Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Хамелеон ночует с тобой, в холле. Двое говорящих на виду лучше, чем двое за запертой дверью.

Он молчал.

Для коменданта это было понижением. Место на антресоли он выбирал сам, обстукивая стену клювом, и спускаться оттуда в холл, на общее обозрение, под дежурную лампу, для него означало примерно то же, что для человека, спать в коридоре у всех на проходе.

– Разумно, – сказал Феликс. – Принято.

Он полетел в холл занимать позицию, хотя до ночи оставалось ещё часа четыре.

* * *

Во дворе было холодно, фонарь над крыльцом горел через раз.

Саня выгуливал Кувалду, на коротком поводке, как ему велели, шагом, по кругу, вдоль стены и обратно.

Пёс шёл на трёх лапах.

Правую заднюю он нёс, едва касаясь земли пальцами, и на каждом повороте приседал на левую, компенсируя. За сутки на препаратах отёк в суставе спал, температура упала на градус с лишним, и утром он впервые за двое суток поел сам, но лапу так и не ставил.

На четвёртом круге Кувалда остановился.

Он постоял, перенёс вес назад, примерился и опустил правую заднюю на асфальт.

Целиком. Всей стопой.

Саня застыл с поводком в руке и перестал дышать.

Пёс сделал шаг. Потом второй. Третий и четвёртый, ровных, с нормальной опорой на все четыре, и только после этого снова присел на правую и остановился.

– Ты наступил, – сказал Саня шёпотом. – Ты наступил, слышь? Сам!

Кувалда посмотрел на него.

– Ты вообще красавчик, братан, – Саня присел рядом с ним на корточки и почесал его за целым ухом. – Ты понял, что сделал, нет? Четыре шага. Я считал. Я доку скажу, он такое любит, ему цифры давай.

Дверь клиники открылась, и на крыльцо вышла Ксюша.

Она была в кофте, накинутой поверх халата, и куталась в неё, обхватив себя руками. Постояла на верхней ступеньке, глядя во двор.

– Ксюх! – Саня поднялся. – Ксюх, иди сюда, он лапу поставил! Сам поставил, четыре шага сделал, я не вру!

– Молодец, – улыбнулась Ксюша.

Она не посмотрела на собаку.

Она смотрела на Саню, и смотрела так, как смотрят, когда решение принято заранее и осталось только произнести.

– У тебя скула синяя, – сказала она.

– Ну упал я, – ответил Саня.

– Джинсы были в грязи по колено. Куртка в глине. Ты вчера пришёл в два часа ночи, и тебя не было двенадцать часов, – она говорила ровно, перечисляя, будто зачитывала лист наблюдений. – Ты рассказал всем про яму. Про корешей, про то, как ты орал, про бой, про то, как они убежали.

– Так и было, – сказал он.

– Я знаю, что так и было, – Ксюша спустилась на одну ступеньку. – Только ты пропустил кусок. Между «они убежали через гаражи» и «собаку мне отдали». Ты про всё говорил подробно, а тут перескочил.

Саня открыл рот.

– Да там неинтересно, Ксюх, – сказал он. – Постояли, поговорили, я попросил, они отдали. Скучное всё.

– Скучное, – повторила Ксюша.

– Ну да, – сказал Саня.

Ксюша молчала какое-то время.

– Я пропуск слышу, Саня, – сказала она. – Я целый день сидела и слушала твоё молчание в телефоне. Так что не надо мне про скучное.

Она поправила кофту на плечах.

– Не хочешь, не говори, – сказала она. – Это твоё дело. Я сама спрашивать не буду.

И развернулась к двери.

Саня стоял внизу, у крыльца, с поводком в левой руке.

Правая была в кармане куртки, где во внутреннем шве, лежал маленький свёрток из лавки, который он таскал с собой вторые сутки. Пальцы сжались на нём.

Он открыл рот.

– Ксюх, – сказал он.

– Что? – спросила она.

Она остановилась в дверях, спиной, положив ладонь на косяк.

Саня посмотрел на её спину, на дверь, на собственный кулак в кармане.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной, – ответила она.

Дверь закрылась.

Глава 8

Я стоял в тамбуре с бумагами в руках и придержал эту дверь, потому что Ксюша чуть не снесла меня ею с крыльца.

– Ой. Извините, – сказала Ксюша.

– Ничего, – ответил я.

Она прошла мимо, и я вышел на крыльцо.

Финал разговора я слышал целиком, потому что вышел в тамбур с папкой ровно на середине. Уходить обратно было поздно, а выходить во двор, значило прервать.

Саня стоял внизу и на моё появление даже не удивился.

Кувалда посмотрел на меня, тяжело вздохнул и лёг на асфальт, вытянув больную лапу.

– Он лапу поставил, – сказал Саня. – Четыре шага. Полная опора, я смотрел.

– Хорошо, – кивнул я. – Значит, отёк ушёл. Завтра увеличим прогулку до семи минут, но бегать всё равно нельзя.

– Понял, – сказал Саня.

Я спустился и встал рядом.

– Теперь про долг, – сказал я.

Саня дёрнулся.

– Не начинай, – сказал я раньше него. – Я сейчас скажу, а ты слушай. Бойцовых псов на промзоне никто никому не отдаёт просто так, даже покалеченных. Их забивают или продают, а постороннему человеку в руки с цепью не вручают. Тебе вручили.

Он молчал.

– Дальше, – продолжил я. – На стрелке сорвался банк. Те, кто ставил, убежали. Значит, разница осталась висеть, а висеть ей больше не на ком, потому что из всех, кто пришёл с той стороны, на площадке остался ровно один человек, – я посмотрел на него. – Двенадцать часов, Саня. Из них полтора часа между гаражами и клиникой, о которых ты никому не рассказал. Что ты им подписал?

– Ничего я не подписывал, – Саня ковырнул асфальт носком кроссовка. – У них не подписывают. У них тетрадка.

И дальше он всё выложил.

Бытовку с обогревателем на одной спирали. Человека лет сорока с обычным лицом и тетрадью в клетку. Как ему объяснили расклад по столбикам, спокойно, без угроз. Сумму. Рассрочку с первым платежом через две недели. Как он попросил собаку и как ему её отдали за ноль, потому что дохлятина.

И последнюю фразу, сказанную на прощание.

– «Платишь по графику, живёшь спокойно», – повторил Саня. – И это. «Я знаю, где ты работаешь».

Я стоял и считал деньги. Конверт Дронова Люба оприходовала в кассу как оплату консультации сторонней организации, и из него уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. Трогать эти деньги нельзя, любой расход из кассы попадает в книгу, ее через месяц придёт смотреть Комарова, и объяснять ей строку на такую сумму я никак не смогу.

Значит, свои.

У меня оставалось отложенное с частных вызовов, и после этого разговора оно должно было закончиться.

– Сумму назови ещё раз, – попросил я.

Он назвал.

– Хорошо, – сказал я. – Слушай решение. Долг закрывается одним платежом, целиком, в ближайшие дни. Не в рассрочку.

– Мих… – сказал он.

– Помолчи, – перебил его я. – Рассрочка означает, что человек с тетрадкой полгода помнит адрес клиники и имеет повод приходить. Мне не нужен повод, мне нужно, чтобы этот адрес у него из головы вылетел. Закрытый долг забывается быстро. Открытый висит годами и всё это время работает поводом.

Саня переступил с ноги на ногу.

– Плачу я, – сказал я. – Лично я, из своих, мимо клиники и мимо кассы. В бухгалтерию это не пойдёт и в книге не появится. Ты отдаёшь мне частями из зарплаты, сколько сможешь, я буду сам записывать, и это между нами двоими.

– Да я… – не успел договорить Саня.

– И условие, – сказал я. – Если к тебе на улице подойдёт кто-нибудь из них, хоть один раз, хоть просто поздороваться, – ты говоришь мне в тот же день. Не через неделю, не после того, как разберёшься сам. В тот же день. Понял?

– Понял, – сказал Саня. – Мих, слушай. Я ж не для того рассказывал, чтоб ты…

– Я знаю, для чего ты говорил, – сказал я. – Ты вообще рассказывать не собирался.

Он засопел.

– Они бы его там бросили, – сказал он наконец, глядя на лежащего Кувалду. – Утром бы утилизировали, так и сказали. А я… ну не мог я, Мих. Он же живой.

– Знаю, – сказал я.

Мы постояли молча.

– А кому ты… – Саня замялся. – Ну, расскажешь?

– Никому, – сказал я.

– А Ксюхе? – спросил Саня.

– Ксюша при этом разговоре не была, – сказал я. – Но она умная и она уже всё поняла, кроме подробностей. Их от меня она не получит.

Он кивнул.

– Веди зверя в тепло, – сказал я. – Холодно, а у него сустав.

Олеся приехала в восьмом часу с двумя пакетами контейнеров.

В холле немедленно запахло домом. Гречка с мясом и какая-то запеканка, всё это в контейнерах с крышками разного цвета, потому что подбирать их одинаковыми у нас никогда не получалось.

– Ешьте, – велела она, расставляя на стойке. – Все ешьте. Я знаю, что вы тут с утра голодные.

Спорить с ней в такие моменты бесполезно, поэтому мы ели.

– Марина настил приняла, – сообщила Олеся, разливая чай. – Вчера вечером ходила, топала по нему каблуком по всей длине, я думала, доски проломит.

– И как? – спросил я.

– «Нормально сделано, пусть работает». Это высшая похвала, – сказала Олеся. – Она так про своего повара за четыре года один раз сказала.

Саня выпрямился над контейнером.

– Правда? – спросил он.

– Правда. Придралась только к одному, – Олеся сделала паузу. – К порогу. Он у тебя вышел на два сантиметра выше пола, и она сказала, что за такой порог официантка с подносом зацепится один раз, а потом счёт за посуду тебе выставят.

– Она права, – сказал Саня, помрачнев. – Я его завтра сниму и переберу.

– Она так и знала, что ты это скажешь, – ответила Олеся. – Просила передать, чтобы приходил в среду, у неё как раз тихий день.

Про лежанку с золотой вышивкой Олеся не сказала ни слова, потому что та лежала в новой пет-зоне на почётном месте, и половина завсегдатаев уже успела поспорить у стойки, правильно ли на ней написано.

Вечерняя работа шла вокруг нас.

Смолина набирала шприц для Киселя, второй заход по схеме. Денисов менял повязку Дизелю в палате, и оттуда доносилось глухое ворчание, потому что пёс с самого поступления рычал на всех, кто к нему подходил с бинтом.

– Кирилл, дай сюда, – сказала Смолина, проходя мимо с лотком.

Ворчание прекратилось.

Через открытую дверь я увидел, как шестьдесят килограммов боевой собаки укладывает морду на кушетку и подаёт ей переднюю лапу добровольно, сам, без всякой просьбы.

– Он вас боится, что ли? – спросил Денисов.

– Он у меня дома жил, – сказала Смолина. – Он знает, что торговаться со мной бесполезно.

Из угла холла выбрался Рогалик.

Грелень выкатился на середину, остановился и повёл головой из стороны в сторону, как поворачивают антенну. Постоял. Потом двинулся прямиком через весь холл к столу, за которым Денисов, вернувшись из палаты, разложил перед собой распечатку сроков ответа на запросы Комаровой и зубрил их вслух, водя пальцем.

Рогалик дошёл до его ботинок и лёг на них сверху.

Всем весом, поперёк обеих, придавив к полу и включив урчание на средних оборотах.

– Это что? – спросил Денисов.

– Это диагноз, – сказал я.

– Я не напряжён, – ответил он.

– Кирилл, у тебя третий срок подряд читается вслух, – сказал я. – На «десять рабочих дней» ты повысил голос.

Денисов посмотрел вниз, на меховой батон, лежащий на его ботинках. Попробовал подвинуть ногу. Батон переехал вместе с ногой и лёг обратно.

– Ладно, – сказал Денисов и вернулся к распечатке, продолжая читать вслух, только тише.

Телефон зазвонил в половине девятого.

Номер был незнакомый, городской.

– Михаил Алексеевич? – сказал в трубке знакомый голос, и заикание в нём слышалось отчётливо. – Это Г-гадицкий. Вениамин. Простите ради бога, что так поздно, я знаю, что поздно, но Владимир Константинович велел позвонить лично и я не мог раньше, у нас вечерние замеры…

– Веня. Спокойно, – сказал я. – Что с пациенткой?

– Всё хорошо! – выпалил он. – Показатели ровные весь день, температура норма, оба доступа сухие. Ела сама, дважды, второй раз с руки Владимира Константиновича. По петле изменений нет.

– Дренаж? – спросил я.

– Владимир Константинович снял в шесть вечера, – сказал он. – Сказал, вы разрешили, если отделяемого не будет.

– Правильно сделал, – сказал я.

– И ещё, – Веня набрал воздуха. – Он просил напомнить, завтра в десять.

– Буду, – сказал я.

– Я записал в ленту, что напомнил, – сообщил Веня. – Он велел записать, что напомнил, потому что вы вчера уехали и он не был уверен…

– Веня, – сказал я.

– Да? – ответил он.

– Спасибо, что позвонил, – сказал я.

В трубке помолчали.

– Да не за что, – сказал Веня и отключился.

Смолина ушла в начале десятого, поставив Киселю второй заход и записав время в карту. Денисов собрал распечатку со сроками, сложил её в папку и забрал с собой, потому что собирался дописывать ответ дома.

– Первый вариант привезу к обеду, – сказал он от двери. – Если ночью что, звоните, я на телефоне.

Я доел, отодвинул контейнер и объявил решение, которое принял ещё в смотровой, над картой.

– Я ночую здесь, – заявил я.

Олеся посмотрела на меня и ничего не сказала. Она давно научилась различать, когда я говорю «останусь на пару часов» и когда объявляю.

– Если это повторится, – начал я, – то хочу видеть, как. Своими глазами, с первой секунды: как зверь встаёт с места и что он при этом делает.

– Я с тобой, шеф, – сказал Саня.

– Я его не оставлю, – сказала Ксюша.

Они посмотрели друг на друга через стойку, и оба одинаково быстро отвели глаза.

Олеся собрала пустые контейнеры в пакет.

Уходя, она задержалась у двери и оглянулась на Саню, который в этот момент прилаживал вторую подушку на диван в холле. Взгляд у неё был тёплый и всё понимающий, и я, честно говоря, не знаю, что именно ей успела сказать Ксюша и в каких выражениях, но, судя по этому взгляду, сказано было достаточно, чтобы Олеся считала Саню пострадавшим за хорошее дело.

– Не геройствуйте тут, – сказала она мне на прощание.

Стационар мы заперли в половине одиннадцатого.

Нюша получила два яблока авансом, кроме того возмутилась, что подстилку ей перенесли из студии в общий угол, и через десять минут заснула. Кисель спал в коробке. Кувалда лёг в дальнем углу и вытянул лапу, а Пуховик лёг в двух метрах от него, мордой к двери.

Паскаль переехал в холл и устроился на верхней полке у стойки, откуда долго и обиженно комментировал переселение, пока Ксюша не принесла ему грелку.

Ключ Ксюша убрала в карман халата и застегнула карман на пуговицу.

Верхний свет мы погасили в одиннадцать.

* * *

В холле горела одна лампа, дежурная, над стойкой.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода так, чтобы его было видно от дивана, и из коридора старого крыла, и от двери в новое. Место ему указали, и он на нём сидел.

Спать он не собирался.

Комендант работал. Он считал вдохи спящего на диване Александра. Двенадцать в минуту, ровно, с небольшой задержкой на выдохе, как у всех, кто засыпает вымотанным.

Слушал ординаторскую. Там, за открытой дверью, спал главный врач, и дыхание у него было реже. В час ночи он перевернулся на другой бок и не проснулся.

Затем проверил верхнюю полку у стойки. Хамелеон лежал на грелке, свесив хвост, и дышал ровно.

Проверил стационар. Из-за запертой двери шло сопение свиньи, собаки и ровное дыхание барса, который спал так, как спят часовые, тремя четвертями.

Сосчитал часы. Час двадцать. Час сорок. Два ноль пять.

К двум часам ночи Феликс поймал себя на том, что уже трижды за смену проверил, крепко ли держится ключ в кармане халата, висящего на вешалке в двух метрах от стойки.

Ключ был не тот. Ключ от стационара Ксения унесла с собой. На вешалке висел запасной от служебного входа.

Феликс отвернулся от вешалки и стал смотреть в противоположную стену.

В два часа семнадцать минут у стойки раздался шорох.

Комендант развернул голову.

Шорох повторился, коготки по дереву, мягкий стук об пол, шелест по линолеуму. Хамелеон сошёл с грелки, спустился по ножке стойки и вышел на освещённую полосу пола.

Он не маскировался. Он шёл ядовито-зелёным пятном по серому линолеуму, ярче, чем когда бы то ни было за всё время, что Феликс его знал, и оттенка вовсе не менял.

Гребень лежал ровно. Хвост не сворачивался. Глаза, которые у него обычно вертятся независимо и без остановки, смотрели вперёд оба сразу.

Шаг был ровный.

Хамелеон шёл через холл к двери служебного входа, по прямой, наискось через всё помещение, и на пути у него стояла ножка стола, которую он обошёл и вернулся на ту же линию.

– Единица Хамелеон, – позвал Феликс.

Шёпотом, но жёстко.

– Стой, – сказал Феликс. – Отвечай по форме.

Паскаль шёл.

Он не повернул головы, не дрогнул хвостом и не сменил темпа. Он дошёл до двери служебного входа, упёрся носом в нижний край и начал перебирать лапами на месте, скребя коготками по линолеуму, ровно с тем же усилием, с каким шёл.

Скрип. Скрип.

Феликс расправил когти на спинке стула.

Он мог сбить его с ног одним заходом. Прижать к полу, накрыть крыльями и держать сколько понадобится, потому что сова против хамелеона, это даже не драка, это операция на две секунды.

Затем вспомнил, чем в этом доме заканчивались его самостоятельные решения, как вчера доложил на утренней поверке об отсутствии единицы, потому что ночного обхода не проводил.

Комендант снялся со спинки стула бесшумно, в два взмаха пересёк холл, влетел в открытую дверь ординаторской и приземлился спящему человеку на грудь.

– Тревога, – закричал Феликс. – Зафиксирован эпизод номер два.

* * *

Проснулся я от веса на грудной клетке и от слова «тревога».

– Где? – спросил я.

– Служебный вход, – ответил Феликс. – Единица Хамелеон, состояние аналогичное вчерашнему у единицы Свинья. На команды не реагирует.

Я скинул плед и поторопился к двери.

Паскаль стоял, упёршись носом в нижний край двери, и перебирал лапами. Коготки скребли по линолеуму с сухим отчётливым звуком, одинаковым по частоте, без ускорений и пауз.

Я присел на корточки сбоку от него, не заслоняя дверь.

– Паскаль, – позвал я.

Ничего.

Я протянул руку и положил ладонь ему на спину. Тело было тёплое, мышцы работали, дыхание частое, ровное. Я подвинул его на пять сантиметров вбок.

Он вернулся на прежнее место и продолжил.

С дивана вскочил Саня, натягивая футболку. Следом из старого крыла появилась Ксюша, в халате поверх домашнего, с ключом от стационара в руке.

– Он что… – начала Ксюша.

– Тише, – сказал я.

Я смотрел на этот скрежет и думал.

Мы можем его сейчас запереть. Взять на руки, унести в стационар, посадить в переноску и держать до утра, а он будет перебирать лапами в переноске, пока не сотрёт когти.

К утру он придёт в себя, скажет «а где это я», и мы будем знать ровно столько же, сколько знаем сейчас, то есть ничего.

За неделю у нас два эпизода. Оба мы наблюдали в конце, когда всё уже произошло.

Я встал и снял с крючка ключ.

– Михаил Алексеевич, – сказала Ксюша. – Вы что делаете?

– Открываю дверь, – сказал я.

– Кирилл сказал, что нам нельзя… – она сглотнула. – Ночью, по городу. Если нас увидят с барсом и с ним, если кто-нибудь вызовет…

– Кирилл прав по всем пунктам, – сказал я. – И риск я понимаю лучше вас двоих, потому что вчера сам его объяснял.

Ключ вошёл в замок.

– Но если мы его сейчас остановим, мы останемся полуслепыми, – сказал я. – У нас будет два эпизода, мало наблюдений и вопрос «что дальше». А если пойдём, у нас будет точный маршрут. Который повторили двое. Будем уверены, что Нюша шла не хаотично.

– А если он идёт туда же, куда Нюша? – спросила Ксюша.

– Значит, узнаем точку наверняка, – я повернул ключ. – Одевайтесь. Куртки и заряженные телефоны. Саня, поводок и переноску не берём, берём полотенце.

– Зачем полотенце? – спросил Саня.

– Чтобы завернуть, когда очнётся, – сказал я.

Часы над стойкой показывали двадцать минут третьего.

В десять утра меня ждали в закрытом крыле, у пациентки, у которой шли третьи сутки после каскада, и человек, который отпустил меня вчера одним кивком, ни о чём не спросив. Через семь часов мне предстояло встать к её боксу и работать целиком. Вполсилы Дронов увидит с первого движения, он это уже показал.

Я повесил это на себя вместе с курткой и открыл дверь наружу.

Паскаль перешагнул порог, спустился со ступеньки и пошёл через двор ровным шагом, ядовито-зелёный на сером асфальте, ни на градус не меняя оттенка.

Пуховик догнал нас у выхода со двора.

Как он вышел из запертого стационара, я спросил у Ксюши позже, и ответ был простой, она сама отперла ему дверь, потому что барс сидел перед ней и ждал.

Дальше барс сделал то, чего я ему не приказывал.

Он обогнал хамелеона, пошёл рядом и прижался к нему боком, вплотную, подстроив шаг. Ровно между Паскалем и краем тротуара. На первом же бордюре стало ясно зачем, хамелеон шёл, не разбирая дороги, и уткнулся бы в камень, а барс, чуть довернув корпусом, вывел его на пандус.

Живой щит от углов и ям.

Так мы и пошли.

Впереди ярко-зелёное пятно. Вплотную к нему снежный барс четвёртого уровня, светлый в темноте, как фонарь. Дальше я, за мной Саня с полотенцем через плечо и Ксюша с телефоном в руке.

Ночной Петербург в третьем часу.

Улица была пустая, но пустая по-городскому, где-то ехала машина, у перекрёстка стояло такси с включёнными габаритами, в окне на втором этаже горел свет и виднелся человек с чайником.

Я шёл и думал о том, что прячу нелегалов.

Прячу сову, которая не разговаривает при посторонних, и хамелеона, который умеет исчезать на любой поверхности. Вдобавок держу дракона за фальшстеной и слушаю, как он вздыхает.

И вот я иду по открытой улице ночного города с ярко-зелёным хамелеоном без чипа и со снежным барсом, и любой человек с телефоном в руках может снять это на видео.

Мы прошли квартал. Потом второй.

Паскаль шёл ровно, никуда не сворачивая, обходя препятствия по минимуму и возвращаясь на свою линию. На перекрёстке он вышел на проезжую часть, не глядя, Пуховик придержал его боком, а Саня встал посреди дороги с поднятой рукой, хотя машин не было.

На третьем квартале Ксюша резко остановилась.

Она смотрела в телефон, на карту, и лицо у неё в свете экрана было белое.

– Михаил Алексеевич, – сказала она.

– Что? – спросил я.

– Посмотрите, – она развернула телефон ко мне. – Мы идём не туда.

Я взял телефон.

На экране была карта с нашей синей точкой и с проложенным вручную следом, который она отмечала на ходу. Три квартала от клиники, забирая к северу.

Промзона с товарной веткой, куда шла Нюша, находилась у нас за спиной. Мы уходили от неё, и уходили уже минут двадцать.

Я поднял голову и огляделся.

Река была слева. Мост, который я знал по звуку трамвая, остался позади. Направление читалось однозначно, и оно не имело к утреннему маршруту никакого отношения.

– Ты права, – сказал я. – Район другой. Идём в противоположную сторону.

– Тогда что это значит? – голос у Ксюши поднялся. – Их зовут в разные места? Их зовут разные… разное? Что нам теперь делать?

Впереди, метрах в десяти, ярко-зелёное пятно шло по тротуару ровным шагом, прижавшись боком к снежному барсу.

– Идём за ним, – сказал я.