Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Лекарь Фамильяров. Том 12

Глава 1

Кабинет у Дронова оказался не таким, как я помнил.

В прошлой жизни я бывал здесь дважды, оба раза по вызову, и оба раза комната была забита. Стеллажи, папки, модели эфирных контуров под стеклом, фотографии с конференций, на стене висели дипломы в рамках, от пола до потолка, штук сорок.

Сейчас стены были голые. Стол, два кресла, шкаф с закрытыми дверцами, лампа. Окно во всю стену с видом на реку. Ни одного диплома, ни одной фотографии или награды.

Человеку, у которого весь профильный мир знает фамилию наизусть, доказывать нечего, и он убрал доказательства.

Дронов сидел за столом и вставать не стал.

Ему семьдесят с чем-то. Сухой, прямой, с короткой седой щетиной на голове и с руками хирурга, которые он держал на столе перед собой, сцепив пальцы. Халат был расстёгнут, под ним рубашка без галстука.

– Садитесь, – сказал он и кивнул на кресло.

Я сел.

– Слушаю, – добавил он.

Расшаркиваться я не стал, потому что человек, который не встаёт навстречу, не ждёт расшаркиваний. Я изложил дело так, как излагают анамнез: подряд, по фактам:

– Я подал документы на аттестацию экстерном, на высшую категорию. Комиссия в этом сезоне. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих специалистов высшей категории с указанием номера сертификата. Одна у меня есть, её даёт Смолина Екатерина Андреевна, у неё двенадцать лет эфирной хирургии в системе Синдиката. Вторую мне взять негде.

Дронов слушал, глядя чуть мимо меня, в окно.

– Кроме того, – сказал я, – мне нужен экзаменатор. Живой оппонент, который два часа будет валить меня по билетам так, как это сделает комиссия. В клинике таких нет, оба моих врача младше по статусу, и оба будут разговаривать со мной как с коллегой.

– Дальше.

– Дальше всё. Я понимаю, о чём прошу и насколько это наглость. Мы с вами виделись дважды, оба раза при обстоятельствах, за которые вам вряд ли хочется меня благодарить. У вас нет причин ставить свою подпись под моей фамилией, и я это осознаю.

Я замолчал.

Дронов тоже.

Он молчал долго и профессионально, не отводя взгляда. Просто смотрел в окно, а я сидел в кресле и слушал, как в кабинете тикают часы, которых я не видел.

Секунд через двадцать стало физически неуютно, и вот тут я понял, что это отработанный приём, которым он пользуется лет тридцать. Пауза выкачивает из собеседника уверенность быстрее любого возражения. Человек начинает добавлять, объяснять, оправдываться и в результате говорит то, чего говорить не собирался.

Я досчитал до тридцати и не сказал ничего.

Дронов повернул голову.

– Вы не стали заполнять паузу, – заметил он.

– Я всё сказал.

Что-то у него в лице сдвинулось. Короткое движение мышц у глаз, и я не успел его прочитать.

Он положил ладони на стол и поднялся.

– У меня встречное предложение, – сказал Дронов. – Точнее, у меня проблема. Идёмте, покажу. Разговоры потом.

– Владимир Константинович…

– Разговоры потом, Покровский.

Он вышел из кабинета, не оглядываясь, и мне осталось идти следом.

Шли мы недолго и не туда, куда я ожидал.

Он провёл меня по восьмому этажу до конца коридора, мимо ординаторских и постов, и остановился у лифта, которого в моё время здесь не было. Обычная дверь без индикатора этажей, с картоприёмником сбоку и с щелью для ключа под ним.

Дронов вставил ключ, приложил свою карточку и набрал на панели четыре цифры.

Кабина пошла вниз.

Ни одной кнопки внутри не было. Панель с этажами отсутствовала в принципе, вместо неё стояла гладкая пластина с логотипом, и по ощущению спуска я насчитал примерно девять этажей, из чего следовало, что мы ушли под землю.

– На плане эвакуации, который висит у лифтов, этого крыла нет, – сказал я.

– На нём много чего нет, – сказал Дронов.

Двери открылись в короткий тамбур с двумя постами.

Охрана здесь была настоящая. Не те парни в форме, что стоят в холле и открывают дверь посетителям, а четверо в тактическом, с эфирными сканерами на поясе, и стойка с мониторами, на которых я успел разглядеть картинку с шести камер сразу. Один поднялся навстречу.

Он посмотрел на Дронова. Профессор кивнул.

Охранник сел обратно и больше на нас не смотрел. Ни документов, ни вопросов, ни записи в журнале, и вот это сказало мне о положении профессора в этом здании больше, чем всё, что я слышал о нём за четырнадцать лет.

За тамбуром начался коридор без единой таблички. Стены здесь были другие: без шумопоглощающих панелей, зато с усиленными косяками и с дверями, у которых петли стояли снаружи. Освещение шло потолочное, без рассеивателей. Двери я насчитал четыре, все закрытые, и от третьей тянуло холодом.

Пятая дверь оказалась вовсе не дверью.

Ворота. Стальные, шириной метра три, с гидравлическим приводом и с окошком из бронестекла на уровне лица.

– Вот, – сказал Дронов и приложил карточку.

Помещение за воротами было размером с ангар.

Метров двадцать в длину, метров пятнадцать в ширину, потолок под шесть. Пол с уклоном к сливным решёткам, стены до половины обшиты чем-то мягким и тёмным, под потолком – балки с талями, вдоль левой стены – стойка с аппаратурой, у которой хватило бы мощности обслуживать всё моё крыло.

Мы стояли в узком коридоре за бронестеклом, отделённом от бокса решёткой в палец толщиной.

Внутри лежала гидра.

Первое, что я сделал, – прикинул массу, потому что от этого в моей работе зависит всё, от дозировок до способа поворачивать зверя на столе. Тонна. Может, тонна с четвертью.

Тело у неё было слитное, приземистое, длиной с легковую машину, обтянутое серо-зелёной кожей с редкими костяными пластинами вдоль хребта. Мышцы шли сплошным литым слоем, как у зверей, которых кормят по расписанию и гоняют по программе. Лапы короткие, толстые, с втяжными когтями.

Из плечевого пояса поднимались три шеи.

Каждая длиной метра под два, толщиной с человеческое бедро у основания. Каждая заканчивалась головой размером с крупного пса, вытянутой, с низким лбом и с челюстью, в которой зубы стояли в два ряда.

Левая голова спала, уложив морду на лапу.

Средняя следила за мной. Она поймала меня взглядом в ту секунду, когда открылись ворота, и с тех пор не отпускала, поворачиваясь по мере того, как я двигался вдоль стекла. Зрачок был вертикальный, жёлтый, и в нём стояло спокойное, оценивающее внимание. Так на меня смотрели бойцовые звери на Арене, когда я входил к ним в бокс перед взвешиванием.

Правая голова смотрела на Дронова и беззвучно скалилась. Губа у неё была задрана, зубы обнажены, ни звука при этом не издавалось. Голова держала оскал ровно, как держат позу, которую отрабатывали годами.

– Вас она не любит, – сказал я.

– Меня она видела шесть раз, и все с иглой, – ответил Дронов. – Правая отвечает за агрессию. Левая – за сон и восстановление, она спит две трети суток. Средняя рабочая, соображает за всех. У них общее Ядро и общая эфирная сеть, а поведенческие функции разведены по головам.

– Такое разведение бывает врождённым?

– У этой нет.

Он сказал это спокойно, и я не стал переспрашивать, потому что ответ был понятен и без уточнений.

– Вводная, – начал Дронов. – Боец. Золотая лига, закрытые бои, владелец – гильдия, название которой вам знать незачем, и, поверьте, вы спокойнее спите, не зная. Шесть лет на песке, двадцать восемь боёв. Восемь дней назад бой закончился плохо.

– Насколько плохо?

– Противника списали на месте. У него было вживлённое Ядро-накопитель, из тех, что ставят под допуск и с гарантией. При разрушении накопитель пошёл осколками. Три извлекли на арене, четвёртый вошёл этой в грудную клетку между пластинами и остался внутри.

Я смотрел на зверя и уже понимал, к чему идёт, но дал ему договорить.

– Осколок мигрирует, – продолжал Дронов. – По эфирным каналам, снизу вверх, в сторону Ядра. За восемь дней прошёл около сорока сантиметров. Идёт неравномерно: стоит в узлах и перескакивает. Когда дойдёт до Ядра, будет пробой оболочки, и с этой массой она не проживёт и минуты.

– Сколько осталось?

– По нашим расчётам от четырёх до девяти дней. Разброс большой, потому что скорость растёт.

– Сканеры?

– В этом и дело. – Он повернулся ко мне. – Осколок несёт остаточный заряд накопителя и внутри канала экранируется потоком. Аппаратура его не видит. Он проявляется только в момент перехода между узлами, когда выходит из потока и идёт через промежуточную ткань. Это доли секунды, Покровский. По нашим наблюдениям, меньше половины.

– Сеть?

– Сеть у неё ветвится на три шеи, – сказал Дронов. – И это самое приятное во всей истории.

Я стоял и складывал задачу.

Осколок, которого не видно. Лабиринт каналов, разветвлённый на три ствола вместо одного. Проблеск в доли секунды, по которому надо понять, где он, и успеть сделать вывод, куда он пойдёт дальше. Живая тонна под наркозом, которую нельзя держать в глубоком сне долго, потому что тонна на столе – это отдельная работа для анестезиолога, и время у него тоже конечно.

– Что говорит учебник? – спросил я.

– Учебник говорит: неоперабельно. – Дронов произнёс это без выражения. – Раздел по мигрирующим эфирным инородным телам, страница четыреста с чем-то, я эту страницу писал сам. Рекомендация: гуманное усыпление до наступления пробоя.

– Списание актива.

– В отчёте гильдии это будет называться именно так, – сказал он. – Списание. С компенсацией по страховке, между прочим, приличной. Владельцу выгоднее списать, чем лечить, и он бы так и сделал, если бы я не сказал ему, что попробую.

Я посмотрел на него.

– Зачем вы ему это сказали?

Дронов не ответил.

– Дальше, – сказал я. – Что от меня нужно?

– Вы делаете операцию. Я ставлю подпись.

Он сказал это без подготовки, и стало ясно, что вся эта прогулка через закрытый лифт и посты вела именно к этой фразе.

– Официально, – продолжил Дронов, – этого зверя в госпитале нет. Он не поступал, он не числится, его не увидит ни один наш отчёт. Нелегальный боец золотой лиги в белой документации ЦФГ не появляется, это исключено. Работаем в этом крыле, бригада из тех, кто здесь работает всегда, документов на вас никаких. За операцию я плачу отдельно, деньгами, и заплачу хорошо. Рекомендация – сверх того.

Я стоял у бронестекла и молчал.

Внутри у меня в это время шла работа, которую нельзя было показывать наружу.

Первое. Вылечить бойца, значит вернуть его в бои. Через месяц эта тонна снова выйдет на песок, и всё, что я сделаю здесь, будет сделано ради того, чтобы её опять поставили против такой же тонны, пока одну из них не спишут на месте.

Второе. Взяться, значит сработать на Синдикат. На ту самую систему, которая четырнадцать лет платила мне зарплату за молчание и которую я ненавижу ровно с того дня, как понял, из чего она устроена.

Третье. Отказаться значит выйти отсюда без подписи и без экзаменатора. Аттестация летит. Без высшей категории клиника остаётся с потолком, а это значит: Дизеля я больше не приму, Киселя вылечу тайком, Волкодава оперировать было нельзя, и следующего такого придётся отправлять умирать в очередь. Клиника, которую я строил год, упирается в потолок и остаётся под ним навсегда.

Все три пункта были верные и складывались в ад, из которого не было выхода без потерь.

Я стоял и смотрел на зверя.

Средняя голова следила за мной, не мигая. Спящая левая дышала ровно, и по этому дыханию я машинально считал частоту – четырнадцать в минуту, для такой массы низковато, но в пределах. Правая продолжала скалиться в сторону Дронова.

А потом я разглядел ошейник.

Он был широкий, кожаный, с металлическими накладками, и на левой накладке, у самого края, была выжжена строчка. Я подошёл ближе к стеклу, чтобы прочитать.

Буквенный индекс лиги. Дальше номер из шести цифр. Дальше год постановки на учёт.

Клички не было.

Я оперировал зверей, которых звали Мурка, Барон, Пуховик, Батон, Пчёлка и Матрёна. Каждому из них кто-то однажды придумал имя, и почти всегда это имя было дурацким. Даже у волкодава, которого хозяин купил как оружие и кормил стимуляторами из интернета, была кличка.

У этой тонны, шесть лет отработавшей на песке, двадцать восемь боёв, ошейник с номером и всё.

Никто ни разу не позвал её по имени.

Я сделал шаг к стеклу, ближе к решётке.

Средняя голова повернулась и посмотрела мне прямо в глаза, спокойно и внимательно, безо всякой злобы. Она была умнее, чем предполагала её работа, и она это знала.

– Владимир Константинович, – сказал я, не оборачиваясь. – Мне нужны пол, возраст, вес, точные показатели по последнему замеру. И всю ленту наблюдений за восемь дней.

Ленту он мне дал через две минуты, на планшете, и следующие минут двадцать я читал.

Самка. Возраст семь лет, из них шесть на песке. Вес тысяча сто сорок. Восемь дней наблюдений, замеры каждые шесть часов: положение осколка на схеме, целостность оболочки Ядра, температура, потоки по трём стволам. Пометки рукой, короткие и точные, и все восемь дней – одним и тем же почерком.

Никто, кроме него, эту ленту не вёл.

– Вы её сами наблюдаете, – понял я.

– У меня в отделении сорок человек, – ответил Дронов. – Ни один из них не знает, что здесь кто-то лежит. Хотите ещё раз спросить, зачем я сказал владельцу, что попробую?

– Нет.

Он отошёл от стекла и заговорил, глядя в бокс.

– Я видел вас в деле дважды, Покровский. В первый раз вы вскрыли барсука на моём столе, моим инструментом, в моей реанимации, при моём прямом запрете. Диагноз поставили за сорок секунд по одному расширенному зрачку и характеру дыхания, и ваш диагноз был верный, а мой – нет.

– Владимир Константинович…

– Не перебивайте. Во второй раз вы при сотнях людей объяснили залу, что у выставленного помёта разогнаны каналы, и объяснили так, что спорить было не с чем. Под тем заключением стояла моя подпись. Я её снял, потому что вы были правы, и потому что я не собираюсь в семьдесят лет защищать ошибку ради лица.

Он повернулся ко мне.

– Я навёл справки. Вам двадцать один год. Образование – областное училище, диплом самый рядовой. Практика – в убыточном пет-пункте на окраине. По всем документам вы никто.

– По документам, да.

– По документам, – повторил он. – А работаете вы как человек с сорокалетним стажем, который делал это не в областном училище. Я не понимаю, откуда это у вас, и объяснений не спрашиваю. Мне неважно.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

– Я уверен, что вы справитесь. Мне самому это странно, и я это говорю вслух ровно один раз. Вы справитесь?

Глава 2

Я стоял и смотрел в бокс.

Хозяева этого зверя мрази. Гильдия, которая ставит тонну живого веса против такой же тонны и считает разницу в процентах. Синдикат, который держит под землёй крыло, чтобы чинить свой инвентарь без записи. Дронов, который сорок лет работает внутри всего этого и сегодня зовёт меня стать частью схемы.

Всё это правда.

И семилетняя самка с номером на ошейнике не выбирала ни лигу, ни гильдию, ни осколок в грудной клетке. Она лежит в боксе, ей осталось от четырёх до девяти дней, и вопрос, который мне на самом деле задали, звучит проще всего, что я тут напридумывал.

Врач лечит пациента. Всё остальное – обстоятельства.

– Справлюсь, – ответил я.

Дронов кивнул, будто отметил галочкой пункт в списке.

– Тогда режем сегодня, – заявил он. – Осколок ждать не будет, за последние сутки он прошёл вдвое больше, чем за прошлые дни. Начало в семь вечера, до этого подготовка и разбор схемы. Пойдёмте, покажу вам вашего навигатора.

Навигатор ждал нас в подготовительной, через две двери по коридору.

Комната была маленькая, с одним столом, доской на стене и мойкой. За столом сидел человек в халате, который был велик ему размера на три, и при нашем появлении вскочил так резко, что уронил стул.

Лет двадцати пяти. Тощий, сутулый, с длинными пальцами и с очками, съехавшими на кончик носа. Волосы стояли дыбом на затылке, а на рукаве халата темнело пятно от кофе.

– Гадицкий Вениамин Сергеевич, – представил Дронов. – Младший научный сотрудник. Тема диссертации – топология эфирных каналов многоголовых химер.

– З-здравствуйте, – сказал Веня и уронил ручку.

Он поднял ручку, положил на стол, поправил очки и покраснел до ушей.

– Во всей стране, – продолжил Дронов, – людей, которые понимают, как ветвится сеть у гидры, ровно двое. Второй защищался по материалам вот его работы, и это, между прочим, аспирант из Новосибирска, у которого Вениамин Сергеевич официально числится научным консультантом. В двадцать пять лет.

– В д-двадцать шесть, – поправил Веня.

– В двадцать шесть, – согласился Дронов. – Покажите ему сеть.

Веня посмотрел на меня, перевёл взгляд на доску и обратно, и я приготовился к получасовой лекции с запинками через слово.

Он взял маркер.

Через сорок секунд на доске стояли контуры зверя. Ещё через минуту – три ствола сети, от общего Ядра вверх, с узлами и с нумерацией узлов. Дальше пошли ответвления, и я перестал следить за руками и стал наблюдать за схемой, потому что она была абсолютно правильная.

Он рисовал по памяти. Ни одной бумажки перед ним не лежало.

– Вот основной ствол, – говорил Веня, и заикание из его речи исчезло примерно на третьем узле. – Здесь первая развилка, узлы четыре-а и четыре-бэ. Дальше сеть уходит в шейные стволы, левый, средний, правый. Правый всегда толще, потому что агрессия жрёт больше всего, у нас по выборке в среднем на восемнадцать процентов. Вот здесь узловая группа под черепом, у каждой головы своя, три штуки.

– Сколько особей в вашей выборке?

– Т-тридцать одна, – сказал Веня и снова покраснел. – По стране всего сорок с чем-то. Я знаю всех, к кому пустили.

– Продолжайте.

– И вот тут главное, – он ткнул маркером в точку между первой развилкой и шейными стволами. – Здесь у восьми процентов особей есть петля. Именно петля: канал уходит вбок, делает оборот и возвращается в тот же узел. В учебниках её нет, в атласе тоже нет, потому что атлас собирали по восьми вскрытиям в шестидесятых. Про неё все забывают.

– У этой она есть?

Веня открыл на планшете снимок и развернул ко мне.

– Есть, – сказал он. – Вот, видите утолщение? Это она. Я её нашёл на второй день.

Я смотрел на доску и на снимок и понимал, что мне сейчас очень повезло. Это был не ассистент, который подаёт инструмент и держит крючки. Передо мной стоял человек, у которого в голове лежала карта местности, куда я собирался лезть вслепую, и лежала она подробнее, чем у кого бы то ни было в стране.

– Вениамин Сергеевич, – сказал я. – Вы сегодня работаете со мной. Ваша задача одна: говорить, где осколок и куда он пойдёт. На инструмент не смотрите, на меня не смотрите, смотрите только в свою схему и в поток. Если я спрошу, а вы не будете уверены, так и говорите: не уверен. Догадки мне не нужны, мне нужна ваша уверенность или её отсутствие.

Веня выпрямился.

– Понял, – отчеканил он.

Дронов ушёл распорядиться насчёт бригады, а мы остались вдвоём и ещё сорок минут разбирали схему: где узлы, где переходы, сколько в среднем осколок стоит на месте, где сеть сужается настолько, что ему придётся выйти в промежуточную ткань.

К половине седьмого я знал план.

Гнаться за осколком по лабиринту нельзя. Он идёт по каналу, скорость у него внутри потока выше, чем у любого инструмента снаружи, и в погоне я буду резать по живому вслепую, пока не убью зверя сам. Такое пробовали, и в моей прошлой жизни это заканчивалось одинаково.

Значит, не гнаться. Значит, ждать.

Осколок обязан выходить наружу в точках перехода между узлами, и там он на долю секунды перестаёт быть невидимым. Нужно выбрать точку, в которую он придёт, вскрыть подход к ней заранее, встать над ней и ждать, держа инструмент наготове.

Засада, а не погоня. Вот так.

– Мойка там, – сказал Веня, показывая на дверь. – Халаты в шкафу. Перчатки я вам достану, у вас какой размер?

Он достал перчатки, надел свои и с третьей попытки натянул правую, потому что руки у него дрожали.

Потом поднял на меня круглые глаза за очками.

– Это вы – тот самый Покровский? – спросил он. – С цербером?

Я кивнул и пошёл мыть руки.

Операционная закрытого крыла оказалась лучшей, в которой я когда-либо работал.

Стол был гидравлический, грузоподъёмностью в две тонны, с раздельными секциями под шеи. Над ним висели четыре бестеневые лампы вместо одной. По периметру шли шесть мониторов, три анестезиологических комплекса и стойка эфирного контроля, которая в моём каталоге стоила как квартира.

Гидру подняли талями и уложили в семь минут.

Три головы разложили по секциям и зафиксировали каждую отдельно, и от этого зверь на столе выглядел как три разных пациента, сросшихся в одном теле. У каждой головы был свой набор датчиков и свой монитор. У каждой шеи – своя линия наркоза, потому что дозировать пришлось раздельно, а расчёт мы с анестезиологом делали дважды и вслух.

Бригада состояла из двоих.

Оба в масках, оба лет по сорок, молчали. Ни один за весь вечер не задал ни одного вопроса, включая тот момент, когда двадцатиоднолетний парень в чужом халате встал к столу первым номером. Здесь так работали всегда, и людей сюда подбирали по этому признаку.

Дронов остался за стеклом.

Он стоял в наблюдательной, не садясь, положив руки на поручень, и не отходил от него следующие три часа.

– Наркоз стабилен, – доложил анестезиолог. – Левая в глубоком сне, средняя и правая на поддержке.

– Работаем.

Доступ я делал сорок минут.

Между костяными пластинами, по межмышечному промежутку, вниз и вбок, к первой развилке сети. Ткани у бойцовой гидры плотнее, чем у любого зверя, с которым я имел дело, и каждый слой приходилось проходить дольше расчётного. Кровило мало, что было единственной хорошей новостью за вечер.

Веня стоял справа, у стойки эфирного контроля, и молчал ровно до той минуты, когда я вышел к сети.

А потом заикающийся младший научный сотрудник исчез.

– Узел четыре-а в поле, – сказал Веня.

Голос был чужой. Ровный, быстрый, без единой запинки, и в нём не осталось ни одной интонации того человека, который ронял ручку при виде начальства.

– Осколок ниже, в стволе, идёт вверх. Сейчас в тени потока, аппаратура не видит. По времени стояния в предыдущем узле переход будет через минуту с небольшим.

– Куда пойдёт? – спросил я.

– С вероятностью около семидесяти процентов – в четыре-а. Дальше развилка на средний и правый ствол.

– Тридцать процентов на что?

– На четыре-бэ, – сказал Веня. – Тогда он уходит в левый и у нас появляется час, потому что левый длиннее.

Я встал над четыре-а.

Дальше пошла работа, которую я не умею объяснять словами и которой в учебниках нет ни строчки, потому что учебники пишут про операции, а это была засада.

Инструмент я держал в двух миллиметрах над зоной перехода. Локоть на упоре, кисть свободна, глаза на поле. Не двигаться. Не подправлять. Не проверять соседние участки. Всё, что нужно, скажет человек у стойки, а моя работа начнётся и кончится в интервале примерно в четверть секунды.

– Тридцать секунд, – сказал Веня.

Тишина. Мониторы. Дыхание анестезиолога.

– Пятнадцать.

Я перестал слышать всё, кроме его голоса.

– Пять. Три. Идёт.

Осколок вышел.

Он выскочил из потока злой белой искрой, размером с рисовое зерно, и это было единственное, что я успел зафиксировать, потому что в следующую долю секунды он двинулся… и двинулся он не туда.

Инструмент прошёл в миллиметре.

– Ушёл вниз! – Веня почти кричал, но кричал по делу, без паники. – Ушёл в обход четыре-а, идёт глубже, к развилке трёх стволов!

– Скорость?

– Выше расчётной. Вдвое.

Я вывел инструмент и выпрямился, чтобы разгрузить спину, потому что следующие десять минут я всё равно ничего не мог сделать.

Первая засада провалилась. Осколок ушёл глубже, в зону, где сеть расходится на три ствола, и там начинался тот самый лабиринт, в который нельзя лезть за ним следом.

За стеклом Дронов не шевелился.

– Вениамин Сергеевич, – сказал я. – Куда он придёт дальше? Мне не нужны варианты. Мне нужно место, где он обязан выйти.

Веня стоял над схемой и водил по ней пальцем, и я видел, как он белеет прямо на глазах, начиная с губ.

– Есть такое место, – сказал он. – Одно. Следующий переход у него будет в петле.

– В той самой.

– В той самой, – сказал Веня. – Про которую все забывают.

* * *

Клинику закрывали в восемь, и в восемь Сани не было. Ксюша заперла входную дверь, перевернула табличку, прошла по крылу с обходом вместо Феликса, у которого шли сутки покоя, и вернулась к стойке. Телефон лежал экраном вверх.

За день она набирала его четыре раза.

Первые два звонка шли и обрывались на автоответчике. Третий и четвёртый выдали то же самое, что и сейчас, когда она нажала в пятый: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

По личному делу отпрашиваются на час. На два. Максимум на полдня, и то предупреждают.

Ксюша постояла у стойки, глядя на тёмное окно, и пошла в ординаторскую.

Денисов сидел над реестрами и при её появлении не поднял головы.

– Кирилл Андреевич, – обратилась она.

– Да?

– Где Саня?

Он перевернул страницу.

– Он по моему поручению ушёл, – сказал Денисов. – Я его отправил. Скоро будет.

Ксюша молчала пять секунд.

– По какому поручению?

– По хозяйственному, – Денисов перевернул ещё страницу, хотя было видно, что он на ней ничего не прочитал. – Забрать… уточнить по поставке. Расходники.

– Расходники приходят в четверг курьером.

– Не эти.

– А какие?

Денисов посмотрел в папку, поискал что-то в другой, и стало окончательно ясно, что врать этого человека жизнь не научила. Он умел молчать, умел говорить неудобную правду ровным голосом и умел стоять на своём перед инспекцией, а врать не умел совсем.

– Ксюша, – сказал он. – Он взрослый человек.

– Он не отвечает с двух часов дня.

– Телефон сел значит.

– Вот! – Ксюша шагнула вперёд и упёрлась ладонями в стол. – Вот именно! Телефон сел, да? Хорошо. А почему он сел?

– Потому что он его не зарядил.

– Потому что он за ним не следил, – сказала Ксюша. – Кирилл Андреевич, вы поймите. Он за телефоном следит всегда. Всегда. У него зарядка в куртке, вторая в клинике, третья у меня в ящике. Он в жизни не даёт ему сесть, потому что боится пропустить, когда что-то понадобится. А если он не следил за телефоном полдня, значит, ему было не до телефона. А если ему было не до телефона…

Она замолчала и договорила тише:

– Значит, случилось что-то.

Денисов снял очки.

– Он мне три смайлика в час шлёт, – сказала Ксюша. – Всегда. Просто так, ни о чём. Утром цветочек, к обеду чашку, вечером какую-нибудь ерунду с котом. Я даже не отвечаю на половину. А сегодня с двух часов ничего.

– Может, он…

– Четыре часа, Кирилл Андреевич. Четыре с половиной!

Денисов положил очки на реестр.

– Никакого поручения не было, – признался он. – Он отпросился по личному делу, на два часа. Я не спрашивал, по какому.

Ксюша выпрямилась.

Это было хуже, чем поручение. Оно означало бы, что Саня где-то ходит по адресам и разговаривает с поставщиками. Личное дело в исполнении Сани Шестакова означало ровно одно.

Она знала его биографию не в подробностях, но в общих чертах знала её вся клиника. Год назад этот человек носил чужие свёртки, не зная, что в них, и приносил в клинику проблемы, которые Михаил Алексеевич потом разгребал вручную, включая ту историю с яйцом в желудке пухлежуя и с бандитами.

– Я его сама найду, – сказала Ксюша.

– Как?

– Не знаю ещё.

Она вышла в холл и набрала снова.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ксюша осталась стоять у окна, прижав телефон к груди обеими руками. За стеклом двор был пустой, фонарь у крыльца горел, и на асфальте лежало жёлтое пятно, в котором ничего не происходило.

По полу от стойки к ней потекла узкая тень.

Шипучка добралась до её ноги, поднялась по кроссовку и легла поперёк стопы, растёкшись, как это делают мимики, когда хотят занять максимум площади соприкосновения. Кислотные железы у неё были закрыты. Она просто лежала на ноге у хозяйки и не двигалась.

– Я знаю, – сказала Ксюша. – Я тоже.

* * *

Промзона за кольцевой веткой начинается сразу за автобусным разворотом.

Шли туда пешком, минут двадцать, и всю дорогу Саня слушал.

Дело оказалось простое и старое, как этот район. У ребят с их двором были собачьи бои. Не арена, не лига, даже не ставки в приложении, а подвал под гаражами, яма два на три, сетка по краю и человек с тетрадкой, куда записывают, кто сколько поставил. Восемь лет так, и всё тихо.

Полгода назад в район зашли чужие. Со своими бойцами, со своим человеком с тетрадкой и с предложением работать вместе, где «вместе» означало, что деньги считает чужой.

Договориться не вышло. Хотя по сути, договариваться нормально, судя по тому, как они это рассказывали, никто особо и не пробовал.

– Стрелка сегодня, – сказал здоровый. – Порешаем, чей район. Спокойно, без кипиша, там пацаны с понятиями.

– А я вам зачем? – Саня сделал вид, что не понимает.

– Так, а ты у нас теперь свой ветеринар! – обрадовался кривоногий. – Прикинь, как звучит. У них никого, а у нас личный доктор. Пусть посмотрят.

– Я не доктор.

– Да не парься, тебе говорить ничего не надо. Постоишь рядом, посмотришь умно, – Здоровый хлопнул его по спине. – И это, глянешь нашего заодно. Смурной он какой-то перед боем. Второй день не жрёт нормально.

Пса держали в кирпичной пристройке у бывшей котельной.

Его вывели на цепи, и Саня увидел, что это огромная лохматая псина неопределённой породы, килограммов под шестьдесят, с рваным ухом, с проплешинами на боках и со шрамами по всей морде, старыми и белыми.

Пёс вышел, встал и опустил голову.

Год назад Саня посмотрел бы и сказал: здоровый кабан, страшный. Год назад он вообще не знал, куда у собаки глядеть.

Сейчас он смотрел не туда, куда смотрели остальные.

Правая задняя не догружена. Пёс стоял, перенеся вес на три лапы, и правую ставил на землю только пальцами, коротко, и тут же снимал. Хромота не от свежей травмы, потому что такую видно по тому, как зверь дёргается. Так стоят, когда болит давно и постоянно.

Глаза мутные, с плёнкой в углах. Нос сухой и горячий на вид даже отсюда. Шерсть на боках стоит дыбом клочьями, а под шерстью, у рёбер, видно, как часто ходит грудная клетка. Саня посчитал, как учили: примерно сорок в минуту, при норме двадцать с небольшим.

Пёс дышал открытым ртом на холодном воздухе, и с языка у него капало.

– Его надо к врачу, – сказал Саня.

– Чё?

– К врачу, говорю. Прямо сегодня.

Здоровый оглянулся на пса, после на Саню.

– Да ты чё, Санёк. Он у нас железный, он в прошлом месяце…

– У него температура, – сказал Саня. – Высокая. Он лапу не ставит, значит, болит давно. Дышит вдвое чаще нормы, а тут не жарко. И он второй день не жрёт, вы сами сказали. Это не «смурной». Это больной.

Он говорил и сам себе удивлялся.

Слова шли не как у него обычно – с прибаутками, с «короче», с жестами. Слова шли ровно и по порядку, потому что он их слышал по десять раз в неделю: сначала что видим, дальше что это значит и что делать. Так говорит Михаил Алексеевич над столом. Так говорит Смолина, когда докладывает. Так теперь, оказывается, говорил и он.