Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Веня вышел из кабинета, и уже в коридоре открыл блокнот и начал писать на ходу.

Он писал список вопросов, которые задаст в субботу.

К лестнице список дошёл до одиннадцатого пункта, на ступенях появился двенадцатый, на площадке между этажами Веня остановился, потому что страница кончилась, а вопросы нет.

Он перевернул её и стал писать на обороте.

* * *

Смолина приехала в двенадцатом часу.

Я стоял в холле с курткой в руках и понимал, что впервые за много дней еду домой в нормальное время и что мне от этого почему-то неловко.

– Подводим итог, – сказал я. – Быстро, для всех, кто ещё не ушёл.

Ксюша задержалась у стойки. Денисов застёгивал портфель.

– Зов стоит, – сказал я. – Две пустые ночи подряд, шестого события нет, работать не с чем. Дежурства продолжаются, ночь Екатерины Андреевны, завтра моя.

– Бумаги? – спросила Ксюша.

– Бумаги стоят, – сказал я. – Ответ по первому запросу у Леночки, ждём проведения. По второму Кирилл пишет, срок шесть дней.

– Шесть, – подтвердил Денисов.

– По субботе есть план, – сказал я. – Пуховик в холле, я встречаю Веню на пороге и сам говорю про фон. Первые часы это закрывает. Вторую половину дня закрывать нечем, и это дыра, о которой все думают до пятницы.

– А завтра? – спросила Ксюша.

– А завтра отдаём геккона, – сказал я. – Антонина Петровна приедет. Люба готовит журнал.

Я надел куртку.

– Всё, – сказал я. – Я спать. Первый раз за неделю в своей кровати и не в четыре утра.

Смолина уже сидела за стойкой.

Журнал она открыла на новой странице и вывела первую строку своим ровным почерком.

«00:00. Тихо. Заступила».

Я вышел в тамбур, и в этот момент за спиной, в холле, послышалось короткое движение воздуха.

Феликс слетел с антресоли.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, развернулся к Смолиной и застыл.

– Комендант принимает дежурство совместно, – сказал он. – Для усиления.

– Принимай, – сказала Смолина, не поднимая головы.

Она продолжала писать.

Я уже взялся за ручку уличной двери, когда Феликс подал голос, и тон у него был тот самый, каким он зачитывал протоколы.

– Екатерина Андреевна, – сказал комендант. – У меня есть к вам один вопрос по существу.

Ручка была у меня в руке.

– Какой? – спросила Смолина.

– Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра, – сказал Феликс.

Я остановился. Стоял в темноте, около двери, но было слышно каждое слово.

Комендант вёл наблюдение за расположением, это была его служба, он никого об этом не спрашивал. Смолина взрослый человек и фам-тех, объясняться перед совой ей не требуется. Что бы там между ними ни происходило, касалось это двоих, и моего участия не предполагало.

Я потянул уличную дверь.

В спину, через щель, донёсся голос Смолиной, спокойный и без единого лишнего звука.

– Я слушаю тебя, комендант, – сказала она.

Дверь за мной закрылась.

Глава 19

В половине первого в холле было тихо.

Смолина сидела за стойкой и писала.

Перед ней лежал журнал, рядом стояли часы, и в свете единственной лампы её почерк ложился ровными строчками, без единой помарки. Вторую отметку она поставила минуту назад.

«00:30. Тихо. Обход выполнен. Изменений нет».

Феликс слетел с антресоли беззвучно.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, сложил крылья и развернулся к ней всем корпусом, и Смолина дописала строчку до конца, а уже потом подняла голову.

– Слушаю, – сказала она.

– Екатерина Андреевна, – сказал комендант. – Продолжаю вопрос, поставленный при заступлении. Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра.

– Продолжай.

– Излагаю установленное, – сказал Феликс. – Вы находились в расположении с четырёх двадцати до шести часов десяти минут. В графике дежурств на эту ночь вы не значились. Приказом к работе в указанное время не привлекались. Работу выполняли, а именно заполнение одиннадцати карт, из которых одну переписывали дважды.

– Всё верно.

– Оплата за эти часы вам не начислена, – сказал комендант. – И не будет, потому что документа, на основании которого её можно начислить, не существует.

– Не будет, – согласилась Смолина.

Феликс помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: сейчас он перейдёт к главному.

– Следовательно, вы пострадавшая сторона, – сказал он. – От имени первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта предлагаю вам вступить в её состав.

Смолина отложила ручку.

Смеяться она не стала. Над комендантом смеются один раз, а потом перестают, потому что он всегда прав по форме и почти всегда прав по существу.

– Не могу, – сказала Смолина.

– Основание? – спросил Феликс.

– Я старший врач, – сказала она. – Кроме Михаила Алексеевича в этом здании нет никого, кто по должности стоит выше меня. Я подписываю назначения, распределяю приём и веду отчётность по своему направлению.

– Это не основание для отказа.

– Это основание, – сказала Смолина. – Де-факто я представитель работодателя. Человек, который отдаёт распоряжения работникам, не может состоять в профсоюзе этих же работников. Он будет представлять обе стороны сразу и в первом же споре окажется против самого себя.

Феликс наклонил голову.

– Уточняю, – сказал он. – Запрет юридический или моральный?

– Оба, – сказала Смолина.

Пауза вышла долгая.

Ответ комендант обдумывал всерьёз. Лазейку он в нём не искал, хотя поискать было можно, и это Смолина оценила отдельно, потому что человек, который в такой момент начинает торговаться, разговора не заслуживает.

– Аргумент принимается, – сказал Феликс. – Профсоюз снимает предложение.

– Спасибо.

– Прошу занести в журнал.

Смолина взяла ручку.

– Диктуй, – сказала она.

– «Профсоюзная организация направила приглашение о вступлении. Приглашённая сторона отклонила его в связи с конфликтом интересов, обусловленным должностным положением. Претензий к отклонившей стороне организация не имеет».

Она записала это дословно, поставила время и подпись и развернула журнал к нему, потому что читать он умел лучше, чем большинство людей полагает возможным для совы.

Феликс прочитал и остался доволен.

– Комендант, – сказала Смолина.

– Слушаю.

– Почему ты пришёл с этим ночью?

Феликс не ответил сразу.

Он посмотрел в тёмное окно и снова на неё, а Смолина за эти секунды успела подумать, что вопрос вышел бестактный и лучше бы она его не задавала.

– Потому что ночью человек отвечает честнее, чем днём, – сказал комендант.

– Это наблюдение или правило?

– Наблюдение, – сказал Феликс. – Я веду его с первого дня службы. Днём человек в этом расположении отвечает так, как ему удобно перед остальными. Ночью остальных нет, и он говорит так, как думает. Это моё единственное преимущество перед руководством, и я им пользуюсь.

Смолина посмотрела на него.

– То есть ты выбираешь время, когда с человеком имеет смысл говорить.

– Так точно.

– Это, комендант, называется тактика.

– Это называется служба, – сказал Феликс.

Он снялся со спинки стула, поднялся на антресоль и там развернулся к двери.

Смолина посидела ещё немного и закрыла журнал.

– Если бы могла, вступила бы, – сказала она тихо, скорее себе, чем ему.

С антресоли не донеслось ни звука, и она так и не узнала, услышал он или нет.

* * *

Смену Смолина сдавала в половине девятого, и по ней было видно всё.

Она держалась ровно, говорила по делу и ни разу не зевнула, и именно это меня и насторожило, потому что человек, который на исходе суток без сна выглядит собранным, обычно уже не контролирует, сколько именно он не спал.

– Третья пустая, – сказала она, положив журнал. – Отметки все, обход каждые два часа, изменений нет. Нюша поднималась в три, попросила воды и ушла спать.

– Что-нибудь заметили? – спросил я.

– Ничего, – сказала Смолина. – Абсолютная тишина.

Я закрыл журнал.

– Езжайте домой, – сказал я.

– Я до обеда останусь, у меня три повторных.

– Повторных ваших я приму сам, – сказал я. – Екатерина Андреевна, вы легли позавчера в девять, встали в три и с тех пор на ногах. Это тридцать часов с одним перерывом на переодеться.

– Двадцать девять.

– Тем более, – сказал я. – Домой. Появляться раньше восьми вечера я вам запрещаю, и это не просьба.

Смолина посмотрела на меня.

Спорить она умеет так, что после хочется извиниться первым, и я приготовился, но она вдруг кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – В восемь.

– В восемь.

Она собрала сумку и в дверях остановилась.

– Михаил Алексеевич, – сказала Смолина. – В журнале есть запись про профсоюз. Прочитайте, чтобы вас это не застало врасплох.

– Уже прочитал.

– И?

– И я ничего не скажу, – сказал я. – Это ваше дело.

Она вышла, и я подумал, что за последние дни это второй раз, когда я решаю ничего не говорить, и оба раза это оказывается правильно.

Сверху раздалось хлопанье крыльев.

Феликс спустился к стойке, держа в клюве сложенный вдвое лист, и положил его передо мной с той аккуратностью, с какой кладут документ, а не бумажку.

Лист был исписан рукой Денисова.

«Требование первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Об оплате несения поста единицей „Пуховик“ в субботу. Основание: привлечение к несению службы по распоряжению руководства учреждения. Форма компенсации: натуральная. Расчёт прилагается».

Расчёт действительно прилагался.

Ниже шла таблица, тоже рукой Денисова: продолжительность поста в часах, коэффициент за работу в выходной день, итог, переведённый в яблоки по курсу, который они, судя по всему, вывели сами.

– Кирилл это писал под диктовку? – спросил я.

– Кирилл Андреевич оформлял, – сказал Феликс. – Формулировки мои, расчёт его. Он отказался считать в эклерах и потребовал единой натуральной единицы. Мы приняли яблоко.

– Разумно.

– Он предупредил, что участие в оформлении не означает поддержки требования, – добавил комендант. – Это внесено отдельной строкой внизу.

Я перевернул лист.

Строка была внизу и действительно отдельная: «Оформлено дежурным по учреждению по просьбе обратившейся стороны. Позицию учреждения не выражает».

– Рассмотрю вечером, – сказал я.

– Срок? – спросил Феликс.

– Сегодня, – сказал я. – До конца дня получишь ответ. Сейчас у меня два дела, которые двигать нельзя, и профсоюз в них не входит.

– Принято.

Он поднялся на антресоль, и в этот момент из-за стойки вышла Любовь Степановна с журналом записи.

– Михал Алексеич, – сказала она. – Антонина Петровна на десять.

– Помню.

– Я ей приданое собрала, – сказала Люба. – Лоток пластиковый, витамины, сверчков на две недели в контейнере и памятку надо ещё, Ксюша напишет.

– Напишет, – сказал я. – Ксюша, слышала?

Ксюша стояла у кофейника с чашкой в руках и не двигалась.

– Михаил Алексеевич, – сказала она.

– Что?

– А геккона в подсобке нет.

В холле стало тихо.

– С какого времени? – спросил я.

– Я не знаю, – сказала Ксюша. – Я его вчера в обед видела в последний раз, он в решётке лежал, я в подсобку заходила за пелёнками и посветила фонариком, чтобы проверить. Он был. А сегодня утром я пришла, посветила, и его нет.

– Ты искала?

– Я посветила и всё, – сказала она. – Я думала, он глубже забился. А потом Люба сказала про десять часов, и я пошла посмотреть нормально, и его там нет совсем.

Саня уже стоял в дверях с грелкой в руках.

– Так, – сказал я. – Слушаем задачи. Саня, грелку готовь, она понадобится в любом случае. Ксюша, садись и пиши памятку, спокойно и подробно, как будто ничего не происходит.

– Я лучше искать буду.

– Ты будешь писать памятку, – сказал я. – Кирилл, у тебя второй ответ Комаровой, и он важнее геккона, потому что срок горит, а геккон в здании.

– Вы уверены? – спросил Денисов.

– Проверю через пять минут, – сказал я и пошёл в подсобку.

* * *

Решётку я откручивал сам, потому что второй саморез сидел криво и Саня в прошлый раз его чуть не сорвал.

На часах было двадцать минут десятого.

Отвёртка пошла легко, решётка снялась, и я посветил фонариком внутрь блока теплообменника, между двумя рядами трубок, где три дня назад лежал совершенно довольный жизнью пепельный геккон.

Там было пусто.

Я посветил глубже, обшарил лучом бока, снял вторую решётку с другой стороны корпуса и посмотрел насквозь.

Пусто везде.

На дне блока лежала кучка сухих панцирей, старая, слежавшаяся, и больше ничего.

– Нету, – сказал Саня из-за плеча.

– Нету, – подтвердил я.

Ксюша стояла в дверях подсобки.

– Это я, – сказала она.

– Что ты?

– Я вчера дверь подсобки не закрыла плотно, – сказала Ксюша. – Я точно помню, выходила с коробкой и толкнула её ногой, а она не защёлкнулась. Я потом слышала, как она хлопнула от сквозняка, и не пошла проверить. Михаил Алексеевич, это я его выпустила.

– Я подниму всех, – сказал Саня. – Феликса подключим, он квадраты нарежет, как в тот раз, а Люба на улицу выйдет, посмотрит вдоль дома.

– Отставить, – сказал я.

Оба посмотрели на меня.

– Отставить панику, – повторил я. – Оба. Ксюша, ты дверь не закрыла, я услышал, к этому вернёмся вечером и разберём отдельно. Саня, никого мы поднимать не будем.

– А если он на улице?

– Сначала думаем, а бегаем после, – сказал я. – Зверь размером с ладонь. Если мы сейчас впятером начнём двигать мебель и заглядывать под шкафы, мы его затопчем, так и не найдя, и это не фигура речи.

Я сел на ящик у стены и посветил фонариком на дверь.

– Смотрим факты, – сказал я. – Ксюша, какая щель под дверью подсобки?

Она присела и посмотрела.

– Пальца два, – сказала Ксюша.

– Значит, дверь тут ни при чём, – сказал я. – Он ушёл бы под ней в любом случае, хоть плотно она закрыта, хоть нет. Геккон пролезает в щель, в которую пролезает его череп, а череп у него в толщину меньше сантиметра.

Ксюша выпрямилась.

– То есть я не виновата?

– Ты не закрыла дверь, и это отдельно плохо, потому что в подсобке стоят препараты, – сказал я. – Но к геккону это отношения не имеет. Он ушёл сам и повторил бы это при любой двери.

Она выдохнула так, что стало слышно в коридоре.

– Дальше, – сказал я. – Куда он мог уйти. Саня, входная дверь на ночь запирается?

– На два оборота, – сказал Саня. – Я сам вчера запирал, при Смолиной.

– Служебная?

– Тоже.

– Щели под ними?

Саня подумал.

– Под входной порог, там резинка, – сказал он. – Под служебной… там сантиметр, наверное. Или меньше.

– Проверим, – сказал я. – Но, скорее всего, он в здании. И вот здесь начинается главное, поэтому слушайте оба внимательно.

Я выключил фонарик.

– Мы ищем не зверя, – сказал я. – Мы ищем градусы.

– В смысле? – спросила Ксюша.

– В прямом. Геккон не идёт на еду, – сказал я. – Он вообще никуда не идёт за едой, он ждёт, пока еда придёт к нему. Он холоднокровный, и тепло для него условие, при котором он вообще способен переваривать и двигаться. Если в его точке стало холоднее хотя бы на три градуса, он снимается и уходит.

– А почему в решётке стало холоднее? – спросил Саня.

Я положил ладонь на трубу, которая шла за корпусом автоклава под штукатуркой.

Труба была комнатной температуры.

– Вот поэтому, – сказал я. – В субботу я об неё грелся, когда доставал пелёнки, она была горячая. Саня, кто трогал вентиль?

Саня открыл рот и закрыл его.

– Я, – сказал он. – В понедельник утром. У меня под мойкой в подсобке текло по капле, я перекрыл ветку, чтобы поменять прокладку. Прокладку поменял, а вентиль обратно не открыл.

– Иди открой.

Он вернулся через минуту.

– Открыл, – сказал Саня. – Михаил Алексеевич, я…

– Ты нашёл причину за двадцать секунд, – сказал я. – Разбор будет вечером, вместе с дверью. А сейчас важнее другое: труба остывала весь понедельник, и ушёл он этой ночью, когда стало окончательно холодно. Значит, ушёл он недалеко и не спеша.

Все закивали.

– Поэтому ищем мы так, – сказал я. – Составляем список самых тёплых мест в здании и обходим их по убыванию температуры. Всё остальное не смотрим вообще, даже если очень хочется.

Ксюша достала блокнот.

– Первое, – сказал я. – Новый автоклав в стерилизационной. Он работает каждый день, у него корпус держит тепло часами.

– Записала.

– Второе. Решётка холодильника в ординаторской, задняя стенка. Там всегда за тридцать.

– Второе.

– Третье. Котельный узел в конце коридора старого крыла, там проходят трубы.

– Третье.

Я помолчал.

– И четвёртое, – сказал я. – Кварцевый купол.

Ксюша подняла голову.

– Так туда же нельзя.

– Туда никому нельзя, – сказал я. – Но там тридцать восемь градусов и постоянная влажность, потому что купол работает с увлажнением. Это самое тёплое место не только в здании, а, возможно, во всём квартале. Если он туда добрался, он там.

– А как он туда доберётся? – спросил Саня. – Там же стена.

– Вот это и есть самый интересный вопрос, – сказал я. – Но задавать его будем, когда дойдём до четвёртого пункта. Сначала три первых.

Я встал и достал телефон.

– Кому вы звоните? – спросила Ксюша.

– Антонине Петровне, – сказал я.

– Сейчас? Михаил Алексеевич, может, мы сначала найдём?

– Нет, – сказал я и набрал номер.

Трубку она сняла быстро.

– Антонина Петровна, доброе утро, – сказал я. – Это Покровский. У меня к вам просьба и одна новость, начну с новости. Зверь в здании, но он ночью ушёл со своего места и спрятался. Мы его ищем, и я почти уверен, что найдём в ближайший час. Вы можете приехать не к десяти, а к одиннадцати?

В трубке помолчали.

– А он не потерялся? – спросила Антонина Петровна.

– Из здания он не выходил, – сказал я. – Двери заперты, окна закрыты. Он внутри и сидит где-то в тёплом месте.

– Ну так это и хорошо, – сказала она с явным облегчением. – Я тогда на рынок успею, я как раз думала, когда мне за творогом. К одиннадцати приеду.

– Спасибо.

– И вы не переживайте, Михаил, – сказала Антонина Петровна. – Он у меня за плитой прятался, я привыкшая.

Я положил трубку.

Ксюша смотрела на меня с выражением, которое я знаю хорошо, потому что вижу его каждый раз, когда объясняю молодым врачам, зачем говорить владельцу правду до, а не после.

– Объясняю, – сказал я. – Она пожилой человек, который возьмёт себе зверя и будет за него отвечать одна. Единственное, что у неё будет, когда что-то пойдёт не так, это мой номер и уверенность, что я не вру.

– Так мы бы нашли и она бы не узнала.

– Она приехала бы к десяти и увидела пять человек, которые бегают по клинике и делают вид, что всё в порядке, – сказал я. – И запомнила бы это навсегда. Один раз соврать проще, чем потом два года быть тем, кому верят.

Ксюша записала что-то в блокнот, и я сделал вид, что не заметил.

Из холла донеслось решительное сопение.

– Я слышала, – заявила Нюша, входя в подсобку. – Я всё слышала. Я участвую.

– Нюша.

– Я маленькая и низкая, – сказала она. – Я вижу под шкафами лучше вас всех.

– Ты сама шире того шкафа, под который собираешься заглядывать.

– Это в мою пользу, – сказала Нюша. – Меня трудно сдвинуть.

Я посмотрел на неё сверху вниз и вспомнил, что три дня назад ей отказали в дежурстве, вчера не дали портрет, а сегодня в клинике происходит единственное интересное событие за неделю.

– Есть задача, – сказал я.

Нюша подобралась.

– Мы будем обходить помещения по очереди, – сказал я. – Пока мы этим заняты, кто-то должен держать холл. Если зверь выйдет в холл, а мы все в другом конце здания, он уйдёт под стойку, и оттуда мы его будем доставать до вечера.

– И что надо делать?

– Стоять в холле и смотреть на пол, – сказал я. – Никого туда не пускать без меня. Если увидишь его, не двигайся и зови голосом.

– Это пост? – уточнила Нюша.

– Пост.

Она развернулась и пошла в холл строевым шагом, насколько это вообще возможно для мини-пига, и по дороге громко сообщила Феликсу, что назначена на пост в холле лично Михаилом Алексеевичем.

– Принято к сведению, – донеслось с антресоли.

Начали мы со стерилизационной, потому что она ближе всего к подсобке.

Новый автоклав стоял на своей тумбе, отработавший утренний цикл и ещё тёплый. Корпус у него двойной, между стенками идёт слой изоляции, и в этот слой снизу ведут два технологических выреза под кабель.

– Отходи, – сказал я Сане.

– Я только посмотреть.

– Сначала обесточим.

Я щёлкнул автоматом на щитке, вытащил вилку из розетки и только после этого вернулся к аппарату.

– Запоминай, – сказал я. – Всегда так. Аппарат, у которого есть нагревательный элемент, перед вскрытием корпуса отключается двумя способами: вилкой и автоматом. Не потому, что я перестраховщик, а потому, что вилку может воткнуть обратно человек, который не знает, что ты внутри.

– У нас тут никто не воткнёт, – сказал Саня.

– У нас тут Нюша ходит и любит носом всё поправлять, – сказал я.

Саня подумал и согласился.

Панель я снял двумя винтами, посветил внутрь и провёл рукой по нижнему краю изоляции.

Тепло там держалось приличное, градусов тридцать, и место было бы для геккона идеальным, если бы не одно обстоятельство: изоляция стояла сплошным слоем, и щели между ней и корпусом хватало разве что на муху.

– Пусто, – сказал я.

– Может, он глубже?

– Глубже некуда, там войлок, – сказал я. – И войлок целый, а он бы его помял.

Панель я поставил обратно, включил автомат и воткнул вилку.

Ординаторская заняла ещё меньше времени.

Холодильник стоял в углу, задняя стенка у него открытая, с решёткой конденсатора, и вот там теплее всего в клинике после автоклава, потому что компрессор работает почти постоянно.

Щуп термометра я завёл между рёбрами решётки.

– Тридцать один, – сказал я.

– Хорошее место, – сказал Саня.

– Отличное, – согласился я и посветил фонариком.

Между решёткой и стеной лежал ровный нетронутый слой пыли, по которому было видно, что там за полгода не прошла даже мышь.

– Люба нас убьёт за такой слой, – подметил Саня.

– Люба сюда не дотягивается, – сказал я. – Это моя зона ответственности, и я её проиграл. Скажешь ей после субботы.

До котельного узла мы дошли в десять минут одиннадцатого.

Узел стоял в тупике старого крыла, за фанерной дверцей, которую я открывал раза три за всё время. Внутри шли трубы, стоял насос и висел старый расширительный бак, и жара там была такая, что я сразу снял халат.

Термометр показал тридцать четыре.

– Ну вот же, – сказал Саня. – Теплее, чем у холодильника.

Я присел и потрогал трубу ладонью.

Провёл рукой по кирпичу за трубой и по полу.

– Нет, – сказал я. – Здесь его нет и не было.

– Почему? Тут тридцать четыре!

– Тут тридцать четыре и абсолютно сухо, – сказал я. – Потрогай пол. Пыль как порох.

Саня потрогал.

– Гекконам нужна влажность, – сказал я. – Без неё у них идёт неправильная линька. Старая кожа не отходит целиком, а рвётся клочьями, и на пальцах остаются кольца, которые пережимают сосуды. Через два месяца зверь без пальцев. Он этого не знает и знать не может, но он это чувствует и в сухое тепло не пойдёт.

– То есть он выбирает не самое горячее.

– Он выбирает тёплое и влажное, – сказал я. – В теплообменнике автоклава была вода в трубах и был конденсат. Здесь ничего нет.

Мы вышли из котельной и постояли в коридоре.

Дверь кладовки была в трёх шагах.

– Значит, четвёртый пункт, – сказал Саня.

– Значит, четвёртый, – сказал я.

Под куполом тридцать восемь градусов и постоянное увлажнение, потому что Вэллору так положено по его собственной физиологии, и мы это поддерживаем с самого начала. Такого места нет больше нигде в этом здании, а если рассуждать честно, то и в этой части города.

– А как он туда попал? – спросил Саня.

Вот это и был единственный вопрос, который меня по-настоящему интересовал.

– Никак, – сказал я. – Если стена сплошная, никак. Алишер клал.

– Было дело.

– Значит, где-то она не сплошная, – сказал я.

Саня оглянулся на дверь кладовки и посмотрел на меня.

– Так это плохо, – сказал он.

– Это очень плохо, – сказал я. – И это гораздо важнее геккона.