Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Нюша сошла с подоконника и доложила Любови Степановне, что Саня подарил Ксюше яблоки и что ей, Нюше, яблок не дарил никто и никогда. Любовь Степановна уточнила детали и сообщила Смолиной, что молодёжь помирилась. Феликс с антресоли добавил, что имело место вручение предмета неустановленного назначения с последующим нарушением дисциплины, и что сам он этого не видел, поскольку наблюдал за двором.

К тому времени, как Саня завёл Кувалду обратно в стационар, знали все. Денисов сделал вид, что не знает.

* * *

Совет я собрал в семь, когда закончился приём.

– Садитесь все, – сказал я. – Разговор будет короткий и неприятный.

Сели в холле. Смолина на стуле для клиентов, Денисов за стойкой с блокнотом, Ксюша на подоконнике, Саня на диване. Люба принесла чайник и осталась стоять. Феликс занял антресоль. Нюша легла посреди прохода, чтобы всем мешать и всё слышать.

– В субботу к нам приезжает Гадицкий, – обозначил я.

– Это который заикается? – спросила Люба.

– Который эфирный тополог с тридцатью одной операцией на многоствольных сетях, – сказал я. – Он приезжает работать над препринтом. Пробудет здесь весь день, и ходить будет там же, где ходим мы.

– До субботы шесть дней, – сказал Денисов.

– Поэтому и начинаем сегодня, – сказал я. – А теперь давайте вслух посчитаем, что у нас находится в здании.

Я загнул палец.

– За фальшстеной у нас дракон, – начал я.

Загнул второй.

– В коридорах у нас три говорящих зверя, ни один из которых не имеет документов и два из которых имеют мнение по любому вопросу, – продолжил я.

– Я имею мнение обоснованное, – сказал Феликс.

– В подсобке у нас нелегальный геккон, который до вторника числится теплообменником, – продолжил я. – В изоляторе у нас зверь на карантине, о котором нельзя рассказывать посторонним. Я ничего не забыл?

– Нет, – сказала Ксюша.

– Значит, нужна маскировка, – понял Денисов.

Феликс снялся с антресоли и приземлился на спинку стула.

Я понял, что совершил ошибку, ровно тогда, когда он расправил крылья.

– Объявляю подготовку к плановому мероприятию, – сказал комендант. – Наименование: «Легендирование личного состава». Прошу утвердить план в трёх частях.

– Феликс, – вздохнул я.

– Часть первая, – продолжал он. – Отработка молчания. Личный состав находится при постороннем тридцать минут, не произнося ни слова. Норматив первого дня десять минут.

– Десять минут молчать? – переспросила Нюша. – Я не смогу.

– Часть вторая, отработка легенды, – сказал комендант. – Каждая единица получает роль и придерживается её без отклонений.

– А третья? – спросил Саня.

– Третья закрытая, – сказал Феликс. – Потому что я её ещё не придумал.

Паскаль всё это время лежал на грелке у стойки и делал вид, что спит.

– Меня в это не включайте, – сказал он, не открывая глаз.

– Единица «Хамелеон» включается в план на общих основаниях, – сказал Феликс.

– Единица «Хамелеон» является хамелеоном, – сказал Паскаль и открыл оба глаза. – Я умею становиться узором на обоях и батареей. Один раз я четыре часа был вешалкой, и на меня повесили пальто. Мне ваши тренировки не нужны.

– Тебя видно на движении, – сказала Смолина.

– Я не буду двигаться.

– Ты не сможешь не двигаться. Ты за последние две минуты трижды поменял позу.

Паскаль подумал.

– Хорошо, – сказал он. – Я согласен на тренировку. Но роль я выбираю сам, и роль у меня будет «отсутствие».

Нюша поднялась с пола.

– А мне роль? – воскликнула она.

– Тебе роль обычной свинки, – сказал я. – Ты декоративная свинка при клинике. Ты хрюкаешь, ходишь, ешь и всё. Ни одного слова при постороннем.

Пауза вышла оскорблённая.

– Это примитивно, – пожаловалась Нюша.

– Зато надёжно, – сказал я.

– Михаил Алексеевич, – сказала она проникновенно. – Я не могу играть обычную свинью. Мне нужна внутренняя опора. Дайте мне роль драматической свиньи со сложной судьбой.

– В чём разница? – спросил Денисов.

– В глазах, – сказала Нюша. – Обычная свинья просто смотрит. А драматическая свинья со сложной судьбой смотрит так, что человек думает, с этой свиньёй что-то было.

– Вот именно этого нам и не надо, – сказал я.

– Ну хоть немножко судьбы, – взмолилась она.

– Ни грамма судьбы, – велел я. – Ты обычная свинка, у которой всё хорошо и никогда ничего не происходило.

Нюша легла обратно и уставилась в потолок с видом актрисы, которой досталась роль второго стражника.

Из-за фальшстены в конце коридора раздался вздох. Его слышали все, потому что кварцевый купол хорошо проводит низкие частоты, а Вэллор к этому времени вырос настолько, что вздыхал ощутимо.

«Я притворюсь кирпичом, – сказал он. – Это моя лучшая роль. Я репетирую её каждый день с самого рождения».

Все засмеялись, включая Денисова.

– Правила простые, – сказал я, когда стало тише. – Первое, при постороннем никто не говорит. Второе, при постороннем никто не летает. Третье, в изолятор и в подсобку никто не заходит, я закрою обе на ключ. Четвёртое, если Гадицкий что-то замечает, я реагирую, а вы молчите и делаете лица попроще.

– Мне лицо попроще не сделать, – сказала Нюша.

– Тебе особенно, – настоял я.

Смолина всё это время сидела и смотрела в сторону коридора, в конец, где стояла фальшстена, и по её лицу было видно, что она давно не слушает.

– Михаил Алексеевич, – обратилась она.

– Да? – сказал я.

– Всё это не имеет смысла.

В холле стало тихо.

– В каком месте? – спросил я.

– Целиком, – сказала она. – Вениамин Сергеевич эфирный тополог. Не хирург, не диагност и не инспектор. Он специалист по строению эфирных сетей, и он тридцать один раз работал на многоствольных.

– И что? – спросил я.

– И то, что вы планируете прятать от него говорящую свинью, – сказала Смолина. – Свинью он, может быть, и не заметит, стену не увидит, она акустическая. А Ядро за ней он почувствует с порога.

Я открыл рот и закрыл.

– Насколько с порога? – спросил я.

– С крыльца, – сказала Смолина. – Михаил Алексеевич, вы понимаете, чем занимается человек, который тридцать один раз залезал в многоствольную сеть? Он умеет читать чужой эфир так, как вы читаете рентген. У него это профессиональный навык, и он не выключается. Он войдёт в холл, и первое, что он почувствует, будет источник в конце коридора. Он не сможет его не почувствовать, даже если очень захочет.

– Он подумает, что это пациент, – сказал Денисов.

– Недолго, – сказала Смолина. – Потом он сравнит это с тем, что видел на своей операции, и поймёт, что таких пациентов в частных клиниках не держат.

Я сел на подлокотник дивана. Феликс на спинке стула медленно сложил крылья.

– То есть план не работает, – сделал вывод я.

– Да, – подтвердила Смолина. – Молчать можно сколько угодно. Ядро молчать не умеет.

– И что тогда? – спросила Ксюша.

Я посмотрел в конец коридора, на дверь кладовки. За ней стояла фальшстена, а дальше, под кварцевым куполом, лежал дракон, выросший за последний месяц ещё на треть.

– Тогда его надо экранировать, – сказал я. – За шесть дней.

– Чем? – спросил Денисов.

Ответа у меня не было.

* * *

Денисов приехал на дежурство за двадцать минут до срока.

Приехал он с двумя сумками и разгружался обстоятельно. Из первой появились термос, кружка, коробка с бутербродами, нарезанными на равные части, и пакет с сушками. Из второй распечатка билетов, три маркера разного цвета, линейка и клетчатый плед, отглаженный по сгибам.

Плед он расстелил на диване, разгладил ладонью и сел на стул.

Первую отметку он поставил ровно в полночь, дождавшись её по настольным часам.

«00:00:00. Заступил. Тишина».

Дальше он открыл распечатку и начал зубрить.

Про себя у него не запоминалось со студенческих лет, материал ложился только вслух. Он негромко и отчётливо читал, ведя пальцем по строке, и время от времени повторял абзац второй раз.

– «Пункт четырнадцать. Учреждение обязано обеспечить условия хранения и учёта сильнодействующих препаратов в соответствии с приказом, включая раздельное хранение, опечатываемый шкаф и ведение журнала по установленной форме…»

В час ночи Нюша вышла в холл, дошла до середины прохода и легла, положив пятачок на копытца.

– Ты спи, – сказал Денисов.

– Мне так спится, – ответила Нюша. – Читай.

В два на грелку у стойки перебрался Паскаль, лёг, свесив хвост, и полминуты изучал распечатку одним глазом.

– Скучно у вас написано, – сказал он.

– Это нормативный акт, – ответил Денисов.

– Оно и видно.

В три с антресоли спустился Феликс. Комендант сел на край стойки, развернулся к Денисову и застыл в позе полного внимания, и Денисов, надо отдать ему должное, не сбился ни на слово.

– «Пункт двадцать два. Работа в ночное время оплачивается в повышенном размере. Конкретные размеры повышения устанавливаются локальным нормативным актом учреждения, но не могут быть ниже установленных законодательством…»

Феликс поднял голову.

– Повторите, – сказал он.

Денисов повторил.

– Ещё раз, – сказал Феликс. – Медленнее.

Денисов повторил медленнее.

Сова помолчала.

– Это самая полезная ночь за всю историю учреждения, – объявил Феликс.

– В каком смысле? – спросил Денисов.

– В прямом, – сказал Феликс. – Продолжайте.

Дальше пошло то, чего Денисов предвидеть не мог.

Он читал про рабочее время, сверхурочную работу и про компенсацию за выходные, и с каждым пунктом сова на стойке становилась внимательнее, а к четвёртому начала кивать.

– Стоп, – сказал Феликс на середине абзаца. – Зафиксируйте.

– Что зафиксировать? – спросил Денисов.

– Всё, что вы сейчас прочитали, – сказал комендант. – Кирилл Андреевич, я служу в этом расположении с весны. За это время личный состав поднимался по тревоге в ночное время четырежды. Первый раз при поступлении бойцового пса. Второй раз при уходе единицы «Свинья». Третий и четвёртый, известные вам события.

– И что? – спросил Денисов.

– И то, что ни один из этих подъёмов не был оплачен, – ответил Феликс.

– Феликс, речь идёт о работниках, – сказал Денисов. – Работник это лицо, состоящее в трудовых отношениях. Вы не подписывали трудовой договор.

– Я исполняю обязанности коменданта с ведома руководителя учреждения. Вы сами полчаса назад читали пункт, где сказано, что фактическое допущение к работе с ведома работодателя приравнивается к заключению договора. Я запомнил дословно, могу повторить.

Денисов открыл рот и закрыл его. Потом снял очки, что за эти сутки случилось с ним второй раз.

– Формально ты прав, – сказал он медленно.

– Я знаю, – сказал Феликс.

– Фактически личный состав систематически недооценивают, – сказал комендант. – За ночные тревоги нам не платят, за несение постовой службы тоже. И работу в выходные нам не компенсируют. Сегодня, между прочим, воскресенье, и я нахожусь на посту.

Нюша подняла голову с копытц.

– А правда, – сказала она. – Мне вообще ни разу ничего не платили.

– Тебе платят кормом, – сказал Паскаль с грелки.

– Корм это натуральная форма оплаты, – немедленно отозвался Феликс. – Она допускается, но не может превышать двадцати процентов от общей суммы. Кирилл Андреевич, подтверждаете?

– Подтверждаю, – сказал Денисов и тут же понял, что сделал.

– Значит, восемьдесят процентов личному составу не выплачиваются, – заключил комендант.

– Я это не в том смысле подтвердил! – сказал Денисов.

– Формулировка зафиксирована, – сказал Феликс.

Паскаль сел на грелке.

– Погодите, – сказал он. – Мне вот интересно. А эклеры считаются натуральной формой?

– Считаются, – сказал Феликс.

– Тогда у меня к учреждению серьёзные претензии, – сказал Паскаль. – Мне выплачивают один эклер в неделю. Один. При том, что за ночной переход, повлёкший утрату когтей, компенсация должна быть отдельной.

– Вношу в требования, – сказал Феликс.

– Куда вносите? – спросил Денисов.

Комендант развернулся к нему.

– Учитывая изложенное, – сказал он, – объявляю о создании первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Состав: комендант, единица «Свинья», единица «Хамелеон». Председатель, комендант. Возражения есть?

– Нет, – сказала Нюша.

– Воздерживаюсь, – сказал Паскаль. – В смысле, согласен, но пусть будет записано, что я воздержался.

– Постойте, – сказал Денисов.

– Требования, – сказал Феликс, не слушая. – Пункт первый. Компенсация за ночные подъёмы в натуральной форме, яблоки, единице «Свинья», из расчёта одно за подъём, с сохранением диетических ограничений.

– Двумя, – сказала Нюша.

– Одним, – отрезал Феликс. – Пункт второй. Компенсация за ночные подъёмы единице «Хамелеон»: эклер, с сохранением недельного лимита, установленного лечащим врачом по медицинским показаниям.

– Это грабёж, – возмутился Паскаль.

– Это компромисс, – сказал Феликс. – Пункт третий. Размещение в холле учреждения портретов личного состава в рамках, как признание вклада, поскольку денежная форма для нас неприменима.

– Каких портретов? – спросил Денисов.

– Фотографических, – сказал Феликс. – Мой в анфас.

– Мой в профиль, – сказала Нюша. – С правой стороны, я с правой лучше.

– Записывайте, Кирилл Андреевич.

Денисов посмотрел на журнал, поднял глаза на сову.

Поступить иначе он физически не мог. В графе «наблюдение» полагалось фиксировать всё существенное, обращение личного состава к дежурному под это подпадало, а не внести его означало нарушить порядок ведения журнала, который он же вчера и расписал на первой странице.

– Это же абсурд, – сказал Денисов.

– Это профсоюзное движение, – сказал Феликс.

Денисов взял ручку.

«03:30. Обращение личного состава. Комендант заявил о создании первичной профсоюзной организации. Требования, три пункта, изложены ниже. Принято к сведению дежурным, передаётся руководителю учреждения».

Все три пункта он записал полностью, с формулировками, потому что сокращать чужое обращение при внесении в журнал тоже нельзя, и внизу поставил подпись и время.

– Благодарю, – сообщил Феликс.

– Феликс, – сказал Денисов, откладывая ручку. – Вы понимаете, что Михаил Алексеевич это прочитает?

– Рассчитываю на это.

В четыре Нюша уснула прямо в проходе, Паскаль дремал на грелке, свесив с неё половину себя, Феликс смотрел в тёмное окно.

«04:00. Тишина. Личный состав спит, кроме коменданта. Замечаний нет».

Денисов налил последнюю кружку из термоса и нашёл место, на котором остановился.

В двадцать минут пятого над входной дверью звякнул колокольчик.

Денисов поднял голову.

Дверь была заперта на два оборота, он проверял её лично в полночь и записал это в журнал. Но у некоторых был свой ключ.

В холл вошла Смолина.

Она была в пальто, с сумкой через плечо, и на волосах у неё лежала изморось. Она закрыла за собой дверь, повернула ключ и только после этого посмотрела вглубь холла и увидела за стойкой Денисова.

Оба замерли.

– Кирилл? – сказала Смолина. – А почему ты?..

Глава 17

Денисов сбился на середине пункта.

Он снял очки, положил их на распечатку и первое время просто моргал, потому что после трёх часов чтения, видел хуже, чем соображал.

– Екатерина Андреевна, – сказал он. – Доброе… ночи.

– Утра уже, – сказала Смолина.

Она стояла у двери, не снимая пальто, с сумкой на плече, от неё тянуло холодом и уличной сыростью. За стойкой сидел тот, кого здесь быть не должно, завёрнутый в клетчатый плед по самые плечи.

– Ксюша поменялась со мной, – сказал Денисов. – Вчера утром, в коридоре. У неё после разъездов глаза слипались уже к семи, а я всё равно не спал бы.

– Приказ переписали?

– Нет, – сказал Денисов и на этом слове заметно погрустнел. – Мы решили, что это несущественно. Состав дежурных прежний, количество тоже. Я посчитал, что вносить изменение в приказ из-за перестановки внутри графика избыточно.

– Михаил Алексеевич знает? – спросила она.

– Не докладывали.

Смолина сняла пальто и повесила его на крючок у двери.

– Значит, узнает утром, – сказала она.

– Узнает, – согласился Денисов.

Он поправил плед и вдруг сообразил, что не задал ни одного встречного вопроса.

– А вы почему здесь? – спросил он. – Сейчас половина пятого.

Смолина поставила сумку на стойку.

– Я легла в девять, – сказала она. – Проснулась в три и поняла, что больше не засну. Полежала час, посмотрела в потолок и решила, что лежать без толку глупее, чем ехать работать.

– В четыре утра? – спросил Денисов, плохо скрывая удивление.

– В моём возрасте это называется рано лечь, – сказала Смолина.

Она открыла сумку, достала оттуда пачку бланков и ручку.

– У меня одиннадцать незаполненных карт, – сказала она. – За неделю. Первичные осмотры, повторные, двое от Гольдмана. Я всё это время писала на клочках и в черновом журнале, потому что днём между приёмами карту нормально не заполнить. Кое-как я писать не хочу.

– Одиннадцать, – повторил Денисов.

– Да, – подтвердила Смолина. – Кирилл, ты сам на прошлой неделе сидел с красной печатью. Если Комарова придёт с внеплановым и откроет картотеку, каждая пустая графа это отдельный пункт в акте. Не общая претензия, а именно отдельный пункт, и по каждому отдельный штраф.

– Я знаю, – сказал Денисов.

– Вот поэтому я здесь, – ответила Смолина.

Она подошла к шкафу с картотекой и открыла нижнюю дверцу.

– Помочь? – участливо спросил Денисов.

– Справлюсь за час. Занимайся своей нормативкой.

Денисов надел очки и придвинул распечатку.

Нюша в проходе подняла одно ухо, посмотрела на свет от лампы, вздохнула так, что это услышали оба, и заснула обратно. Паскаль на грелке даже не шевельнулся.

Феликс на спинке стула развернулся к Смолиной всем корпусом и не мигая стал на неё смотреть.

Он не сказал ни слова.

Докладывал комендант только руководителю, и об этом порядке он помнил всегда.

* * *

Через двадцать минут выяснилось, что часа не хватит.

Смолина сидела на полу у нижней полки, вокруг неё стояли четыре стопки, вынутые из шкафа и разложенные по коврику. Нашлось из них пока четыре карты. Требовалось одиннадцать.

Она перебрала обе полки дважды.

Алфавитного порядка в картотеке не было. Хронологического тоже. Карты стояли группами, разделёнными картонками без подписей, и внутри каждой соседствовали фамилии, не сходившиеся ни по одному признаку.

– Тут Березина и сразу за ней Ушаков, – сказала Смолина. – Между ними Гольдман. Кирилл, объясни мне логику.

– Логики нет, – ответил Денисов от стойки.

– Логика есть всегда. Люба находит любую карту за десять секунд.

Денисов посидел ещё немного и отложил распечатку.

Он подошёл, присел на корточки рядом со стопками и попросил разрешения взглядом. Смолина подвинулась.

Дальше он молчал.

Он взял верхнюю стопку и просмотрел её насквозь, читая одни фамилии и первые строки. Со второй сделал то же самое. Потом положил их рядом и стал переводить взгляд с одной на другую.

– Есть, – сказал Денисов.

– Что есть? – спросила Смолина.

– Она кладёт рядом тех, кто одинаково платит.

Смолина посмотрела на него.

– В смысле? – спросила она.

– В прямом, – Денисов взял из первой стопки три карты и разложил их веером. – Что общего? Все трое платят наличными и всегда полную сумму, не спрашивая цену заранее. Вот эта стопка, – он тронул вторую. – Безнал. Тут все юридические лица и трое частных, которые платят с карты и требуют чек. Вот эта, третья, должники и рассрочка, тут даже уголок загнут, видите?

– Вижу, – сказала Смолина.

– Четвёртая тонкая. Тут четыре карты, и все четыре это люди, которые торгуются на каждом приёме. Люба их держит отдельно, чтобы заранее посмотреть, о чём торговались в прошлый раз.

– А пятая? – спросила она.

Денисов вытащил пятую стопку, самую аккуратную, перевязанную аптечной резинкой.

– Гольдман и те, кого он присылает, – сказал он. – Отдельно от всех, включая его собственную карту в первой стопке. У него их две.

Смолина взяла у него карты и просмотрела сама.

– Она ведёт бухгалтерию, – сказала Смолина. – Прямо в картотеке.

– Она ведёт бухгалтерию везде, где может, – чуть усмехнулся Денисов. – У неё в голове нормальный учёт, просто он не совпадает ни с одной методичкой. Какие карты вам нужны?

Смолина назвала одиннадцать фамилий.

Денисов достал девять из них. На десятой он задумался.

– Селиванова, – сказал он. – Это которая приходила с хорьком и всё время спрашивала, точно ли не будет побочек?

– Она, – сказала Смолина.

– Тогда она в шестой.

– Есть шестая? – спросила Смолина, вскинув бровь.

– Есть, – Денисов вытащил из-за разделителя тонкую стопку из пяти карт. – Я не сразу понял, что это. Тут все, кто задаёт больше десяти вопросов за приём. Люба их держит отдельно, чтобы закладывать им лишние двадцать минут в расписание.

Смолина взяла карту и посмотрела на Денисова.

– Стопка ипохондриков, – сказала она.

– Я бы не стал так формулировать вслух, – хмыкнул Денисов.

Работать они сели прямо там, на полу.

Смолина писала. Денисов разложил перед собой черновой журнал, свои распечатки, её клочки и диктовал по порядку, дата, вес, температура, назначение, дозировка, кратность. Она вносила, он проверял за ней и сразу говорил, если находил расхождение.

На пятой карте проснулась Нюша.

Она встала, потянулась передними копытцами, обошла обоих по кругу и остановилась у стопок.

– Доброй ночи, – сказала Нюша. – А что вы делаете?

– Работаем, – сказала Смолина.

– Ночью?

– Ночью, да.

Нюша подумала.

– Значит, ночная смена, – поняла она. – А в ночную смену положено питание. Это Кирилл сам читал вслух, я слышала. Про компенсацию.

– Тебе положен твой обычный рацион, – сказал Денисов, не поднимая головы. – В обычное время. И у тебя строгая диета, назначенная Михаилом Алексеевичем.

– А половинку яблока? – спросила Нюша

– Нет, – сказал Денисов.

– А четвертинку?

– Нюша, – включилась Смолина.

– Я просто уточняю границы, – сказала Нюша с достоинством.

Границы она уточнила и, ничего не получив, легла между ними. Причём точно посередине, на разложенные карты, придавив собой третью стопку и перекрыв Денисову дорогу к стопкам, так что каждую следующую карту ему приходилось обносить вокруг свиньи по большой дуге.

– Ты специально, – сказал Денисов.

– Мне тут тепло, – отозвалась Нюша и закрыла глаза.

Через десять минут она решила устроиться поудобнее.

Свинка приподнялась, развернулась на месте и на развороте задела пятачком чашку Денисова, стоявшую на полу у стопок. Чашка упала набок, и чай пошёл под бланки.

– Стой! – велел Денисов.

– Я не двигаюсь, – сказала Нюша, не открывая глаз.

Испорченных бланков оказалось три, и одну карту, уже наполовину заполненную, пришлось переписывать с начала, потому что чернила на мокрой бумаге поплыли.

Чашку Денисов после этого держал в руке.

К половине шестого осталось четыре карты, и разговор сам собой ушёл в сторону.

– Екатерина Андреевна, – сказал Денисов. – Можно личный вопрос?

– Можно, – сказала она.

– Почему вы пишете от руки? У нас стоит программа, я её сам ставил. Там шаблоны, автозаполнение по прошлому приёму, выгрузка в отчёт одной кнопкой. Вы её ни разу не открыли.

Смолина дописала строчку и поставила точку.

– В мой третий год в Синдикате умер пациент, – сказала она. – Грифон, восемь лет. Умер он от того, что ему ввели препарат в дозировке, рассчитанной на вес в четыре раза больший. Ошибку сделал заведующий отделением, лично, в четыре утра, после суток на ногах.

Денисов отложил ручку.

– А через два дня, – продолжала Смолина, – я открыла электронную карту и увидела там правильную дозировку. Ту, которая должна была быть. Шаблон поправили задним числом, в системе не осталось ни следа, потому что журнал изменений вёлся тем же отделом, который эту правку и внёс.

– И что было дальше? – спросил он.

– Ничего. Владельцу сообщили о неблагоприятном исходе на фоне тяжёлого состояния. Заведующий работает до сих пор, я видела его фамилию в прошлом году в составе аттестационной комиссии.

Она перевернула карту и начала следующую.

– С тех пор я пишу от руки, – сказала Смолина. – Чернилами, с датой и подписью. Такую карту тоже можно подделать, но для этого надо прийти в помещение, взять её из шкафа и переписать целиком моим почерком. Это, по крайней мере, требует усилий.

Денисов молчал.

– Занеси в программу, если хочешь, – сказала она. – Только после того, как я напишу.

– Занесу, – кивнул Денисов.

Он подвинул к себе следующий клочок и вдруг усмехнулся.

– У меня, между прочим, тоже есть, – сказал он.

– Что есть? – спросила Смолина.

– Своё проклятье, – сказал он. – Я не запоминаю про себя. Совсем. С первого курса. Я могу прочитать страницу глазами десять раз, и в голове ничего не останется, а вслух с двух раз ложится намертво.

– Поэтому ты сегодня читал вслух Трудовой кодекс сове? – спросила Смолина. Ей уже всё поведали.

– Я читал его себе, – сказал Денисов. – Сова присоединилась.

– И что теперь у тебя есть?

– Профсоюз.

Смолина засмеялась впервые за эту ночь, но негромко, чтобы не разбудить свинку.

Последнюю карту она подписала в четыре минуты седьмого.

Одиннадцать штук легли стопкой на стойку, каждая с датой, назначением, подписью, и Денисов, не спрашивая, разложил их обратно в шкаф по системе Любови Степановны, а не по алфавиту.

Смолина поднялась с пола, держась за полку.

– Теперь я должна тебе час жизни, – сказала она.

– Вы мне ничего не должны, – ответил Денисов.

– Должна. Я бы искала эти карты до восьми и нашла бы максимум девять. Поеду переоденусь, к приёму вернусь.

Она сняла с крючка пальто.

Феликс на спинке стула проводил её взглядом до двери и продолжал смотреть на дверь ещё минуту после того, как та закрылась.

* * *

Про обмен я узнал в половине девятого, из журнала. Денисов положил его передо мной на стойку, раскрыв на первой странице своей смены, и первое, что я увидел, была подпись под отметкой в ноль часов. Расписался там не тот, кто стоял в графике.

– Так, – начал я.

– Мы поменялись, – сказал Денисов.

Ксюша, стоявшая у кофейника, обернулась.

– Это я попросила, – призналась она. – Михаил Алексеевич, я правда не вытянула бы.

– И правильно, что попросила, – кивнул я.

Оба посмотрели на меня с некоторым недоверием.

– Я не про то, что вы поменялись, – сказал я. – Поменяться было разумно, и Кирилл отдежурил хорошо, я журнал прочитал. Я про то, что меня не поставили в известность.

– Состав дежурных не изменился, – обозначилДенисов.

– Кирилл. Представь, что вчера ночью сюда пришла Комарова с внеплановым. Такое бывает, ночные проверки в её праве, и она этим пользовалась в позапрошлом месяце у Гольдмана. Она заходит и видит на стене график, в котором на эту ночь стоит фамилия Ксюши. За стойкой сидишь ты. Что она пишет в акте?

Денисов открыл рот и закрыл его.

– Что документация не соответствует фактическому положению дел, – сказал он.

– И это будет отдельный пункт, – сказал я. – К нашим трём. Поэтому правило вводится жёсткое и без исключений, замены только через меня. Меняйтесь сколько хотите, я не против, мешать не буду. Это дело пяти минут и двух росписей тех, кто меняется, главное заранее скажите. Сейчас я оформлю задним числом, распишитесь, что вы поменялись сменами, но больше так не делать.

– Понял, – сказал Денисов.

– Поняла, – добавила Ксюша.

– Отлично, – сказал я и стал читать журнал дальше.

Читался он хорошо.

Отметки шли ровно, каждые полчаса, ни одного пропуска. Наблюдения короткие и по делу. В четыре двадцать значилось прибытие Смолиной и заполнение карт, и Денисов честно вписал туда и себя, отметив, что поста при этом не покидал, поскольку шкаф стоит в холле.

Везде было пусто.

Вторая ночь подряд без единого движения, это означало, что никаких выводов у нас по-прежнему нет.

А потом я дошёл до отметки в половине четвёртого.

Я прочитал её один раз и второй. После этого поднял брови и зачитал вслух, потому что читать такое про себя было бы нечестно по отношению к остальным.

– «Обращение личного состава, – прочитал я. – Комендант заявил о создании первичной профсоюзной организации. Состав: комендант, единица „Свинья“, единица „Хамелеон“. Председатель, комендант. Требования, пункт первый, компенсация за ночные подъёмы в натуральной форме, яблоки, единице „Свинья“, из расчёта одно за подъём. Пункт второй, компенсация единице „Хамелеон“, эклер. Пункт третий, размещение в холле портретов личного состава в рамках как признание вклада, поскольку денежная форма неприменима».

В холле повисло молчание.

Ксюша поставила чашку, чтобы не расплескать. Саня, вошедший с улицы, остановился в дверях. Люба вышла из-за стойки с полотенцем в руках.

– Кирилл, – сказал я. – Почему это оформлено как официальное обращение?

Денисов страдал, явно не зная как ответить. Он выпрямился, свёл руки перед собой и заговорил тем голосом, каким объясняются в инстанциях.

– Устав дежурства, – сказал он. – Пункт седьмой, который я сам вчера расписал на первой странице журнала. Дежурный фиксирует все существенные события смены, включая обращения личного состава. Оно ко мне и поступило. Я не имел права его не занести.

– А сократить? – спросил я.

– Сокращать чужое обращение при внесении в журнал нельзя. Это уже искажение.

С антресоли послышалось удовлетворённое шевеление.

– Кирилл Андреевич действовал строго по инструкции, – заявил Феликс. – Претензий к дежурному у профсоюза нет.

– Спасибо, – сказал Денисов без всякого выражения.

Я закрыл журнал.

– Хорошо, – сказал я. – К этому вернёмся через полчаса. Сначала сводка, чтобы все понимали, где мы находимся.

Все повернулись ко мне.

– По ведомству, – начал я. – Наш ответ по первому запросу лежит у Леночки в канцелярии. Сегодня она его проводит, и с этого момента срок считается с даты первичной подачи. Ждём подтверждения. Кирилл, как только придёт, скажешь всем.

– Скажу, – подтвердил Денисов.

– По второму запросу срок идёт, шесть дней. Кирилл готовит ответ, помощь нужна, говори сразу.

– Пока справляюсь.

– По зову, – сказал я. – У нас три события. Утро среды, ночь на пятницу и та пустая ночь между ними, которая тоже событие, просто отрицательное. Пять точек на карте. Два подряд пустых дежурства.

– И что это значит? – спросила Ксюша.

– Ничего, – сказал я. – С тремя событиями работать нельзя. Я вчера объяснял Кириллу и повторю для всех, на такой выборке любая версия подтверждается, потому что подтверждать её нечем. Нам нужно шестое событие, а лучше десятое. До тех пор у нас есть один инструмент, и это ночные дежурства.

– То есть мы просто ждём, – пожал плечами Саня.

– Мы ждём, – кивнул я.

Мне это давалось тяжело, я решил сказать вслух, потому что команда, которой врут про лёгкость, перестаёт верить и в остальное.

– Ждать почту из ведомства и ждать ночей это сейчас наша главная работа, – сказал я. – Мне такая работа не нравится. Я привык, что если проблема есть, в неё надо лезть руками, а тут лезть некуда. Но это так, и я предпочитаю, чтобы вы это слышали от меня.

– А сегодня? – спросила Люба.

– А сегодня мы обычная клиника, – сказал я. – Сколько записано?

– Пятеро, – сказала Любовь Степановна. – И Игорь Васильевич от Гольдмана на одиннадцать, он второй раз переносил, теперь точно едет.