимаю, – сказал я. – Ты сидишь тут один, за стеной, и слышишь всё, что происходит снаружи, но не участвуешь ни в чём. Я знаю, чего это стоит, и я не притворяюсь, что не знаю.

Дракон молчал.

– И всё-таки его ждут, – сказал я. – Через полчаса сюда приедет женщина семидесяти лет, которая его ждёт. Она уже Семёнычем его назвала, в честь покойного соседа, который любил сладости и тепло, как и он.

«И что у неё есть, чего нет у меня?»

Вот на это отвечать надо было честно, потому что дракон отличает жалость от аргумента лучше, чем большинство людей.

– У неё есть окно, – сказал я. – Батарея, на которую можно лечь. Лампа, под которой греются днём. Миска, которую наполняют по часам. И человек, который будет разговаривать с ним вслух каждый день, даже зная, что он не ответит.

«А здесь?»

– А здесь купол, – сказал я. – Здесь тридцать восемь градусов и ты. Тебе он нужен, ему ты нравишься, и я это вижу. Но кормить его ты не сможешь, и на одном тепле он проживёт месяца три.

Вэллор снова помолчал.

«Хорошо, – сказал он. – Забирайте».

– Спасибо.

«Передайте ему, – сказал дракон, – что место на моём боку за ним сохраняется».

– Передам, – сказал я и не стал уточнять, что геккон человеческой речи не понимает, потому что это было бы мелко.

Дальше я занялся тем, ради чего, собственно, и открывали стену.

Щель я нашёл за полторы минуты.

Она была там, где купол примыкает к старой кирпичной кладке, в дальнем углу, у самого пола. Кварцевое основание стоит на подставке, а та упирается в кладку, и в этом месте старый кирпич выкрошился, оставив продольную полость сантиметров сорок длиной.

Ширина у неё была в палец.

Я посветил в неё фонариком и увидел свет с той стороны, из подсобки.

– Саня, – позвал я. – Иди сюда и посмотри.

Он вошёл и посмотрел.

– Ух, – сказал Саня. – Это же сквозняк.

– Это сквозняк, звук и фон, – сказал я. – Через эту дырку у нас с тобой ушла половина смысла всей стены. Дому сто лет, кладка старая, а мы поставили рядом источник, который держит тридцать восемь градусов и влажность. Кирпич такого не любит, он от этого разрушается быстрее.

Саня потрогал полость пальцем.

– Заделать надо, – сказал он.

– Заделать намертво, до пятницы, – сказал я. – Раствор бери ремонтный, быстротвердеющий, у Алишера был мешок. Заполняй в два приёма, с проливкой, и не халтурь в дальнем конце, туда неудобно лезть, и именно поэтому туда никто не лезет.

– А это закроет фон?

– Не закроет, – сказал я честно. – Фон идёт сквозь кирпич, ему щель не нужна. Мы уберём сквозняк, уберём звук и уберём вот этот прямой канал, по которому проходит зверь размером с ладонь. Гадицкий всё равно услышит.

– Тогда зачем?

– Затем, что это дырка в стене, за которой лежит дракон, – сказал я. – Она мне не нравится сама по себе, безо всякого Гадицкого.

* * *

Антонина Петровна приехала ровно в одиннадцать.

Приехала она на такси и вышла из машины с тремя вещами: сумкой с рынка, из которой торчал пучок укропа, пластиковой переноской и свёрнутым пледом под мышкой.

– Здравствуйте, Михаил, – сказала она. – Я плед взяла, чтобы ему в машине не дуло.

– Здравствуйте, – сказал я. – Проходите, он в смотровой.

Была она маленькая, в бежевом пальто, с той аккуратной причёской, которую пожилые женщины делают раз в неделю и потом берегут. Переноску она несла обеими руками, хотя внутри было пусто.

В смотровой я включил лампу и подвинул к столу стул.

– Садитесь, – сказал я. – И положите руки на стол, ладонями вверх.

– Зачем?

– Он будет садиться на ладонь, – сказал я. – Ему нужно, чтобы ладонь была тёплая и не двигалась.

Антонина Петровна села и положила руки.

Руки у неё были сухие, с проступившими венами и с коротко стриженными ногтями, и лежали они на столе спокойно, потому что человек, который тридцать лет что-то делает по хозяйству, руками владеет лучше, чем думает.

Геккона я принёс в том же полотенце.

– Готовы?

– Ой, – сказала она. – А он меня не испугается?

– Он уже сидит у вас в ладони и греется, – сказал я.

Она посмотрела вниз.

Пепельный геккон стоял у неё на ладони, всеми четырьмя лапами, развернувшись мордой к запястью, и хвост его лежал вдоль её пальцев.

Перебрался он туда, пока я говорил.

– Ой, – повторила Антонина Петровна совсем тихо. – Он тёплый.

– Это вы тёплая, – сказал я. – У вас руки сухие и тёплые, поэтому он пошёл сразу. С холодными руками я бы вас к нему не подпустил, он бы дёрнулся.

Она сидела не шевелясь и смотрела на свою ладонь.

Времени я ей дал столько, сколько потребовалось, а это около полутора минут, и когда она подняла голову, глаза у неё были мокрые.

– Он маленький какой, – сказала она.

– Он взрослый, – сказал я. – Просто вид такой.

Потом она вытерла глаза свободной рукой и достала из сумки два листа.

Листы были исписаны с обеих сторон.

– Я вопросы записала, – сказала она виновато. – Вы не сердитесь, я много написала. Я вчера полночи сидела.

– Читайте, – сказал я и сел напротив. – Мы никуда не торопимся.

Разбирали мы её список сорок минут.

Чем кормить и как часто. Где брать сверчков, сколько они стоят и почему нельзя фарш. Какая нужна лампа, обычная или специальная, и сколько часов в день ей гореть. Как быть, если зверь два дня не ест, и как быть, если он линяет. Ставить ли террариум на подоконник, когда окно выходит на юг. С какого возраста его можно давать в руки внукам.

Отвечал я подробно, потому что человек, который написал два листа вопросов, эти ответы запомнит.

Ксюша принесла памятку.

Памятку она написала на двух страницах, крупным шрифтом, с разбивкой по дням недели и с телефоном клиники в шапке, и Антонина Петровна прочитала её при нас целиком, шевеля губами, и в двух местах попросила пояснить.

– Теперь главное, – сказал я, когда список кончился.

Она отложила листы.

– Слушаю.

– Этот зверь нелегальный, – сказал я. – У него нет паспорта, нет чипа и нет владельца по документам. Вид у нас не зарегистрирован, происхождение неизвестно, и оформить его сейчас невозможно.

– И что это значит? – осторожно спросила Антонина Петровна.

Вот этот ответ уже мог изменить всё.

Глава 21

– Это значит три вещи, – ответил я старушке. – Первое, в государственную клинику вы его не несёте ни при каких обстоятельствах. Даже если будет казаться, что дело срочное.

– А если и правда срочное? – спросил она.

– Второе. Если что-то случилось, вы мне звоните в любое время суток.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

– А третье? – спросила она.

– Третье, никому не рассказывайте, что он живёт у вас, – сказал я. – Соседям, участковому, знакомым. Если спросят, у вас ящерица из зоомагазина, обычная, порода неизвестна.

– А внукам?

– Внукам можно. Только объясните им, что про него нельзя говорить в школе.

Антонина Петровна кивнула, по ее лицу было видно, что она все поняла.

– Я так и думала, – произнесла она. – Что он какой-то не такой.

Дальше мы дошли до денег, и вот тут начался спор.

– Сколько я вам должна? – спросила она, доставая кошелёк.

– Нисколько.

– Михаил, – начала настаивать она.

– Антонина Петровна, – сказал я. – Мы его лечили по моей инициативе, я его сам доставал. Он жил у нас и ел наших сверчков, за которые я вам счёта не выставляю. Мы его сегодня искали час, потому что он ушёл из-за того, что у нас перекрыли стояк. Мне не за что брать с вас деньги.

– Так это же работа, – продолжала она.

– Это моя работа с моим зверем.

– Я так не могу, – помотала головой Антонина Петровна. – Вы мне сделали, я вам должна, а иначе я к вам больше не приду, потому что мне будет неудобно.

Спорить я не стал, потому что оно било прямо в то, ради чего я вообще всё это затевал, то есть чтобы она звонила.

– Хорошо, – кивнул я. – Тогда бартер.

– Какой? – спросила она.

– В этом месяце вы возьмёте с меня за квартиру на две тысячи меньше.

Она подумала.

– А вам не мало? – спросила Антонина Петровна.

– Мне нормально.

– Тогда договорились, – сказала она с явным облегчением. – И вы Олесе скажите, что это я вам скидку сделала, а то она подумает, что я на аренде запуталась.

– Скажу, – пообещал я.

Люба вынесла приданое.

Оно состояло из пластикового лотка с крышкой, банки витаминного порошка, контейнера со сверчками на две недели и отдельного пакета, в котором лежала грелка.

– Грелка Санина, – пояснила Любовь Степановна. – Он говорит, вам нужнее, у него ещё есть.

– Спасибо, – искренне ответила Антонина Петровна.

Геккона она неслана ладони сама, в переноску он перешёл спокойно. Она укрыла её пледом, взяла сумку, попрощалась со всеми по очереди. Дверь за ней закрылась.

Ксюша постояла у окна, глядя, как отъезжает такси, и повернулась ко мне.

– Одной нелегальной проблемой в клинике меньше, – сказала она.

– И одной дыркой в стене тоже, – кивнул я. – До субботы Саня её заделает. Надеюсь.

* * *

В час дня я взял пятый участок. И Мшистого было уже не узнать. За пять дней он прибавил больше килограмма, поднимался на все четыре без раскачки, ходил по изолятору сам, когда его никто не видел, что я знал по смещению подстилки.

Ксюша принесла миску и поставила её у лежанки.

Раньше эта миска стояла нетронутой, пока мы находились в комнате. Он ждал, пока за нами закроется дверь, и только после этого начинал есть, и по эмпатическому фону в такие минуты шло глухое напряжение, когда могут застать за чем-то стыдным.

Сегодня он сразу подошёл к миске, опустил морду и спокойно стал есть при нас, не поднимая головы.

Ксюша замерла с лотком в руках.

– Он ест, – сказала она совсем шёпотом.

– Вижу, – ответил я.

– Он же никогда… при нас… – пробормотала она.

– Никогда, – согласился я. – Не двигайся и не разговаривай с ним. Пусть доест.

Ел он минуты три.

Волна в это время шла ровная, тёплая и совершенно спокойная, без единого извинения, я стоял с машинкой в руке и ждал, потому что портить это было нельзя ни при каких обстоятельствах.

Стричь мы начали, когда он доел и сам лёг.

Работа заняла двадцать минут, он снова ни разу не дёрнулся. Пятый участок открыл кожу нормального цвета, без воспаления, потому что этот бок был чище остальных, я обошёлся одной обработкой.

Проверку я делать не стал.

А когда уже собирался, то даже поймал себя на том, что уже вызываю в памяти приличное пальто и телефон, повёрнутый экраном к себе, и остановился ровно на середине.

Смысла в этом сегодня никакого не было.

Позавчера я получил ответ, вчера тот же самый, и третий раз подряд гонять через зверя то, от чего у него внутри всё сворачивается в точку и готовится умирать, ради подтверждения того, что и так ясно, я не собирался.

Есть вещи, которые не проверяют несколько раз для достоверности.

– Всё, – сказал я. – Завтра будет шестой.

– А сколько их всего выходит? – спросила Ксюша.

– Ещё три, – сказал я. – К субботе останется один, но в выходной мы сюда заходить не планируем.

* * *

В два часа Любовь Степановна принесла стеклянный контейнер.

Он был завёрнутый в два полотенца, она несла его через холл на вытянутых руках с таким видом, будто в нём лежало что-то, что может остыть от одного неосторожного слова.

– Тёплая ещё, – объявила Люба. – Я в семь утра поставила, в восемь достала и завернула. Где этот, который овощ не ест?

Паскаль лежал на грелке у стойки.

Он не пошевелился, но оба его глаза одновременно развернулись к контейнеру, что у него означает крайнюю степень интереса.

– Я здесь, – сказал он.

Люба поставила контейнер на стойку и сняла крышку.

Кубики были тёмно-оранжевые, ровные, размером с ноготь, от них пошёл пар. Пахло печёной тыквой.

– Пробуй, – указал я.

– Я пробую исключительно для протокола, – сказал Паскаль. – Чтобы иметь основания для последующей претензии.

– Пробуй для протокола, – согласился я.

Он сполз с грелки, подошёл к стойке, посмотрел на кубики одним глазом, свёл на них оба и взял верхний.

Съел он его быстро.

Потом остановился, и по нему было видно, что происходит внутренняя борьба между вкусовыми ощущениями и заранее заготовленной позицией.

Второй кубик он взял молча. Третий взял, уже не притворяясь.

– Требую внести в протокол пересмотр оценки, – сказал Паскаль, облизываясь.

– Записано, – сказал Денисов от стойки.

– А это каждый вторник будет? – спросил Паскаль.

– Это будет после каждого ночного подъёма, – сказал я. – Как договаривались.

– То есть ради этого надо, чтобы что-то случилось, – задумчиво сказал Паскаль.

– Не надо, – сказал я. – Даже не думай.

Из коридора послышался быстрый стук копытец.

Нюша вошла в холл на скорости, каким-то образом узнав про тыкву на другом конце здания, остановилась у стойки и уставилась на контейнер.

– Так, – сказала она. – А это что?

– Это компенсация, – сказал Паскаль.

– Компенсация назначена профсоюзу, – немедленно заявила Нюша. – Я член профсоюза. Значит, тыква положена всем. Мне тоже.

– Компенсация назначена лично мне, – сказал Паскаль. – В пункте втором прямо написано, единице «Хамелеон».

– Так это же было про эклер! – сказала Нюша.

– Эклер заменён тыквой в том же пункте, – сказал Паскаль. – Пункт персональный.

– Феликс! Он жадничает!

С антресоли раздалось шевеление.

– Профсоюз рассматривает обращение, – отозвался Феликс.

– Тут и рассматривать нечего, – сказала Нюша. – Мы одна организация. Если организации дали тыкву, ее делят.

– Организации не давали тыкву, – напомнил Паскаль. – Тыкву дали мне.

Спор пошёл по второму кругу, через какое-то время я понял, что если не вмешаюсь, они дойдут до вопроса о том, кто из них больше сделал для учреждения, а это тема, после которой в холле неделю будет неуютно.

– Стоп, – отрезал я.

Все замолчали.

– Разбираем как врач, а не как работодатель, – сказал я. – Нюша, слушай внимательно.

– Слушаю, – сказала она с обидой.

– Это не компенсация, – сказал я. – Это лечебное питание по показаниям, и то, что мы записали его в протокол как форму компенсации, сути не меняет.

– Какое ещё лечебное? – спросила она.

– У Паскаля больная поджелудочная, – сказал я. – После истории с лукумом у него был острый приступ, и он неделю сидел на воде и рисе. Ему нельзя сахар, жир и нельзя ничего из кондитерского. Запечённая тыква без масла для него единственная сладкая вещь, которую он может есть, не рискуя лечь снова.

Нюша молчала.

– А у тебя, – продолжил я, – диета по печени. У мини-пигов ожирение печени идёт по породе, у тебя в анализах уже есть цифры, которые мне не нравятся. Тыква содержит сахара. Немного, но содержит, и в твою недельную норму она не помещается.

– То есть мне нельзя, потому что я больная, – опечалилась Нюша.

– Тебе нельзя, потому что я не хочу, чтобы ты стала больной, – сказал я. – Это разные вещи, и ты сейчас притворяешься, что не понимаешь разницы.

– Комендант? – спросила Нюша, и в голосе у неё была последняя надежда.

Феликс спустился на спинку стула.

– Квалификация верная, – сказал он.

– Что⁈ – спросила она.

– Довожу до сведения, – сказал комендант. – Профсоюз признаёт медицинские ограничения, установленные лечащим врачом, обязательными и не подлежащими обсуждению в рамках трудового спора. Требование единицы «Свинья» о распространении на неё выплаты, назначенной по медицинским показаниям, отклоняется как необоснованное.

Нюша посмотрела на него.

– Предатель, – сказала она.

– Председатель, – поправил Феликс.

Она развернулась и ушла в дальний угол холла, там легла мордой к стене.

Паскаль доел четвёртый кубик.

– Я, между прочим, могу поделиться, – сказал он.

– Не надо, – указал я. – Ей действительно нельзя.

– Я не ей. Я в принципе.

Люба закрыла контейнер, отнесла его к холодильнику и вернулась с блюдцем, на котором лежали три ломтика огурца.

Она молча поставила блюдце перед свиньёй в углу.

– Это что? – спросила Нюша, не поворачиваясь.

– Та огурец, – сказала Любовь Степановна. – Ноль калорий, ешь сколько хочешь. Красиво порезала, между прочим.

Нюша повернулась, посмотрела на блюдце и съела огурец.

– Ладно, – сказала она. – Но обида остаётся.

– Пусть остаётся, – сказала Люба.

Денисов дождался, пока в холле станет тише, и подошёл ко мне с папкой.

– Между делом, – сказал он. – Второй ответ Комаровой готов. Четыре листа, две ссылки на приказ, приложения на шесть страниц. Уходит сегодня, курьером с отметкой о приёме на копии.

– Срок? – спросил я.

– Пять дней, – сказал Денисов. – Уложились с запасом. Подпишите.

Я подписал.

* * *

Список вопросов мы сели писать в половине четвёртого.

Денисов принёс распечатку с моими набросками, положил её на стол, надел очки и сразу же начал вычёркивать.

– Это не вопрос, – сказал он.

– Который? – спросил я.

– Первый, – сказал Денисов. – «Работает ли ваш метод на сетях больше трёх стволов». Михаил Алексеевич, на такой вопрос отвечают «да» или «нет», и оба ответа вам ничего не дадут.

– Мне нужен факт, – сказал я.

– Вам нужно, чтобы он заговорил, – сказал Денисов. – Формулируйте так, чтобы он не мог ответить одним словом. Не «работает ли», а «на каком стволе у вас начинался каскад».

Я посмотрел на него.

Вот эту вещь я знал прекрасно, знал лет сорок и сам объяснял её ординаторам, а сейчас сидел и делал ровно ту ошибку, от которой предостерегал.

– Пиши, – сказал я.

Писали мы час.

Из шестнадцати моих набросков он оставил четыре и все их переписал, а к концу у нас получилось девять вопросов, каждый из которых начинался со слов, требующих рассказа.

Три из них были главные.

«На каком по счёту стволе у вас начинался каскад в тридцати одном случае? Сколько раз это был второй, сколько третий, сколько дальше?»

«Сколько точек разрыва вы держали одновременно, и на какой точке вы теряли контроль?»

«Чем вы фиксировали момент срыва? Эфирографом, приборами или глазами оператора?»

– Последний зачем? – спросил я.

– Затем, что от этого зависит достоверность всей его статистики, – сказал Денисов. – Если он фиксировал глазами, то его тридцать одна операция это тридцать один рассказ. Если прибором, то это данные, и на них можно сослаться в протоколе перед комиссией.

– Ты растёшь, – сказал я.

– Я читаю нормативку по ночам, – чуть улыбнулся Денисов. – Это даёт побочные эффекты.

Список он переписал и убрал в папку.

– Теперь вторая задача, – сказал я.

– Фон, – сказал Денисов.

– Да, – подтвердил я. – Пуховик закрывает вход и первые часы, дальше дыра. Нам нужен на субботу мощный законный источник, который перекроет всё здание целиком и на весь день.

– Где мы его возьмём? – спросил Денисов.

Я достал телефон.

Гольдман снял трубку, по фону было слышно, что он в машине.

– Михаил Алексеевич! – сказал он. – Рад слышать, что у вас?

– Просьба, – сказал я. – Нужен пет на субботнее утро. Не пациент. Мне нужен зверь с максимально мощным Ядром и с идеальными документами, который просто побудет у меня в клинике несколько часов.

В трубке помолчали.

– Максимально мощным это насколько? – спросил Гольдман.

– Насколько получится, – сказал я. – И бумаги должны быть безупречные, потому что смотреть на него будет человек, который в этом понимает.

– Объяснять будете? – спросил он.

– Не буду, – сказал я.

– Тогда не спрашиваю, – сказал Гольдман, и вот за это я его и ценю. – Есть такой. Бык-тяжеловоз, четвёртый уровень, кличка Титан. Принадлежит частному охранному предприятию, они его держат для расчистки эфирного контура на объектах.

– Расскажите про него, – сказал я.

– Зверь абсолютно законный, – сказал Гольдман. – Чип, паспорт, страховка, допуск на работу в жилой зоне, ежегодная аттестация. Бумаги у них в порядке, потому что с их клиентурой иначе нельзя.

– Уровень точно четвёртый? – спросил я.

– Четвёртый по аттестации, – сказал Гольдман. – Но вы поймите разницу. Ваш барс четвёртого уровня это хищник среднего размера с плотным ровным фоном. А это бык весом под тонну, у которого Ядро работает на расчистку, то есть он умеет давить собой чужой фон. Он фонит как трансформаторная будка, делает это он специально, это его работа.

Я закрыл глаза и представил себе, как это выглядит с крыльца.

Выходило хорошо.

– Он мне подходит, – сказал я. – Что для этого нужно?

– Я договорюсь, – сказал Гольдман. – Они мне должны за прошлый год. Скажу, что зверю нужен плановый осмотр в частной клинике, это даже правда, у него срок подходит. Приедет к десяти.

– К десяти хорошо, – сказал я. – И мне нужно, чтобы он стоял у меня до вечера.

– До вечера? Осмотр там на час.

– Осмотр на час, – сказал я. – Оформим полную диагностику с наблюдением, эфирограф в двух режимах, повторный контроль через четыре часа после нагрузки, письменное заключение. Это законная процедура, и она честно занимает день.

– Они за такое платить не станут, – обозначил он.

– Я не выставлю счёт, – сказал я. – Всё за мой счёт, а заключение они подошьют к следующей аттестации.

– Тогда согласятся, – сказал Гольдман. – Они за бумагу удавятся. Теперь предупреждения. Записывайте, Михаил Алексеевич, это серьёзно.

Я взял ручку.

– Первое, – сказал он. – Водят его двое. Всегда, это условие ЧОПа, и вы их не переспорите. Оба здоровые, в форме, и они будут стоять рядом с ним всё время.

– Принято.

– Второе. В дверь он проходит не во всякую. Померьте свой проём, если меньше метра десяти, он не войдёт.

– Померяю.

– И третье, – сказал Гольдман. – Самое главное. Бык органически не переносит птиц.

Я перестал писать.

– В каком смысле не переносит? – спросил я.

– В прямом, – сказал Гольдман. – У них порода такая, вывели на подавление воздушных, и с тех пор реакция осталась. На саму птицу он реагирует настороженно, а вот на хлопанье крыльев идёт в атаку. Именно атакует, сразу и без разгона.

– Насколько сразу? – спросил я.

– Мгновенно, – сказал Гольдман. – В позапрошлом году он на объекте снёс голубятню. Она, благо, была пустая в этот момент все сидели на козырьке. Снёс он её целиком, вместе со стойками. Так что если у вас в клинике есть птицы, уберите их в закрытое помещение и заприте.

– Принял.

Я поблагодарил его и положил трубку.

Некоторое время я сидел молча и считал, что у меня получается на субботу.

В клинике будут находиться одновременно, эфирный тополог, который читает чужой фон как рентген и приедет с полным блокнотом вопросов. Двое сотрудников охранного предприятия. Бык-тяжеловоз четвёртого уровня весом под тонну, который атакует на хлопанье крыльев. Дракон за фальшстеной. Барс на пледе в холле. Говорящая свинья, играющая обычную. Хамелеон в роли отсутствия.

И сова, с которой еще надо договориться на молчание.

– Кирилл, – сказал я. – Померяй, пожалуйста, входной проём.

– Уже, – сказал Денисов, не поднимая головы. – Метр двадцать четыре. Пройдёт.

Сверху раздалось короткое хлопанье крыльев.

Феликс сел на край антресоли и развернулся ко мне.

– Я всё слышал, – сказал он. – И мне не нравится последний пункт!