Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Мы пятнадцатую минуту шли за хамелеоном.

Ксюша держала телефон перед собой и подсвечивала экраном асфальт. На карте тянулась линия, которую она отмечала на ходу, и она была прямая.

– Он не сворачивает, – доложила Ксюша. – Вообще. Я третий раз перепроверяю.

– И вектор не тот, – сказал я.

Промзона, куда шла Нюша, лежала совсем в другой стороне.

Я посмотрел на часы.

Третий час ночи. В десять утра мне надо стоять у бокса в закрытом крыле и работать, потому что там третьи сутки после каскада и человек за стеклом, который видит работу вполсилы с первого движения.

А мне предстоят сутки почти без сна.

– Смотрите, что у нас складывается, – сказал я вслух. – Зов взял Нюшу. Сегодня взял Паскаля. Общее у них одно.

– Они говорят, – сказала Ксюша.

– Именно, – подтвердил я. – Феликс, Паскаль, Нюша, трое из лаборатории, и все трое разговаривают человеческой речью. Двоих уже подняли.

– Значит, версия держится, – сказала Ксюша.

– Пока держится, – поправил я.

Саня всё это время смотрел вперёд, в темноту, и молчал.

– Мих, – сказал он наконец. – А Феликс там сейчас один.

Я не ответил.

– Он один в холле, – сказал Саня. – Мы все ушли, стационар заперт. Если его тоже накроет, он же со стула снимется и пойдёт, а дверь запертая.

– Знаю, – сказал я.

– И что тогда? – спросил он.

– Тогда он будет скрестись в дверь, пока мы не вернёмся, – сказал я. – Так же, как этот.

Говорить остальное я не стал, потому что это было хуже и Саня уже посчитал сам. Сова весом с хорошую кошку, с клювом и когтями, запертая в помещении, где, кроме неё, никого нет может наделать глупостей.

Пуховик всё это время шёл вплотную к Паскалю, левым боком, подстраивая шаг под чужой темп.

На выходе из очередного двора барс вдруг ударил хамелеона лапой.

Ударил жёстко, наотмашь, отбросив его на полметра к стене, и сам встал поперёк прохода, перекрыв нас всех разом.

Из арки, без фар, вылетело такси.

Оно проехало в двух метрах, водитель, кажется, нас вообще не увидел. Звук мотора я услышал уже после того, как машина проехала.

Паскаль поднялся с асфальта, потоптался на месте и снова пошёл, ровным шагом, в том же направлении, будто ничего не произошло.

– Он даже не заметил, что его сбили, – заметила Ксюша шёпотом.

– Он ничего не замечает, – сказал я. – Пуховик, молодец.

Барс пошёл дальше, ещё плотнее прижавшись к хамелеону.

Дома вокруг нас редели. Пятиэтажки кончились, началась низкая застройка с гаражами, и она тоже кончилась.

Впереди лежал пустырь.

Паскаль дошёл до середины пустого пятачка и остановился.

Просто встал посреди утоптанной земли с остатками асфальта, между кучей битого кирпича и бетонной плитой, лежащей на боку. Ни забора вокруг, ни здания, ни ворот. Пустое место, каких в городе сотни.

Лапы перестали скрести.

– Не подходим, – сказал я тихо. – Ксюша, свети мимо, не в морду.

Цвет пошёл через некоторое время.

Сначала пятнами, серое проступило на боках и на спине, ядовитая зелень отступила к хвосту и погасла. Через полминуты на земле сидел обычный хамелеон бурого цвета, ровно под грунт, и различал его я только потому, что знал, где искать.

Глаза у него расклеились.

Правый пошёл вбок и вверх, левый остался на месте, дальше оба закрутились каждый по-своему, как им и полагается.

– Так, – сказал Паскаль.

Голос у него был хриплый.

– Так, – повторил он и завертел глазами быстрее. – Стоп. Это где я?

– Пустырь, – сказал я. – Ты дошёл сюда сам, ногами.

– Я лежал на грелке, – сказал Паскаль. – Ксения принесла мне грелку. Я лёг. И вот.

– Между грелкой и этим местом ты помнишь что-нибудь? – спросил я.

– Ничего, – ответил он.

Паскаль постоял, оглядывая пустырь обоими глазами сразу, и я видел, как под этой бурой шкурой поднимается паника.

Потом он с ней справился тем единственным способом, каким умеет.

– Значит, так, – сказал Паскаль. – Прецедент имеется. Свинья прошла полгорода и получила яблоки. Два. С учётом морального ущерба.

– Три, – хмыкнул я.

– Тем более три! – Хамелеон развернулся ко мне корпусом. – А я, между прочим, шёл дальше по времени и в худших условиях, ночью. Я требую эклеры.

– Один эклер в неделю, – напомнил я. – Норма не меняется. У тебя поджелудочная после лукума, ты забыл, а я нет.

– Это форс-мажор! – сказал Паскаль. – При форс-мажоре считают по двойному тарифу!

– Один в неделю, – повторил я.

– Полтора, – сказал он.

– Один, и разговор закрыт, – отрезал я.

Саня подошёл, присел рядом на корточки и развернул полотенце.

– Иди сюда, – позвал он.

Паскаля трясло. Мелко, по всему телу, той дрожью, которая идёт от холода и от перегрузки одновременно, торговался он с этой дрожью, потому что молчать ему было страшнее.

Саня взял его в полотенце и завернул, оставив голову снаружи.

– Свети на лапы, – сказал я Ксюше.

Она посветила.

Когти на передних были стёсаны, все четыре, до мягкого. С задними было хуже, там сошёл край рогового слоя, и на одном пальце выступила кровь.

Похожее я видел двое суток назад на копытцах Нюши.

– Он тоже упирался, как и Нюша, – сказала Ксюша. – В дверь. Оттого и больше повреждений.

– Он упирался в дверь дома, а стёр когти на дороге, – объяснил я. – Асфальт.

Я выпрямился и огляделся.

Пустырь как пустырь. Битый кирпич и плита, по краю кусты, за кустами глухая стена склада без окон.

Здесь ничего не было.

Нюша дошла до промзоны, где стоит здание с подвалом и товарной веткой в ста двадцати метрах, и это хотя бы объясняло, куда её вели. Здесь объяснять было нечего.

Пуховик тем временем работал. Барс отошёл от нас метров на десять и ходил кругами, опустив голову и втягивая носом воздух, круги были неровные, потому что он то возвращался, то заходил шире.

Потом он встал. Резко, на всех четырёх, развернувшись мордой в темноту за плитой, и стоял так, как стоит зверь, который уже всё понял и ждёт подтверждения.

– Тихо, – велел я.

Из темноты вышел зверь. С дальнего края пустыря, из-за кустов, и остановился в пятнадцати метрах от нас.

Размером он был с крупного мейн-куна, но сложен иначе, приземистый, широкий, с короткими лапами и тяжёлым задом. Шерсти на спине у него не было. Сверху лежал плотный слой чего-то похожего на серо-зелёный, свалявшийся в жгуты мох, с проплешинами до кожи.

От него шёл запах, который я почувствовал с пятнадцати метров, потому что ветер дул в нашу сторону.

Зверь стоял, не глядя ни на кого. Потом моргнул, повёл головой, и я понял, что он приходит в себя ровно так же, как Паскаль.

А потом он нас увидел.

Он развернулся и ушёл под плиту боком, задом вперёд, вжавшись в землю, забился в щель между плитой и грунтом так глубоко, что фонарь доставал только до его морды.

– Ой, – увидела его Ксюша.

Она отдала мне телефон, обошла плиту по дуге и села на корточки перед щелью, не глядя внутрь.

– Ну привет, – сказала Ксюша.

Тем самым голосом с придыханиями, которым она вытаскивала Кувалду из угла на второй день и которым в этой клинике засыпает всё живое.

– Ты чего туда залез? – спросила Ксюша. – Там же холодно. Там сыро вообще и кирпичи.

Из-под плиты не доносилось ни звука.

– Ты не бойся, – улыбнулась она. – Мы вообще не за тобой пришли, мы своего искали. Вон он, в полотенце сидит, зелёный такой был, а теперь коричневый.

– Я не коричневый, – сказал Паскаль из полотенца. – Я цвета грунта.

– Он цвета грунта, – согласилась Ксюша. – А тебя как звать?

Тишина.

Она сидела перед плитой минут десять, и все время я считал.

Паскаля трясло в полотенце, до утреннего осмотра в закрытом крыле оставалось меньше семи часов, и торопить её было нельзя, потому что зверь под плитой выходил ровно на её голос.

Руки в щель она не совала, внутрь не заглядывала. Она рассказала ему про Киселя, про Кувалду, у которого болит нога и который вчера прошёл четыре шага, про то, что в клинике тепло и есть грелки, и что их хватает на всех, а если не хватит, то Саня принесёт ещё.

Потом под плитой зашуршало.

Он медленно вышел сам, сначала морда, потом плечи. Встал перед Ксюшей, не поднимая головы.

– Вот и умница, – сказала Ксюша.

Мы с Саней стояли не шевелясь.

– Он сейчас скажет что-нибудь? – шёпотом спросил Саня.

За последние месяцы этот человек привык, что звери разговаривают. У него на глазах говорили сова, свинья и хамелеон, и он давно перестал этому удивляться.

– Как тебя зовут? – спросила Ксюша.

Зверь молчал.

– Ну хоть что-нибудь скажи, – попросила она. – Мы тебя не обидим.

Он молчал.

Я присел на корточки в трёх шагах и открылся.

Волна пришла сразу, и была она такой плотной, что я прикрыл глаза.

Слов в ней не было. Шла тяжёлая телесная эмоция, её было столько сразу, что первое время я просто держал.

«Простите…. Я не хотел…. не хотел….»

За то, что вышел и помешал. За то, что от него плохо пахнет, и это стояло отдельным пластом, сильнее всего остального. За то, что нам пришлось прийти сюда ночью из-за него.

Я в это время считал, и то, что у меня выходило, мне не нравилось.

Второй зверь пришёл на ту же точку, той же ночью, тем же ровным шагом, и вышел из этого состояния в ту же минуту, что и Паскаль.

И он не разговаривает.

Значит, речь ни при чём и версия, которую я выстроил и, только что рассыпалась целиком, и на её месте ничего не осталось.

Я снял куртку.

– Саня, полотенце занято, поэтому берём так, – указал я. – Аккуратно, за спину не хватать, там кожа воспалённая, я вижу отсюда.

– А он даст? – ответил он.

– Он даст, – сказал я. – Он всё даст, в этом и беда.

Зверь дал завернуть себя в куртку.

– Возвращаемся, – сказал я.

* * *

В холле было пусто.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода. Верхняя полка у стойки была пустая, на ней осталась остывшая грелка. Дверь ординаторской стояла открытой, и там тоже никого.

Связи у коменданта не было.

Телефон, по которому в этой клинике идёт связь, ушёл вместе с Ксенией. Второй ушёл с Александром. Стационар был заперт, ключ уехал в кармане халата. А ошейники с радиоуправлением разрядились, да и вообще не действовали на большом расстоянии.

Комендант остался при исполнении и без единого канала.

Хуже этого он за всю службу ничего не переживал, потому что должность его существует ради доклада, а докладывать было некому.

За запертой дверью стационара завозились.

– Феликс! – позвала Нюша через дверь. – Феликс, ты там?

– Здесь, – ответил комендант.

– А они где? – спросила Нюша.

– Личный состав в количестве трёх человек убыл в город в сопровождении единицы Барс и единицы Хамелеон, – сказал Феликс. – В два часа двадцать одну минуту.

– А зачем? – спросила она.

– Единица Хамелеон подверглась воздействию, аналогичному тому, которому подверглась ты, – сказал Феликс. – Личный состав принял решение следовать за ней.

За дверью стало тихо.

– Как я? – спросила Нюша.

– Как ты, – ответил он.

– И он тоже ничего не помнит? – спросила Нюша.

– Данных нет, – сказал Феликс. – Связь отсутствует.

Дальше он начал вести протокол вслух, потому что делать было нечего, а сидеть без дела комендант не умеет.

– Два часа сорок минут, – сказал он. – Личный состав в стационаре, единица Свинья, единица Кот, единица Пёс, единица Пухлежуй… Дыхание единицы Пухлежуй ровное, шестнадцать в минуту. Единица Кот спит в коробке, положение не менял. Единица Пухлежуй спит.

Дальше он продолжил с другими зверьми.

– А я не сплю, – сказала Нюша.

– Единица Свинья бодрствует, – согласился Феликс. – Три часа ноль минут. Изменений нет.

Протокол он вёл минут двадцать, отмечая каждые пять.

Пухлежуй, спавший на полу рядом со стулом, во сне перекатился и лёг ровно на то место, куда комендант складывал перья, выпадающие при чистке, и где вёл свой невидимый счёт.

Феликс зашипел и перелетел на стойку.

Пухлежуй, не просыпаясь, перекатился следом и лёг под стойкой.

– Три часа пятнадцать минут, – сказал Феликс с достоинством. – Единица Пухлежуй перемещается во сне и создаёт помехи ведению учёта.

К половине четвёртого Нюша начала сдавать.

– Феликс, – сказала она из-за двери, и голос у неё поднялся. – Феликс, открой.

– Не могу, – сказал он.

– Открой, я пойду их искать! – продолжила Нюша. – Я знаю, куда я ходила, я вспомню, я по запаху найду!

– Ключ отсутствует, – отчеканил он.

– Тогда я дверь сломаю! – сказала Нюша. – Это из-за меня всё! Я первая ушла, я! Если бы я не ушла, они бы сейчас спали, и Паскаль бы спал, и никто бы никуда не пошёл!

Дальше за дверью пошёл скрежет.

Свинка толкала дверь, и было слышно, как копытца скользят по линолеуму.

Комендант, у которого в такой ситуации предусмотрена команда «Отставить», спустился со стойки на пол, подошёл к двери вплотную и сел.

– Слушай сюда, – сказал он.

Голос у него был ровный и тихий – таким голосом он никогда не разговаривал.

– Устав дежурства по учреждению, раздел третий, – сказал он. – При убытии личного состава на выполнение задачи остающиеся обязаны обеспечить порядок в расположении. Это первое, что там написано.

– Феликс… – сказала Нюша.

– Не перебивай, – сказал Феликс. – Пункт следующий. Личный состав, убывший на задачу, возвращается. Всегда. За время моей службы в этом учреждении личный состав возвращался в ста процентах случаев, включая случай с ямой и случай с поисками единицы Свинья.

За дверью стало тише.

– Пункт следующий, – сказал комендант. – Дежурный по расположению отвечает за тех, кто внутри, и не отвечает за тех, кто снаружи. Так распределены зоны. Снаружи за них отвечает доктор.

– А если он не справится? – обеспокоенно спросила Нюша.

– Он справится, – сказал Феликс. – Далее. Порядок ведения ночного дежурства. Обход помещений производится с интервалом, соответствующим обстановке. Учёт личного состава ведётся поимённо. Записи заносятся в журнал, утверждённый приказом главного врача.

– У тебя журнал есть? – спросила Нюша.

– У меня есть, – ответил Феликс, и в голосе у него возникло то, что появляется у человека, которому дали любимую тему. – Прошитый. С нумерацией страниц. На обложке надпись, внутри графа ответственного. Ответственный комендант.

– Расскажи, что там записано, – попросила она.

И Феликс начал рассказывать.

Он говорил про графы и про то, как оформляется запись, если обход проводился не в полном объёме. Отдельно про разницу между отметкой и записью.

Голос у него шёл ровно, монотонно, без единого подъёма, слова были длинные и скучные.

На четвёртой минуте за дверью перестали ходить.

На шестой оттуда донеслось сопение.

– Единица Свинка уснула, – тихо сказал Феликс, уже для себя. – Три часа пятьдесят две минуты.

Пухлежуй под стойкой давно храпел.

Из-за дальней стены, из старого стационара, пришло глухое.

«Ты сделал то единственное, что можно было сделать отсюда», – сказал Вэллор.

Феликс не ответил.

«Ты удержал стаю», – сказал дракон.

Комендант молча поднялся на спинку стула, сел прямо и стал смотреть на входную дверь, и по нему было видно, что отвечать он не собирается ни при каких обстоятельствах.

Тем временем, в замке повернулся ключ.

* * *

Вернулись мы в пятом часу.

Феликс сидел на спинке стула ровно, как будто просидел так всю ночь, не сдвинувшись.

– Товарищ Покровский, – начал он. – Докладываю. Расположение сдал в целости. Личный состав в стационаре в полном составе, четыре единицы, происшествий нет. Единица Свинка предпринимала попытку покинуть помещение в три часа тридцать минут, попытка пресечена методом разъяснения. Спит с трёх часов пятидесяти двух.

– Методом разъяснения, – повторил я.

– Так точно, – сказал он.

– Принято, комендант, – сказал я. – Работа хорошая.

Он ничего не ответил, только выпрямился ещё сильнее.

Дальше началась работа Зверя с улицы нельзя было класть никуда из того, что у меня есть. Не к Киселю, у которого идёт курс. Не к Дизелю со свежими швами и не к Кувалде на антибиотике.

Неизвестный зверь с улицы, месяцами живший неизвестно где, идёт в карантин, и это не обсуждается.

Карантина у меня не было.

– Нюша, – позвал я. – Студия закрывается. Разворачиваем изолятор.

Из-за двери стационара немедленно раздалось:

– Моя студия⁈ – крикнула Нюша.

Не знаю как давно она проснулась, наверняка услышала звуки нашего прихода.

– Твоя студия, – сказал я в дверь. – Мольберт и краски переносим в стационар, к тебе в угол. Студия становится изолятором на две недели.

– А где я буду рисовать⁈ – спросила она.

– В стационаре, – сказал я. – У тебя там места больше.

– Компенсация нужна, – потребовала Нюша. – Яблоко в день сверх пайка, две недели и статус.

– Какой ещё статус? – нахмурился я.

– Ну какой-нибудь, – сказала она. – У вас же есть какие-нибудь. Напишите мне что-нибудь на бумажке и повесьте.

– Уступила помещение под нужды учреждения, – предложил с антресоли Феликс. – С занесением в журнал.

– Вот! – обрадовалась Нюша. – Вот это. С занесением.

Студию мы развернули за двадцать минут.

Мольберт и банки уехали в стационар, стол вынесли, пол вымыли. Поставили лежанку, обогреватель и переносную лампу. Щель под дверью заткнули свёрнутым валиком одеяла, потому что карантин без порога под дверью не карантин. Ксюша принесла две грелки, потому что одной ей показалось мало.

Зверя развернули из моей куртки на столе в смотровой.

Вблизи он выглядел хуже, чем на пустыре.

Мох на спине оказался настоящим покровом, он рос из кожи, сваливался в жгуты и местами был выдран с корнем. Под жгутами кожа была воспалена, мокла и пахла. Рёбра просматривались все, до одного. Задние лапы стёрты так же, как передние у Паскаля.

Он не сопротивлялся ничему, пока я не тронул спину.

Тогда он дёрнулся всем телом, ушёл вбок и тут же прижался к столу, и по волне, которая от него пошла, я понял, что он извиняется за то, что дёрнулся.

– Тише, – сказал я. – Спину пока не трогаем.

Сканер-браслет я взял по привычке.

Я ничего не ждал, потому что зверь с улицы в таком состоянии чипа не имеет по определению. Я провёл рамкой вдоль холки, больше для протокола.

Сканер пискнул.

Мы с Ксюшей одновременно посмотрели на экран. На экран вышел номер чипа.

Глава 10

Вид. Год постановки на учёт. Регистрационная запись действующая, взносы уплачены по прошлый год. Владелец, фамилия, имя, отчество, номер телефона.

– У него хозяин есть, – удивилась Ксюша.

– Есть, – сказал я.

– Так надо звонить! – она уже тянулась к телефону. – Михаил Алексеевич, у человека пет пропал, он же там с ума сходит, он ищет!

Я посмотрел на часы.

Четыре сорок утра. Звонить в такое время незнакомому человеку можно только в критическое случае, и это как раз он.

– Звони, – кивнул я.

Ксюша набрала и включила громкую.

Гудки пошли длинные.

Мы стояли вокруг стола втроём и слушали, как они идут, первый, второй, пятый, восьмой. Зверь на столе лежал и дышал часто, а Ксюша всё это время держала ладонь у него на боку, там, где не было мха.

Гудки кончились сами.

– Может, спит, – сказала Ксюша. – Ночь же.

Она набрала второй раз.

На этот раз гудки шли ещё дольше, и опять никто не снял трубку.

– Ладно, – вздохнул я. – Днём попробуем ещё. Кирилл приедет, сделаем официальный запрос.

Зверя мы устроили в бывшей студии, на лежанке, с двумя грелками и лампой. Он лёг ровно туда, куда положили, и не двинулся.

– А как его звать-то? – спросил Саня. – В базе имя есть?

– Только номер, – сказала Ксюша. – Кличка не внесена.

– Ну не «единица Мшистый» же его называть, – буркнул Саня.

– А почему нет, – сказала Ксюша, посмотрев на спину зверя. – Мшистый и есть.

Так у него появилось рабочее имя.

Часы показывали пятый час.

До выхода в госпиталь оставалось меньше пяти часов, из которых спать имело смысл максимум три, а после такого сна я работаю хуже, чем после нуля.

Я пошёл в ординаторскую и открыл холодную воду.

* * *

В закрытое крыло я вошёл в десять ноль две.

В зеркале лифта на меня посмотрел человек с красными глазами и серым лицом, который выглядел ровно на те сутки, что провёл на ногах.

Гидра стояла посреди бокса на всех лапах, без опоры на стену. Оба доступа были сухие. Кормушка у дальней стены пустая.

– С шести утра, – сказал за спиной Дронов. – Съела всё, что положили. Позавчера мы вливали ей через зонд.

– Значит, условие выполнено, – понял я.

– Значит, выполнено, – согласился он.

Я взял кусок мяса из лотка и подошёл к барьеру.

Средняя голова опустилась мне навстречу, и вот здесь случилось то, чего я не ждал и к чему оказался совершенно не готов.

Препараты ей сняли вчера вечером.

Под той химией, на которой она лежала с ночи операции, эфирный фон гасится начисто, и эмпатический канал у зверя глухой, как заткнутое ухо. Все эти дни я подходил к боксу и не слышал ничего, поэтому и не пытался: с таким же успехом можно слушать спящего под наркозом.

А сегодня химии в ней не осталось, я был на ногах вторые сутки и держать себя закрытым не стал.

И я её услышал. Сразу три потока, идущих от одного Ядра.

Средняя пришла первой. Спокойная, взрослая, в ней стояло простое узнавание, ты тот, кто помог. Тот, кто работал с ней изнутри и вышел.

Правая шла следом, ощетинившись. Недоверие, готовность, оценка расстояния до барьера, и никакой прямой злобы, потому что злобу она держала на другого.

А потом пришла левая. Она спала две трети суток и просыпалась только на еду, и то, что от неё шло, было сонным и тяжёлым, как у щенка, которого разбудили посреди дня. В ней не было арены, песка и двадцати восьми боёв.

Она вообще ничего про это не знала, потому что спала и там.

Я стоял у решётки с куском мяса на ладони и держал это в себе, все три потока сразу, потому что отпустить их означало показать, что со мной происходит.

Одно животное. Одно Ядро. Одна кровь.

Одна голова помнит всё и работает. Вторая копит и держит то, за что ей платят. Третья спит и не знает, чем зарабатывает на жизнь её собственное тело.

Мясо она взяла аккуратно, как и в прошлый раз.

Дронов стоял за стеклом и всё видел. Он не сказал ни слова.

Осмотр я провёл за час.

Оба доступа заживали чисто. Потоки по трём стволам шли ровно, без асимметрии. Петля держалась. Температура нормальная, аппетит тоже, дефекация в норме. Я снял швы с верхнего доступа и оставил нижние ещё на трое суток.

– Заключение, – сказал Дронов, когда я вышел в предбокс.

– Динамика хорошая, – ответил я. – Верхние швы сняты, нижние через три дня. Нагрузку десять суток не давать, дальше можно шагом. На арену раньше двух месяцев её выпускать нельзя, это я пишу вам письменно, чтобы вы отдали это гильдии.

– Напишите, – кивнул он. – Отдам.

Он открыл папку, которую держал под мышкой, и достал бланк.

Я узнал его сразу. Стандартная форма рекомендации для аттестационной комиссии, с полем для номера сертификата поручителя.

Дронов положил бланк на стол и стал заполнять от руки. Писал он медленно, разборчивым почерком человека, привыкшего, что его записи читают другие. Заполнил все графы. Вписал номер своего сертификата, дату. Расписался.

– Держите, – протянул он.

Я взял бланк.

Вторая подпись. Та самая, из-за которой я третью неделю перебирал в голове весь город и не находил ни одной фамилии.

– Спасибо, Владимир Константинович.

– Не за что, – сказал Дронов. – Вы её отработали в полной мере. Теперь условие.

Я поднял голову.

– На комиссии, – сказал он, – вас спросят про разрыв сети на автономные контуры. Спросят обязательно, потому что к тому времени они уже прочитают препринт Гадицкого, я об этом позабочусь.

– Вы знаете про статью.

– Я её и заказал, – сказал Дронов. – Вениамин Сергеевич пишет её с моего ведома и по моей просьбе, в ней не будет вашей фамилии, моей, адреса. Будет описание метода и наблюдение у самки семи лет.

– И что я должен сказать на комиссии?

– Что метод ваш.

Я молчал.

– Не «я где-то читал», не «мне подсказал коллега», – обозначил Дронов. – Ваш. Вы его применили, вы его обосновываете, и отвечаете по нему на вопросы. И там же вы объясните комиссии, почему рекомендация из учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента.

– Этот раздел учебника писали вы.

– Я, – подтвердил Дронов. – Четыреста двенадцатая страница. Вам придётся его опровергнуть, стоя перед комиссией, в которой сидят мои ученики.

– Зачем?

Он посмотрел на меня поверх стола.

– Затем, Покровский, что человека, который цитирует чужой учебник, аттестуют на первую категорию, – сказал он. – А высшую дают тому, кто этот учебник поправляет. Ваш возраст и ваш диплом они простят только в одном случае, если вы принесёте им то, чего у них нет.

Я стоял и считал, во что мне это встанет.

Он вешает на меня мишень. Через месяц в зале сидят три человека с высшей категорией и слушают, как двадцатиоднолетний парень с областным дипломом и годом практики в окраинном пет-пункте опровергает раздел действующего учебника и предлагает метод, до которого система не дошла за десятилетия.

Первым вопросом будет, откуда.

И ответа у меня нет. Тот, который у меня есть, я никому не могу сказать в этом городе.

– Я подумаю, – сказал я.

– Думайте, – согласился Дронов. – Только рекомендация уже подписана, и в ней стоит моя фамилия, а я под пустое место фамилию не ставлю.

В коридоре загрохотало.

Дверь предбокса открылась, и внутрь влетел Веня.

Халат на нём сидел так же криво, как в первый раз, волосы стояли дыбом, под глазами лежали тени. В руках он держал стопку листов.

– Михаил Алексеевич! – сказал он. – Я не помешал? Я на минуту! Вот!

Он положил листы на стол.

– Первые двенадцать страниц! – воскликнул он. – Введение, обзор литературы и описание сети. Я всю ночь писал, у меня к пяти утра пошло, я не мог остановиться, я…

– Вениамин Сергеевич, – начал Дронов.

– Да?

– Дышите.

Веня подышал.

– Я прочитаю, – сказал я. – Не сегодня, у меня в клинике сейчас плотно. К концу недели, если можно.

– Можно! Конечно, можно! – он потоптался на месте. – Михаил Алексеевич, а можно вопрос?

– Спрашивайте.

– А можно я к вам в клинику приеду? – выпалил Веня и покраснел до ушей. – Просто посмотреть. Я не буду мешать, я в углу постою. У вас же там… вы говорили, у вас там разное бывает. Мне бы посмотреть на разное. Я не за деньги, я вообще бесплатно.

Мы уже говорили с ним на этот счёт. Но теперь, он решил повторить при начальстве.

За его спиной Дронов очень внимательно рассматривал папку у себя в руках.

Я мысленно перебрал, что у меня сейчас есть в клинике.

Дракон за фальшстеной, размером с крупного пса. Трое говорящих без чипов. Котёнок вида, который в открытых базах вовсе не значится. Боевой пёс третьей категории на долечивании и дворовый боец с промзоны, купленный за долг. И зверь, которого сегодня ночью привели с пустыря по чужому зову.

– Приезжайте, – разрешил я. – В следующую субботу, к двенадцати.

– Правда⁈ – аж не поверил он.

– Правда, – ответил я. – Только одно условие, Вениамин Сергеевич. В моей клинике вы смотрите и молчите. Обо всём, что увидите, вы не рассказываете никому, включая Владимира Константиновича.

Веня посмотрел на Дронова. Профессор продолжал изучать папку.

– Хорошо, – твёрдо ответил Веня.

* * *

Смолина приехала к одиннадцати и обследовала новичка.

Работала она долго, потому что на любое прикосновение зверь вжимался в лежанку и переставал дышать, приходилось ждать, пока он отпустит себя обратно.

Эфирограф она гоняла дважды, во всех режимах.

– Чисто, – сказала она Ксюше, снимая датчики. – Ядро ровное, потоки штатные, оболочка целая. Никакого остаточного возмущения. Ровно то же, что было у Нюши.

– То есть ничего, – вздохнула Ксюша.

– То есть ничего, что мы умеем видеть, – сказала Смолина.

Дальше пошла обычная медицина.

Истощение крайней степени, на грани того, где начинают отказывать почки. Под свалявшимся покровом кожа воспалена, местами до нагноения. Отдельно шли стёртые лапы и зубной камень, из-за которого он давно ел с одной стороны.

Возраст Смолина определила примерно в четыре года и добавила:

– Так выглядит зверь, за которым не смотрели месяцами.

Денисов приехал в двенадцать с первым вариантом ответа на третий запрос Комаровой.

Про ночь ему рассказали в холле, все сразу и наперебой.

Он выслушал молча. Потом сел на стул у стойки, снял очки, положил их на колено и заговорил.

– Я понимаю, зачем вы пошли, – сказал Денисов. – Причина уважительная, и Михаил Алексеевич принял её осознанно, я его знаю. Риск от этого не уменьшился ни на процент, и в следующий раз я хочу знать заранее, чтобы хотя бы сидеть у телефона.

– Так вы и были у телефона, – напомнила Ксюша.

– Я спал, – сказал Денисов. – Мне никто не позвонил.

Он открыл папку и достал чистый бланк.

– Теперь по делу, – сказал он. – Хозяин не отвечает?

– Три раза звонили, – сказала Ксюша. – Ночью два и утром один. Гудки идут, никто не берёт.

– Значит, делаем официально, – сказал Денисов и начал заполнять. – Уведомление владельцу через реестр, с указанием обстоятельств обнаружения и состояния животного. Телефон у нас есть, толку от него ноль, а уведомление через ведомство он обязан получить под роспись, и с этого дня идёт срок.

– Какой срок? – спросила Ксюша.

– Десять рабочих дней на ответ, – сказал Денисов. – Не ответит – зверь получает статус безнадзорного, и дальше мы оформляем его на клинику.

– Десять рабочих, – повторила Ксюша. – Это две недели.

– Две недели, – подтвердил он.

– А до этого что? – спросила она.

– А до этого он чужая собственность, – сказал Денисов. – Помощь мы имеем право оказывать только по неотложным показаниям. Курс лечения за счёт клиники в кассу не провести, пока статус не изменится.

* * *

Во дворе в это время Саня выгуливал Кувалду.

Третьи сутки лечения, шестая минута прогулки. Пёс шёл вдоль стены и на прямом участке поставил правую заднюю и прошёл на всех четырёх восемь шагов подряд.

Саня считал вслух и сбился на седьмом, потому что начал улыбаться.

У двери бывшей студии крутилась Нюша.

Дверь была закрыта и подбита снизу валиком, свинья лежала перед ней на животе уже минут сорок и разговаривала с деревом.

– Эй, – говорила Нюша в дверь. – Ты там? Ты не бойся, я тоже ходила. Меня тоже это самое, я вообще ничего не помню, я шла-шла и раз, а вокруг забор и Санины кроссовки. Тебя как зовут?

Из-за двери шло сопение.

– Ну ты хоть скажи чего-нибудь, – сказала она. – Ты говорить умеешь? Я умею. Я вообще всё умею, я рисую. Хочешь, я тебе покажу, как я рисую? Ксюша под дверь подсунет.

Сопение стало чуть громче.

– Ксюша! – крикнула Нюша через холл. – Он молчит!

– Он не умеет словами, – отозвалась Ксюша.

– А как он тогда живёт⁈ – искренне удивилась Нюша.

* * *

Вернулся я в первом часу, и первым делом мне налили кофе.

За ночь я поспал почти три часа, а рабочий день был ещё весь впереди.

– Подпись есть, – сказал я, доставая бланк из папки. – Заполнен от руки, номер сертификата вписан, дата стоит. Кирилл, проверь формулировки, ты в этом лучше меня.

Денисов взял бланк двумя руками.

– Обе рекомендации в комплекте, Екатерины Андреевны и Владимира Константиновича, – сказал он через минуту. – Могу подавать хоть завтра.

– Подавай, – кивнул я.

– А экзаменатор? – спросила Ксюша.