Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Капот сидел. Не идеально, с щелью в два пальца, из которой поднимался горячий воздух, но сидел. На ходу не откроется. По крайней мере, не должен.

Я выпрямился и посмотрел на свою работу.

Пикап со смятым передком, привязанным проволокой капотом, забрызганным кровью кузовом и пулемётом на вертлюге выглядел как экспонат из музея постапокалиптического искусства. В кабине на пассажирском сиденье, между канистрами с водой, сидел пятнадцатикилограммовый троодон и смотрел на меня через потрескавшееся лобовое стекло.

– Ева, – сказал я. – Сколько до «Востока-4»?

– Девять и три десятых километра. Стрелка температуры на приборке мигает. У тебя мало времени, Кучер.

– У меня его вообще нет, – я закинул все свои вещи и сел в кабину. Повернул ключ.

Шнурок сидеть спокойно не умел. Имя ему очень подходило в этом плане.

Пока я заводил двигатель, он успел соскользнуть с сиденья, забраться обратно, обнюхать канистры, попробовать на зуб ручку переключения передач и вцепиться когтями в дерматин пассажирского сиденья, оставив на нём четыре параллельные борозды.

После чего потянулся к моему рюкзаку с железами раптора.

– Не грызи казённое имущество, – сказал я, отдёргивая его морду от лямок, которые он начал сосредоточенно обгрызать. – Нам ещё это барахло сдавать.

Шнурок посмотрел на меня, наклонив голову набок. Мигнул третьим веком, полупрозрачной плёнкой, которая прошла по глазу слева направо и обратно, придав и без того инопланетной морде совсем уж потустороннее выражение. Потом снова вцепился в ручку.

Длинный, тощий, вертлявый. Шнурок и есть Шнурок.

Я тронулся с места. Левая рука на руле, пальцы перехватывают обод при каждом повороте, потому что с одной рукой рулить можно, но неудобно. На прямых участках ещё терпимо, а вот на поворотах приходилось перехватывать и доворачивать, перехватывать и доворачивать, и каждый такой манёвр стоил драгоценных секунд.

Правая рука, примотанная к туловищу, молчала. Мёртвая, бесчувственная. Но на краю сознания, где-то в области правого плеча, пульсировало странное ощущение, которое не было ни болью, ни покалыванием, а чем-то средним.

Фантомное эхо конечности, которая физически на месте, но нейрологически отсутствует. Тело помнило, что рука есть. Мозг настаивал, что она должна работать. А она просто висела мёртвым грузом, и этот разрыв между ожиданием и реальностью порождал тупую, ноющую тоску в плече.

– Поторопись, – голос Евы прозвучал с непривычной серьёзностью. – Закат через семь минут.

– Успеваем, – я посмотрел на небо через разбитое лобовое стекло. Солнце висело низко, но ещё достаточно высоко, чтобы джунгли по обеим сторонам просеки были залиты густым медовым светом. – Ещё светло.

– Тут не как дома, – сказала Ева. – Увидишь.

Просека шла относительно прямо, по вырубленному в джунглях коридору шириной метров в пять. Но вскоре мы выехали на основную дорогу. Тут уже было не до осторожности – так быстрее доберемся до цивилизации.

Грунтовка была разбита колёсами тяжёлой техники, колеи глубокие, заполненные рыжей жижей. Пикап качался на них, как лодка на волнах, и каждый провал отзывался лязгом в разбитой подвеске.

По обеим сторонам дороги стеной стояли деревья. Стволы, толщиной с гаражные ворота, уходили вверх и терялись в зелёной каше крон, из которой свисали лианы и гроздья чего-то, похожего на мох, только крупнее и мясистее. Между стволами стелился подлесок из папоротников, кустарника и какой-то ползучей растительности, которая затягивала всё, до чего могла дотянуться.

Мир за пределами просеки был густым, плотным и абсолютно непроницаемым для взгляда дальше десяти метров. Идеальное место для засады. Любой засады, хоть человеческой, хоть звериной.

Я старался не думать об этом и сосредоточиться на дороге.

Солнце коснулось верхушек деревьев. Я видел это краем глаза, через боковое окно, огромный оранжевый диск, проваливающийся за зубчатую линию крон. Красиво. На Земле такой закат длился бы ещё полчаса, растягиваясь в долгие сумерки, в которых можно гулять, фотографировать и пить вино на веранде.

Здесь всё произошло иначе.

Свет не потускнел. Он выключился.

Я не нашёл другого слова для этого. Одну минуту вокруг было светло, джунгли горели в закатных лучах, тени были длинными, но мягкими, и всё имело тот тёплый золотистый оттенок, который фотографы называют «золотым часом». А через минуту, буквально через шестьдесят секунд, стало темно.

Небо за это время прошло цветовую гамму, которая на Земле растянулась бы на час. Голубое стало фиолетовым, фиолетовое стало багровым, багровое стало чёрным. Тени не удлинялись, они просто прыгнули из длинных в бесконечные и слились с темнотой. Солнце не село, оно нырнуло, как камень в воду, и сверху за ним сомкнулась чернота.

Через пять минут после того, как Ева сказала «увидишь», вокруг было хоть глаз выколи.

– Охренеть, – сказал я. – Будто рубильник дёрнули.

– Атмосфера Терра-Прайм плотнее земной, – пояснила Ева. – Больше кислорода, больше взвешенных частиц, толще озоновый слой. Солнечный свет преломляется иначе. Сумерек здесь практически нет. День заканчивается, и через несколько минут наступает полная ночь.

– Могла бы предупредить заранее.

– Я предупредила. Ты сказал «успеваем».

Я включил фары. Вернее, фару. Левая работала, выбрасывая перед машиной конус мутного жёлтого света, который выхватывал из темноты кусок разбитой грунтовки и стену зелени по сторонам. Правая была разбита при ударе, от неё остался только пустой глазок с торчащими проводами.

Одноглазый пикап ковылял по ночным джунглям, освещая дорогу наполовину. Левая сторона была видна метров на двадцать вперёд, правая тонула в абсолютной черноте.

И в этой черноте начало происходить кое-что интересное.

Сначала загорелись грибы. На стволах деревьев, по обеим сторонам просеки, вспыхнули пятна холодного синего свечения. Крупные, размером с тарелку, расположенные кучками по три-четыре штуки, они светились ровным, немигающим светом, который придавал стволам вид фантастических колонн в каком-то подземном храме. Свечение было тусклым, но в полной темноте казалось ярким, почти электрическим.

Потом появились светлячки. Только «светлячки» было слишком нежным словом для того, что я увидел. «Светлища»! Из подлеска поднимались зелёные огоньки размером с кулак взрослого мужчины, мерцающие и пульсирующие в медленном ритме.

Так и хотелось крикнуть: «Вызывайте экзорциста!».

Они двигались плавно, хаотично, на разной высоте, от земли до крон, и их становилось всё больше, пока джунгли по обеим сторонам просеки не превратились в светящийся зелёно-синий коридор, похожий на декорацию к фильму, в котором бюджет на спецэффекты был больше, чем на сценарий.

Красиво. Зловеще. И совершенно непригодно для ориентации на дороге.

Я сбросил скорость. Видимость была паршивой даже с фарой, а без неё стала бы нулевой. Дорога, и без того разбитая, в темноте превратилась в полосу препятствий. Колеи, камни, корни деревьев, переползающие через грунтовку, и ямы, заполненные водой, которые в свете фары казались просто лужами, а на деле оказывались провалами по колено.

Машину трясло. Одной рукой держать руль на ухабах было мучением. Каждый удар подвески отзывался рывком в запястье, руль вырывался, пикап швыряло из стороны в сторону, и мне приходилось бороться с ним, перехватывая обод и доворачивая, перехватывая и доворачивая.

– Еду наощупь, – пробормотал я, объезжая очередной корень, торчащий из грунтовки горбом. – Навигатор у меня теперь в заднице.

Шнурок вёл себя странно.

Он перестал ёрзать и грызть салон. Встал на сиденье задними лапами, передние поставил на приборку, вытянул шею к лобовому стеклу. Ну, штурман, еп твою мать. Ни дать, ни взять.

Хотя видел-то он явно лучше меня. Научить бы его говорить – дорогу бы показы… Рассказывал! Конечно, рассказывал.

Ночной воздух, горячий и влажный, бил в кабину, принося запахи гниющей листвы, мускуса и чего-то цветочного, тошнотворно сладкого.

Шнурок смотрел в темноту. Туда, куда не доставал свет фары. В правую слепую зону, где джунгли были просто чёрной стеной.

И шипел.

Тихое горловое шипение, непрерывное, вибрирующее. Мелкие перья на его загривке, которые я раньше принимал за чешую, поднялись дыбом, образовав тёмный гребень вдоль хребта. Хвост напрягся, застыл горизонтально. Всё тело превратилось в натянутую струну, направленную в одну точку.

Он что-то видел. Или чуял. Что-то, чего не видел и не чуял я.

– Что там? – спросил я вполголоса, будто он мог ответить. – Апексы? Или яма?

Шнурок не ответил. Продолжал шипеть, не отрывая взгляда от темноты.

– Ева?

– Сенсоры «Трактора» фиксируют множественные тепловые сигнатуры в радиусе ста метров, – ответила она. – Лес ночью живой, Кучер. Всё, что спало днём, проснулось. Конкретную угрозу не идентифицирую, но рекомендую не останавливаться.

Не собирался.

Стрелка температуры подрагивала у красной зоны. Мотор тарахтел неровно, с перебоями, и в его голосе появилась новая нота, тонкий свистящий призвук, который говорил о перегреве. Вода в системе заканчивалась.

У меня оставалась одна канистра в кабине и ещё одна на полу под ногами Шнурка, который периодически наступал на неё лапой и с недоумением отдёргивал.

Километры ползли. Три. Четыре. Пять. Спидометр показывал двадцать, иногда пятнадцать, на особо разбитых участках десять. Я считал в уме: пять километров за пятнадцать минут, ещё столько же осталось, итого ещё пятнадцать минут. Мотор выдержит. Должен выдержать.

Восьмой километр.

В свете единственной фары что-то блеснуло впереди. Я прищурился, пытаясь разобрать. Что-то поперёк дороги. Большое, горизонтальное, перегораживающее просеку от края до края.

Дерево?

Я начал тормозить, и в этот момент увидел что-то блестящее

Это не природа. Это люди.

Мысль не успела оформиться до конца.

Вспышка.

Слева и справа от дороги одновременно ударили прожектора. Мощные, направленные, бьющие через кусты и стволы деревьев прямо в лобовое, которого не было, прямо мне в глаза. Белый свет заполнил кабину, выжигая всё, ослепляя мгновенно и полностью. Я зажмурился, но было поздно, на сетчатке уже горели зелёные пятна.

Левая нога ударила по тормозу. Чистый армейский рефлекс, который сработал раньше любой мысли. Колёса заблокировались, машину понесло юзом по грязи, кузов повело вправо, и я почувствовал, как задние колёса теряют сцепление и пикап начинает разворачиваться боком.

Очередь.

Короткая, на три-четыре патрона. Звук сухой, резкий, отчётливый, калибр мелкий, автоматный, пятёрка или семёрка. Пули ударили в капот, и я услышал частый металлический стук, как будто кто-то быстро простучал по жестянке костяшками пальцев. Искры брызнули в темноте, высвечивая дырки в капоте.

Вторая очередь. Длиннее. Пули прошли по остаткам лобового стекла, и то, что ещё держалось в рамке, рассыпалось в мелкую крошку. Стеклянная пыль осыпалась в кабину, забила глаза, забилась в рот, захрустела на зубах.

Шнурок взвизгнул, высоким пронзительным криком, от которого заложило уши. И тут же слетел вниз, под сиденье. Это он молодец. Сразу в укрытие.

Я пригнулся, вжавшись в руль, левой рукой накрывая Шнурка и прижимая его к сиденью. Осколки стекла сыпались на спину, на шею, на руку. Пули свистели над головой, вгрызаясь в заднюю стенку кабины, и каждый удар ощущался через металл как короткий тупой толчок.

Пароль здесь не спрашивают я так понимаю.

Глава 10

Тишина наступила так же внезапно, как и стрельба. Будто кто-то повернул рубильник, вырубив звук.

Последняя гильза звякнула о что-то твёрдое далеко слева, и всё замерло. Только мотор постукивал, остывая, да из-под капота с тихим шипением выходил пар из пробитого радиатора. Снова пробитого. Второй раз за день. Кто-то явно не хотел, чтобы эта машина куда-то доехала.

Я лежал, вжавшись лицом в рулевую колонку, и дышал ртом. Мелкое стеклянное крошево хрустело между зубами, забивало ноздри, кололо кожу шеи. Шнурок дрожал у меня под рукой, прижатый к полу, маленькое горячее тело вибрировало с частотой отбойного молотка.

Прожектора не гасли. Белый свет заливал кабину, превращая её в операционную, в которой пациентом был я.

И тут услышал мегафон. Голос ударил по ушам, металлический, искажённый дешёвой электроникой до нечеловеческого тембра:

– Водитель! Заглушить мотор! Ключи на панель! Руки за голову! Выходить медленно!

Я бы с удовольствием.

Мотор, правда, заглушил себя сам, примерно в тот момент, когда пуля прошла через капот и разнесла что-то важное. Ключи торчали в замке зажигания, потому что я их оттуда не вынимал. А вот с руками за голову возникала техническая сложность.

Я осторожно приподнялся.

Тёмные пятна плавали перед глазами, размывая контуры, но сквозь них я различил контуры шлагбаума, бетонные блоки, накрытые маскировочной сетью, и силуэты за мешками с песком. КПП. Полноценный, оборудованный, с сектором обстрела и прожекторными вышками.

Не бандитский блокпост. Военная работа.

Восток-4. Я доехал. Вернее, почти доехал.

– Рука повреждена! – крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Правая примотана к корпусу, не работает! Выхожу с одной поднятой!

Пауза. Мегафон щёлкнул:

– Выходить! Медленно!

Я наклонился к Шнурку. Он лежал под сиденьем, свернувшись в тугой дрожащий клубок, глаза блестели в свете прожекторов двумя жёлтыми монетами.

– Беги, дурак, – прошептал я. – Через правую дверь, в кусты, и не оглядывайся. Ну!

Шнурок не двинулся. Только прижался сильнее к полу и заскулил, тонко, по-щенячьи. Что ж. Значит, идём вместе.

Я толкнул левую дверь плечом. Петли заскрипели, дверь отошла нехотя, провисла на одном шарнире. Кабина пикапа сидела высоко, и я не столько вышел, сколько вывалился наружу, цепляясь левой рукой за дверной проём и пытаясь хоть как-то контролировать падение.

Не получилось. Ноги ударились о подножку, соскользнули, и я приземлился на колени в жидкую, холодную, воняющую соляркой грязь.

Левая рука поднялась вверх, раскрытой ладонью к свету. Вот он я. Безоружный, однорукий, в грязи по пояс. Картинка для вербовочного плаката.

Они подошли быстро. Двое. Тяжёлые ботинки чавкали по раскисшей земле, луч нашлемного фонаря ударил мне в лицо. Я зажмурился, но успел увидеть главное. Армейская экипировка, усиленные нагрудные пластины, короткоствольные автоматы на трёхточечных ремнях. Не экзоскелеты, но близко. Серьёзные ребята.

Удар пришёлся под колено. Левое. Жёсткий, точный, поставленный. Нога подломилась, и я ткнулся лицом в грязь. Рот, нос, глаза залило мгновенно. Колено вдавилось мне между лопаток, тяжёлое, в полцентнера снаряжения, и прижало к земле так, что из лёгких выдавило весь воздух. Левую руку перехватили, завернули за спину, запястье выкрутили до хруста. Наручник защёлкнулся на кости, холодный, знакомый.

Профессионально. Быстро, грамотно, без лишних слов. Я оценил как специалист.

– Кучер, ты в порядке? – голос Евы звучал глухо, будто из-под воды.

– Ну, если не считать того, что я лежу мордой в грязи, с вывернутой рукой и коленом на позвоночнике, то в полном, – мысленно отозвался я.

В кабине зашипело. Громко, с яростью, с тем самым дребезжащим обертоном, от которого у людей срабатывает древний инстинкт убраться подальше. Шнурок.

– Там тварь! Контакт! – увидел его один из бойцов.

Колено на моей спине дёрнулось, давление ослабло на секунду. Я услышал, как щёлкнул предохранитель. Потом второй.

Неопасных динозавров уничтожать было нельзя. Но поди докажи, что он на тебя не кинулся. Тут все свои – они подтвердят.

Так что пришлось импровизировать.

– Не стрелять! – заорал я в грязь, отплёвываясь от земли. – Это образец! Живой образец для лаборатории! Он денег стоит!

Тишина. Короткая, в три удара сердца.

– Какой ещё образец? – спросил тот, что держал ногу на моей спине.

– Троодон. Детёныш. Ручной. Стоит, как ваша годовая зарплата, если сдать яйцеголовым целым, – объяснил я.

Магическое слово «стоит» подействовало лучше любого приказа. Стволы не опустились, но пальцы отошли со спусковых крючков.

На Терра-Прайм все знали арифметику. Штраф за уничтожение научного образца мог обнулить контрактный бонус. А контрактный бонус был одной из причин, по которой люди торчали на этой планете.

Один из солдат побежал к будке КПП, широко загребая ногами по грязи. Вернулся через минуту с длинным шестом, на конце которого болталась проволочная петля. Стандартная удавка для отлова мелкой фауны. Гуманное средство. На бумаге.

Солдат полез в кабину. Шнурок заверещал. Высокий, пронзительный визг, от которого заныли даже мои синтетические зубы. Послышалась возня, стук, ругань. Потом визг перешёл в утробное рычание. Потом в хрип.

Его вытащили. Петля затянулась на тонкой шее, и Шнурок повис на шесте, как упирающийся щенок на поводке. Лапы скребли воздух, зубы клацали, хвост бил из стороны в сторону. Маленький, яростный и совершенно бесполезный в своей ярости.

Его повели в одну сторону. Меня потащили в другую. Я успел повернуть голову и увидеть, как он бьётся в петле, как его уносят в темноту за бетонными блоками, и что-то такое сжалось у меня в груди, чего я не ожидал. Он ведь мог убежать. Мог выскочить в правую дверь и раствориться в джунглях, откуда пришёл. Но не побежал.

Дурак, блин.

Меня поставили на колени перед КПП. Грязь хлюпнула, просачиваясь сквозь ткань штанов, холодная, с примесью глины и машинного масла по ощущениям. Два ствола смотрели мне в затылок, я чувствовал их, как два холодных пальца на коже, даже не видя.

Обыск был быстрым и небрежным. Руки в перчатках шарили по телу, дёргая за ремни, расстёгивая, срывая. Разгрузку сдёрнули через голову, чуть не выломав шею. «Грач» вытащили из кобуры. Нож срезали вместе с ножнами. Трофейный пистолет из-за пояса достали с таким видом, будто я прятал гранату.

Потом взялись за рюкзак.

Я напрягся. Ни лицом, ни телом. Внутренне. Там, где холодная арифметика, которая работает быстрее любой эмоции. Двенадцать ампул «Берсерка» промышленной чистоты и пакет с железами раптора. Если откроют и поймут, что это, разговор пойдёт совсем по-другому. Не как с заблудившимся контрактником, а как с наркокурьером.

Солдат швырнул рюкзак в кучу к разгрузке и остальному барахлу. Не открыл. Либо было лень, либо протокол требовал сначала идентификации. Я очень надеялся на второе. Лень имеет привычку заканчиваться в самый неподходящий момент.

– Ева, – мысленно позвал я. – Ты на связи?

– Я всегда на связи, Кучер. Хотя, учитывая частоту, с которой ты попадаешь в неприятности, я начинаю задумываться о профессиональном выгорании.

– Что фиксируешь?

– Периметр базы «Восток-4». Охранный контур класса «Б», сканеры биосигнатур, подавление беспилотников. Мы внутри зоны покрытия стационарной сети. Я получила доступ к локальному навигационному узлу.

– Хорошие новости?

– Ты жив.

– А плохие?

– Всё остальное.

Подошёл офицер. Лейтенант.

Я определил звание по привычке, считав нашивки периферийным зрением, пока он ещё был в пяти шагах. Молодой, лет тридцати по земным меркам, хотя здесь это ничего не значило.

Лицо усталое, злое, с тем характерным выражением человека, которого подняли среди ночи ради очередного идиота на расстрелянном пикапе. Под глазами тени, скулы заострились от недосыпа, губы сжаты в тонкую линию, за которой пряталось раздражение. В руках он держал планшет в армейском противоударном чехле.

Он остановился передо мной, посмотрел сверху вниз. Я посмотрел снизу вверх. Нормальная расстановка. Привычная.

– Сканирование, – бросил он солдатам.

Мне в лицо ударил тонкий голубоватый луч. Сетчатка. Я моргнул, но не отвернулся. Потом лейтенант зашёл за спину, и я почувствовал, как к затылку прижалось что-то холодное и плоское.

Датчик нейрочипа. Лёгкая вибрация прошла от основания черепа вверх, через темя, отозвалась зудом за глазами. Стандартная процедура биометрической идентификации аватара. Серийный номер, нейроматрица оператора, дата загрузки, статус контракта. Вся жизнь в одном коде на затылке.

Лейтенант вернулся в поле зрения. Смотрел на экран планшета. Лицо его менялось медленно. Усталое раздражение сначала сменилось недоумением, потом хмуростью, потом чем-то похожим на злость, но другого сорта. Злостью человека, который не понимает, что видит.

Он ударил ладонью по планшету. Не сильно, привычным жестом, каким бьют по барахлящей технике. Снова поднёс датчик к моему затылку. Снова вибрация. Снова экран.

– Что за херня… – пробормотал он. Потом громче, в рацию на плече: – База, дайте подтверждение по Ай-Ди 89−44-Корсак.

Рация зашипела. Пауза была длинной, секунд десять. Потом женский голос, ровный, дежурный:

– Корсак Р. А., аватар серии «Трактор», инженерная модификация. Заявлен на загрузку четырнадцатого числа. Статус: не переместился. В системе числится как нераспределённый актив.

Лейтенант посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Между нами повисло то неловкое молчание, которое бывает, когда действительность не желает соответствовать документации.

– Ты кто такой, мужик? – спросил он медленно, будто подбирая слова. – Зомби? Или хакнул чип мертвеца?

– Я Роман Корсак, – сказал я. – Живой. Ваша база врёт. Я очнулся в лесу, в разбитой капсуле, без связи и снаряжения. И без малейшего представления о том, почему ваш компьютер считает, что меня не существует.

Он молчал, разглядывая меня. Оценивал. Не верил, но и отмахнуться не мог. Биометрия совпала, иначе планшет не выдал бы имя.

Но не совпадал статус. А это уже не его уровень ответственности.

– Товарищ лейтенант, – подал голос один из солдат, тот, что стоял справа. Молодой, голос чуть ломкий, с тем услужливым энтузиазмом, который бывает у людей, знающих что-то, чего не знает начальство. – Так это ж тот инженерный авик. Тот глюкнутый. С седьмой партии. Мы его списали пару недель назад. Ну может три.

Лейтенант повернулся к нему:

– И ты это только сейчас вспомнил?

– Так точно.

– Замечательно.

Лейтенант убрал планшет. На лице проступило то выражение, которое я хорошо знал по тридцати годам армейской службы. Выражение человека, который решил не думать. Думать будет кто-нибудь с большим количеством звёзд на погонах и меньшим количеством здравого смысла.

– В обезьянник, – сказал он. – До выяснения. Зверя в клетку, в тех-зону. Пусть яйцеголовые завтра разбираются.

– Мои вещи… – начал я.

– Будут на складе. Всё по описи, – он уже отвернулся, потерял ко мне интерес. – Двигай.

Меня подняли за шиворот, развернули к воротам. Я шёл, не сопротивляясь, потому что сопротивляться было нечему. Формально всё правильно.

Неидентифицированный аватар на расстрелянной машине, ночью, без документов, с мёртвой рукой и диким троодоном в кабине. Я бы на месте лейтенанта тоже посадил себя в обезьянник. И думать бы не стал.

За спиной раздался визг. Тонкий, протяжный, сходящий на хрип. Шнурок. Я обернулся через плечо, насколько позволяли руки конвоиров. Увидел, как его ведут, связанного, покачивающегося на шесте, в противоположную сторону, за ряд сборных контейнеров с маркировкой «ТЗ-04». Техническая зона.

Я отвернулся и пошёл дальше.

Обезьянник оказался именно тем, чем я ожидал его увидеть.

Бетонная коробка метров пять на четыре, с потолком, до которого можно дотянуться рукой. Одна лампочка, вкрученная в жестяной плафон за решёткой, давала тусклый желтоватый свет, в котором всё выглядело одинаково больным.

Стены были покрыты какой-то серой штукатуркой, влажной даже на взгляд, с разводами, природу которых я предпочёл не исследовать. Три двухъярусные нары из стальных труб, привинченные к полу и стене, на каждой полосатые матрасы. В углу дырка в бетоне, прикрытая ржавой решёткой, назначение очевидное, запах подтверждающий.

Пахло мочой, хлоркой и чем-то кислым, застарелым, въевшимся в стены, что не вытравить ни одной дезинфекцией в мире. Запах казёнщины.

Он одинаковый на всех планетах, во все эпохи, в любой армии. Бетон, хлорка и тоска.

Я стоял у порога, грязный с головы до ног, с мёртвой рукой, примотанной к животу, с разбитым лицом и стеклянной крошкой в волосах. Прекрасный вид для первого знакомства.

А соседей было трое.

Первый сидел на нижних нарах справа. Русский аватар. Это читалось мгновенно, как заголовок газеты. Широкое, мятое лицо, красное от загара или от чего покрепче. Короткая щетина, мешки под глазами, волосы торчком.

Он сидел, привалившись к стене, обхватив руками колени, и смотрел на меня с тем мутным выражением, которое бывает у человека, переживающего утро после вечера, хотя по местному времени был вечер. Похмелье на Терра-Прайм, видимо, не подчинялось земным биоритмам.

Второй был американец. Я определил по лицу, по посадке, по тому, как он двигался. Скулы широкие, но другой лепки, загорелая кожа, светлые глаза. Под левым глазом наливался фингал, дня два, не меньше, судя по цвету, от зелёного к жёлтому.

Он сидел в углу в позе человека, который ждёт чего-то и не верит, что дождётся. Наёмник. Битый жизнью, это было видно по рукам, по шрамам на костяшках, по манере щурить глаза.

Но как только дверь начала закрываться, американец вскочил. Рванул к проёму, оттолкнув меня плечом, и с горячностью затараторил на английском, быстро, сбивчиво, с нарастающей громкостью.

Что-то про права, закон, консультации и… матерное. Конвойные посмотрели на него, как на муху, которая бьётся о стекло. Меня толкнули внутрь, и дверь захлопнулась перед его носом. Американец ударил кулаком по металлу, один раз, звонко, потом замолчал и отошёл обратно в свой угол.

Третий. Китаец. Сидел на полу между нарами, в позе лотоса, спина прямая, руки на коленях, глаза закрыты. Я не был уверен, что он вообще заметил моё появление. Или открытие двери. Или стрельбу снаружи.

Худой, жилистый, с коротко стрижеными волосами и лицом, возраст которого было невозможно определить. Ему могло быть тридцать, могло быть пятьдесят.

Аватары вообще плохо подходили для определения возраста, но этот, казалось, был вырезан из камня, который не стареет. Тем более я сам помолодел. Так что возраст сознания определить было нельзя. Только то, сколько это сознание находится на Терра-Прайм.

Я стоял у двери и смотрел на них.

Русский с похмелья. Американец с фингалом. Китаец в медитации. И я, однорукий, в грязи.

Прямо как начало забористого анекдота. Заходят в бар русский, американец и китаец…

Я сел на свободные нары, привалился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Бетон был влажным и неприятным, но после кабины расстрелянного пикапа, после джунглей, после подвала с «Берсерком» и крокодилом размером с «минивэн» это было почти курортом.

Почти.

Где-то за стенами, за бетоном и колючей проволокой, в клетке технической зоны, сидел маленький привязанный троодон с янтарными глазами, который не сбежал, когда мог.

А в пятидесяти километрах к северо-западу, за Красными Скалами, за тремя кольцами охраны, мой сын ждал помощи, которая не приходила четырнадцать дней.

И у меня не работала рука.

Я на пару секунд закрыл глаза.

Правая рука ныла. Начала еще в пикапе пока ехали.

Вернее, плечо ныло, тупой фантомной болью, которая пульсировала в такт сердцебиению и не давала забыть о том, что часть тела не работает. Проволока, которой я примотал руку к туловищу, за часы езды впилась в синтетическую кожу аватара, оставив на ней красные борозды.

– Пополнение, – голос раздался с нар напротив. – За что приняли? – сразу понятно что русский. Я открыл глаза. Он сидел, скрестив руки за головой и разглядывая меня с ленивым любопытством. – Драка? Пьянка?

– За то, что выжил, когда не должен был, – сказал я.

– Вэлком ту хэлл, бро – произнёс голос слева. Английский с мягким южным акцентом, растянутый, как жвачка. – Тут за это не любят.

Он шел от двери, бормоча что-то на своем и уселся обратно на свои нары с любопытством разглядывая меня.

– Вася. Василий, если по-взрослому. Был бурильщиком на скважине «Восток-3-Дельта». Потом скважина кончилась, а контракт нет. Ну и… – мужик неопределённо покрутил рукой в воздухе.

– Кучер, – я пожал его протянутую ладонь левой. Правая была примотана.

Вася покосился на мою руку, на проволоку, на пятна крови на одежде, которая давно перестала быть одеждой и стала чем-то средним между тряпкой и доказательством моих слов. Покосился и ничего не спросил. За это я мысленно его поблагодарил.

Я сел поудобнее и занялся рукой. Проволока впилась в кожу «Трактора» глубоко, оставив красные рубцы там, где металл прижимал плоть.

Нужно было ослабить узлы, иначе спустя длительное время нарушится кровоток и начнутся большие проблемы. Левой рукой дотянуться до скрутки было неудобно, узел съехал и пальцы не могли его схватить. Пришлось тянуть на себя край. Я подцепил край проволоки, потянул, скрутка поддалась на четверть оборота. Ещё раз. Ещё. Узел ослаб, давление на кожу уменьшилось.

– Что тут творится вообще? – спросил я, не переставая возиться с проволокой. – На КПП нервные, стреляют без предупреждения.

Вася хмыкнул и сел на нары, свесив ноги.

– Проверка едет, – сказал он, понизив голос на полтона. – Комиссия с Земли. Какие-то шишки из центрального офиса «РосКосмоНедра» плюс кто-то из контрольного управления. Прилетают послезавтра. Может, завтра. Точных дат никто не знает, начальство специально мутит. И вот всё руководство базы на иголках. Подчищают хвосты. Всех «левых» в карцер или за периметр. Кого не успевают оформить, просто запирают, чтоб под ногами не мелькали.

– А «левых» много?

– Половина базы, – Вася усмехнулся. – Кто левачит, кто торгует, кто перегоняет ресурсы мимо кассы. Тут же близко к фронтиру, Кучер. Закон как тайга: начальство далеко, а кредиты близко. Три года живём по своим понятиям, а тут вдруг вспомнили, что мы корпорация, а не пиратская республика. Бардак, кругом бардак!

– Тисе, – произнёс китаец, не открывая глаз. Русский с лёгким акцентом, мягкие шипящие. – У стен есть уси.

Вася покосился на него и прикрыл рот ладонью, театрально изображая раскаяние. Потом повернулся ко мне и пожал плечами, мол, видишь, какие тут порядки.

– Подтверждаю, – голос Евы прозвучал у меня в голове, тихо, только для меня. – Локальная сеть базы перегружена шифрованным трафиком. Объём передачи данных за последние шесть часов вырос в двенадцать раз по сравнению с нормой. Большая часть трафика идёт к серверам хранения. Паттерн характерный: кто-то массово удаляет файлы. Похоже, мы попали в самый разгар чистки.

Чистка. Комиссия. Нервные вохровцы на КПП, которые палят по всему, что движется. Всё вставало на свои места. Не персонально на меня охотились, просто попал под раздачу.

Тогда может и с рюкзаком повезет. Его забрали при задержании и кинули в дежурку, вместе с оружием и снаряжением. Когда меня вели по коридору, я видел, как дежурный сержант прогнал рюкзак через сканер, посмотрел на экран, поморщился и отложил в сторону.