Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Хватит, – ответил я. – Что здесь происходит? Зачем тебе этот цирк уродов за стеной?

Штерн сложил платок и убрал обратно в карман. Движения были точными, экономными, как у человека, привыкшего работать с мелкими предметами. Руки хирурга. Или вивисектора.

– Это не цирк, – сказал он, и в его голосе прозвучала нотка обиды, искренней или хорошо сыгранной, не разберёшь. – Это эволюция. Мы находимся на планете, которая отстала от Земли на шестьдесят пять миллионов лет развития. Здесь всё, буквально всё, создано для того, чтобы убивать нас. Фауна, флора, бактерии, грибки, даже воздух. Мы пытаемся сделать этот мир полезным. Управляемым. Приручить то, что было создано природой, и поставить на службу…

– Заткнись, – Алиса вышла из-за моей спины.

Шагнула вперёд, и я увидел, как её руки сжаты в кулаки, как побелели костяшки. Её трясло, но это была уже не паника. Это был гнев.

– Полезным⁈ – она ткнула пальцем в сторону коридора, туда, где за кафельными стенами и бронестеклом стояли боксы с их обитателями. – Ты лжёшь, Штерн! Я видела их! Те, с разъёмами в черепе, с пластинами и проводами, это проект «Поводок», верно? Нейроуправление хищной фауной. Для «РосКосмоНедра». Корпорация мечтает получить управляемых боевых зверей, и ты продаёшь им эту мечту!

Штерн не ответил. Уголок его рта дёрнулся. Не совсем усмешка, скорее тень усмешки, промелькнувшая и исчезнувшая, как рябь на воде.

Алиса увидела это и вспыхнула ярче.

– А те, вторые⁈ – голос поднялся на полтона, и эхо подхватило его, отбросило от кафельных стен. – Раздутые, с опухолями, с венами как канаты⁈ Это не наука! Это даже не эксперимент! Ты накачиваешь их стимуляторами, чтобы увеличить выработку желёз! Чтобы варить «Берсерк» и гнать его «Семье»! Ты работаешь на два фронта, Штерн! На Корпорацию и на бандитов одновременно!

Я стоял с проводами в руках и слушал. Кусочки мозаики, которые валялись по углам моего сознания с самого начала, вдруг начали складываться. Подземная лаборатория в джунглях, где Бизон и Миха варили «Берсерк» из желёз хищников. Ампулы, которые забрал капитан и которые «никогда не существовали». Фабричный масштаб производства. Кто-то поставлял сырьё. Кто-то с доступом к живым динозаврам, с лабораторией, с оборудованием, с учёными.

Штерн.

– Подожди, – сказал я, и голос через мембрану противогаза придал словам металлическую тяжесть. – «РосКосмоНедра» и «Семья»? Одновременно?

Алиса повернулась ко мне, и в её глазах было столько праведной ярости, что хватило бы на небольшой крестовый поход.

– Да! Официально он разрабатывает биооружие для Корпорации. Нейроуправление, усиление фауны, контролируемые мутации. Бюджеты, гранты, отчёты с красивыми графиками. А неофициально гонит сырьё для наркотрафика бандитам. Железы, стимуляторы, готовые компоненты для «Берсерка». Получает бюджеты от одних и чемоданы нала от других!

Штерн слушал. Стоял посреди тумана, руки в карманах халата, и слушал с выражением профессора, которого студентка обвиняет в подтасовке данных на защите диплома.

Когда Алиса замолчала, тяжело дыша, он медленно, демонстративно поднял руки из карманов и несколько раз хлопнул в ладоши. Звук получился глухой и влажный в отравленном воздухе.

– Браво, Алиса, – сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на настоящее уважение. Или на его имитацию, с этим человеком разница была микроскопической. – Какая ты догадливая. Я всегда говорил, что у тебя потенциал. Жаль, что ты решила потратить его на… – взгляд скользнул по её мятой форме, босым ногам в ботинках, разбитым костяшкам, – на это.

– Теперь понятно, – сказал я, и мысль, оформившаяся в слова, встала на место с тем удовлетворительным щелчком, с каким детонатор входит в шашку. – Едет комиссия. Которую майор с плаца так боится. И если «РосКосмоНедра» увидит, что ты развёл тут лабораторию по производству наркоты для бандитов, тебя закопают. А если «Семья» узнает, что ты параллельно сливаешь данные и технологии федеральной корпорации, тебя закопают ещё глубже. Тебе конец с обеих сторон, Штерн.

– Именно, – Алиса стояла рядом со мной, и голос её окреп, как будто каждое произнесённое обвинение добавляло ей прочности. – Поэтому он утилизирует всех. Образцы, данные, улики. Через два дня комиссия увидит чистую лабораторию с красивыми отчётами. А «Семье» он скажет, что линию накрыли при зачистке. Начнёт заново на другой базе. С чистого листа.

Штерн посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. На его лице не было ни раскаяния, ни злости, ни страха. Только холодное, деловое признание факта, как у шахматиста, чей замысел раскрыли, но который знает, что партия ещё не проиграна.

– Много ты понимаешь, женщина, – сказал он, и голос стал тише, жёстче, как лезвие, повёрнутое плашмя. – Это бизнес. А в бизнесе иногда нужно банкротиться, чтобы открыться заново. Списать убытки, почистить баланс, перезапустить проект. Ничего личного. Ни к кому.

Ни к кому. Включая тварей в боксах с пластинами в черепах. Включая тех, сшитых из кусков, хрипящих в углах клеток. Включая маленьких динозавров в карантинном блоке, которых выкатили в клетках и повезли к печам.

Алиса смотрела на Штерна, и ярость на её лице начала превращаться в нечто более сложное, более горькое.

– Те, в боксах… мутанты с пластинами и опухолями… их уже не спасти, – голос дрогнул, но не сломался. – Они умрут без препаратов, без поддерживающей терапии. Я это понимаю. Но карантинный блок! Новые поступления! Они здоровы, Штерн! Их можно просто выпустить! Открыть клетки и выпустить в джунгли!

Штерн молчал.

Внутри меня что-то шевельнулось. Холодное, тяжёлое, как камень на дне реки.

– Где мелкий? – спросил я. – В карантине было пусто. Все клетки открыты, ошейники на полу. Куда ты их дел?

Штерн посмотрел на свои часы. Неторопливо, как человек, проверяющий расписание поезда, на который всё равно не опоздает.

– Новая партия? – переспросил он, и в его голосе я услышал что-то, от чего пальцы на проводах сжались сильнее. Равнодушие. Абсолютное, бездонное, космическое равнодушие к тому, что стояло за его словами. – О, вы опоздали. Мутантов сложно грузить, они бесятся, кусаются, одному лаборанту вчера палец откусили. А карантинных просто выкатили в клетках. Они послушные, мелкие, не сопротивляются.

Пауза. Он посмотрел мне в глаза.

– Они пошли в печь первыми. Их уже отвезли туда, – закончил он.

Мир остановился.

Полностью. Как останавливается сердце перед тем, как забиться снова, или не забиться.

Я стоял посреди белого тумана, с проводами в руках, и смотрел в водянистые глаза Штерна, и в этих глазах не было ничего. Совсем ничего. Пустые линзы, за которыми работал калькулятор.

Уже отвезли.

Шнурок. Маленький троодон. Янтарные глаза, холодный нос, длинные пальцы, цепляющиеся за мою ладонь. Живое существо, которое выбрало меня, когда могло убежать.

Десять минут. Печь. Огонь.

Что-то внутри лопнуло.

Я разжал пальцы.

Провода выскользнули из рук и упали в туман на полу, и я услышал, как они звякнули о кафель, но не увидел, потому что смотрел на Штерна, и больше ни на что.

Два шага.

Первый поднял стену воды из газового тумана, разметав белёсую пелену в стороны, как форштевень разрезает волну. Второй поставил меня вплотную к Штерну, и я увидел, как его глаза расширились. Впервые за весь разговор, за все эти минуты расчётов и усмешек, в водянистых глазах мелькнул страх.

Его правая рука нырнула под полу халата. Я знал, что там. Пистолет. Компактный, наверняка табельное оружие офицера, засунутое в кобуру подмышкой. Пальцы Штерна коснулись рукоятки, обхватили, потянули.

Не успел.

Моя левая рука перехватила его запястье на полпути. Пальцы «Трактора» сомкнулись на тонких костях, и я почувствовал, как под синтетической кожей моей ладони скрипнули суставы, хрустнули мелкие косточки запястья, и Штерн вздрогнул, рот открылся, но крик застрял в горле, потому что я уже вёл его руку дальше. Вверх, за спину, выворачивая плечевой сустав.

Болевой приём. Простой, армейский, из тех, что ставят на первом году службы и которые потом работают всю жизнь. Рука жертвы заводится за спину, запястье идёт вверх, к лопаткам, и локоть встаёт в замок, который невозможно разорвать без разрыва связок. Чем выше запястье, тем сильнее боль.

Я поднял высоко.

Хруст. Плечевой сустав Штерна вышел на грань вывиха и застыл там, на самом краю, на том тонком рубеже, где боль из острой превращается в невыносимую.

Штерн закричал. Высоко, тонко, совсем не тем голосом, которым отдавал приказы и цитировал физику минуту назад. Крик живого тела, которому делают очень больно. Его колени подогнулись, спина согнулась, и белый халат сморщился складками, обнажив тёмную ткань костюма под ним.

Пистолет выпал из ослабевших пальцев и плюхнулся в туман. Я не стал его поднимать. Обе руки были заняты.

– Алиса, возьми пистолет, – крикнул я.

– Хорошо, – тут же отозвалась девушка. Подбежала, нашарила пистолет в тумане. – Есть, – сказала она, демонстрируя находку.

– Отлично, – кивнул я. – Будешь прикрывать мне спину.

Левая рука перехватила Штерна за шею. Сзади, под подбородком, пальцы легли на кадык и сжались ровно настолько, чтобы он почувствовал, как легко «Трактор» может раздавить гортань. Прижал его спиной к своей груди. Живой щит. Худощавый, мокрый от пота, воняющий одеколоном и страхом, хрипящий от боли в вывернутом плече.

Моё лицо оказалось рядом с его ухом. Я чувствовал жар его кожи, частое поверхностное дыхание, мелкую дрожь, которая передавалась от его тела к моему, как вибрация плохо закреплённого механизма.

– Веди, – сказал я ему в ухо. Тихо, ровно, без эмоций, потому что эмоции ушли. Все, кроме одной. – Если он сдох, ты сдохнешь следом. В той же печи.

Штерн хрипел. Пытался сглотнуть, и я чувствовал движение кадыка под пальцами, влажное, судорожное.

– Ты… идиот… – выдавил он. – Тебе не выйти…

Я чуть сжал пальцы на шее. Хрип перешёл в бульканье, и глаза выкатились из орбит, как у рыбы на берегу.

Отпустил. Дал глотнуть воздуха. Одного раза достаточно, чтобы человек понял, что разговоры кончились.

– Веди, – повторил я.

Пинок правой ногой пришёлся в нижний край гермодвери. Створка, не зафиксированная замками, подпрыгнула в пазах и пошла вверх, открывая проём. За ним стоял коридор, залитый белым светом тактических фонарей, и в этом свете два силуэта в противогазах, вскинувшие автоматы, мгновенно среагировавшие на звук.

Красные точки лазеров прыгнули на меня. На Штерна. Замерли.

– Назад! – рявкнул я, и голос «Трактора», усиленный динамиками аватара, ударил по коридору, как кувалда по жестяному ведру. – Разойдись, или я оторву ему башку!

Для наглядности я сжал пальцы на шее Штерна. Не сильно, но достаточно, чтобы он захрипел, задёргался, и его рука, болтающаяся вдоль тела, инстинктивно потянулась к моему запястью, пытаясь ослабить хватку.

Бесполезно. «Трактор» против обычного человека, это не борьба. Это тиски.

– Не стрелять! – Штерн выдавил из себя хрип, который при большом воображении можно было принять за слова. – Пропустить!

Бойцы переглянулись. За стёклами противогазов метались взгляды, и я видел, как они считают, так же как считал Штерн пять минут назад. Стрелять? Не стрелять? Полковник в качестве щита, голова «Трактора» торчит над его макушкой, шея открыта. Можно попасть. Можно не попасть. Риск.

Один из них опустил ствол. Второй, помедлив, последовал за ним. Они отступили к стенам, прижавшись к кафелю, освобождая проход.

Я шагнул в коридор. Штерн шёл передо мной, согнутый, хрипящий, с вывернутой за спину рукой и моими пальцами на горле. Алиса вынырнула из проёма следом, бледная, с горящими глазами и пистолетом в руках. Прикрывала нам спину.

Мы шли по коридору.

ЧВКшники шли за нами. Я слышал их. Но Алиса была начеку.

– Куда? – рыкнул я в ухо Штерну.

– Прямо, – прохрипел он. – До конца коридора. Потом налево.

Мы бежали. Полубегом, потому что Штерн не мог бежать быстрее в болевом захвате, и каждый шаг отдавался в его вывернутом плече, и он постанывал на каждом выдохе, тонко, сквозь зубы, как раненое животное.

Алиса бежала рядом, ботинки шлёпали по мокрому кафелю, и я краем глаза видел, как она прижимает руки к груди, как будто пытается удержать внутри что-то, что рвётся наружу.

Конец коридора. Поворот. Воздух здесь был другим, чище, без сладковатой химической ваты «Морфея», и я сдёрнул противогаз одним движением, стянув ремни через затылок.

Маска полетела на пол. Алиса сделала то же, жадно глотнув свежий воздух. Ещё один коридор, шире предыдущего, с жёлтыми трубами под потолком и маркировкой «ТЕХНИЧЕСКАЯ ЗОНА / УТИЛИЗАЦИЯ» на стене. Двойные двери в конце, металлические, с круглыми стеклянными окошками, за которыми мерцал оранжевый свет.

«ТЕРМИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА».

Надпись была выбита на металлической табличке, привинченной к левой створке. Буквы чёрные на жёлтом. Под ними символ пламени в треугольнике.

Я вбил Штерна в двери плечом. Створки распахнулись, петли взвизгнули, и ударная волна жара обрушилась на нас, как открытая дверь доменной печи.

Жар.

Настоящий, физический, осязаемый жар, от которого синтетическая кожа «Трактора» мгновенно покрылась испариной, а рецепторы температуры взвыли, забрасывая нейросеть предупреждениями.

Воздух здесь был другим, тяжёлым, раскалённым, пахнущим горелым металлом, окалиной и чем-то органическим, сладковато-тошнотворным, запахом, который я узнал и от которого свело желудок.

Горелая плоть.

Помещение было огромным. Высокий потолок с мостовым краном, бетонные стены, почерневшие от копоти. Промышленные горелки гудели низким утробным басом, от которого вибрировал пол под ногами и дрожал воздух, создавая мерцающее марево над горловиной печи.

Сама печь занимала дальнюю стену, как пасть гигантского зверя. Массивная стальная конструкция с огнеупорной футеровкой, загрузочным шлюзом шириной в два метра и тяжёлой заслонкой на гидравлических цилиндрах.

Рядом располагался пульт управления с рычагами и кнопками, и оранжевый свет изнутри печи пробивался через щели, окрашивая всё помещение в цвет заката перед грозой.

Перед загрузочным шлюзом стояла платформа на рельсах. Низкая тележка из сваренных стальных балок, на которой громоздились клетки. Проволочные ящики на защёлках, те же, что стояли в карантинном блоке, только теперь в них было то, чего там не было.

Жизнь.

Маленькие динозавры метались в клетках, бились о решётки, скребли когтями по проволоке. Компсогнаты, ящерицы с гребнями, какие-то мелкие двуногие, которых я не мог опознать в оранжевом полумраке. Они визжали, шипели, скулили, и звуки их паники мешались с гулом горелок в один непрерывный стон, от которого хотелось зажать уши.

Я считал клетки. Восемь. Девять. Десять.

В одной из них, третьей слева во втором ряду, скрючился зелёный силуэт. Маленький, с длинным хвостом, обмотанным вокруг тела, и с большими, янтарными, светящимися в оранжевом полумраке глазами, которые смотрели прямо на меня.

Шнурок.

Живой. Дрожащий, прижавшийся к дальнему углу клетки, вцепившийся длинными пальцами в проволоку. Живой.

Спиной к нам, у пульта управления, стоял человек. Оранжевый комбинезон с отражающими полосами, тяжёлые рукавицы, заткнутые за пояс. На голове большие шумоподавляющие наушники. Человек придерживал рычаг на пульте, а второй подталкивал платформу к шлюзу.

Платформа двигалась по рельсам, медленно, со скрежетом металла о металл. Клетки тряслись, животные внутри бились о стенки. Передний край тележки вошёл в тёмный зев шлюза, и оранжевый свет изнутри печи упал на проволочные решётки, осветив маленькие тела, мечущиеся внутри.

– НЕТ! СТОЙ! – крик Алисы разрезал гул горелок, как нож разрезает ткань.

Сотрудник не услышал. Его мир был замкнутым и простым: загрузить, закрыть, нажать кнопку. Работа, которую он делал, вероятно, не первый раз.

Тележка вкатилась в шлюз полностью. Клетки исчезли в камере, внутри которой виднелись небольшие огоньки из трубок, подсвечивая все клетки, и последними, что я увидел, были янтарные глаза Шнурка, в которых отражались огни, словно два маленьких фонаря.

Сотрудник отпустил тележку. Перешагнул к пульту. Взялся за рычаг гидравлики, обхватив его обеими руками.

Рывок вниз.

Заслонка печи упала. Тяжёлая стальная плита, футерованная огнеупорным кирпичом, рухнула в пазы с грохотом, от которого задрожал пол и с потолка посыпалась пыль. Звук был окончательным, как удар кувалды по крышке гроба. Клетки, тележка, Шнурок, всё осталось по ту сторону стальной плиты, внутри печи, в темноте, из которой тянуло жаром.

Заслонка встала. Загудели уплотнители.

Сотрудник выпрямился, потянулся, размял шею. Повернулся к пульту и протянул руку к большой красной кнопке, утопленной в металлическую панель и прикрытой откидным защитным колпачком.

Откинул колпачок. Палец завис над кнопкой.

«ПОДЖИГ».

Глава 20

Десять метров. Может, одиннадцать, если считать от моих ботинок до его пальца, зависшего над кнопкой. Дистанция, на которой сапёр видит всё, а сделать ничего не успевает.

Мозг считал быстрее, чем я мог за ним угнаться. Бросить Штерна, рвануть к пульту, сбить оператора. Три секунды. Две с половиной, если «Трактор» выложится на полную. Но палец на кнопке опустится за полсекунды, а потом газ ударит в камеру, и всё, что останется от клеток, от маленьких тел внутри, от янтарных глаз, глядевших на меня из темноты, уместится в горсть пепла.

Швырнуть Штерна? Полковничья туша по мокрому от конденсата полу проскользит, как снаряд. Собьёт оператора к чёртовой матери. Только пульт рядом, в полуметре, и если семьдесят с лишним килограммов административного мяса приземлятся на панель управления, кнопку «Поджиг» нажмёт не палец, а чей-нибудь локоть. Или задница. Результат тот же.

Взгляд метнулся вверх.

Привычка сканировать помещение от пола до потолка, считывать провода, трубы, коммуникации, всё, что можно замкнуть, разорвать, использовать. Мозг работал на автомате, и глаза нашли то, что искали, раньше, чем я сформулировал мысль.

Над пультом, в двух метрах от потолка, шла толстая красная труба спринклерной системы. Пожарный контур, стандартная промышленная обвязка для помещений с открытым огнём. Через каждые три метра из трубы торчали головки распылителей, а рядом с ближайшей мигал зелёным диодом датчик задымления в круглом белом корпусе.

Пожарная автоматика. Любое помещение с промышленными горелками обязано иметь систему аварийного подавления. Если спринклер сработает, автоматика отрубит подачу газа аварийным клапаном. Заслонка останется в нижнем положении, заблокированная до ручного сброса. Печь мертва, пока пожарный контур не перезапустят.

Защита от дурака. Спасибо тебе, безымянный инженер, который проектировал эту душегубку. Ты, сам того не зная, оставил мне лазейку.

Полсекунды на решение. Может, меньше.

– Алиса! Ствол! – скомандовал я.

Я отпустил Штерна. Обеими руками сразу, и толчок от бедра впечатал его в ближайшую стену с таким звуком, будто мешок цемента уронили с высоты. Полковник охнул, ноги разъехались на мокром полу, и он сполз по бетону, хватаясь скрюченными пальцами за воздух.

Алиса среагировала раньше, чем я закончил поворот. Пистолет перелетел из её руки в мою, и пальцы «Трактора» сомкнулись на рукоятке. Компактный, лёгкий для моей ладони, почти игрушечный, но сейчас это было неважно.

Вскидка.

Оператор у пульта начал оборачиваться. Медленно, недоумённо, потому что сквозь шумоподавляющие наушники до него наконец дошло, что в помещении происходит что-то, не предусмотренное рабочей инструкцией.

Мушка нашла белый корпус датчика на потолке. Маленький кружок пластика с зелёным диодом, висящий в четырёх метрах над полом, рядом с распылительной головкой спринклера. Цель размером с донышко чайной чашки. Дистанция плёвая, но стрелять пришлось почти вертикально, запрокинув голову, с одной руки, потому что вторая уже тянулась к разгрузке по инерции несуществующего движения.

Я выровнял дыхание. Одна десятая секунды, которая на стрельбище кажется вечностью, а здесь промелькнула, как искра.

Выстрел.

В замкнутом помещении с бетонными стенами звук выстрела ударил по ушам, как кувалда. Эхо заметалось между стенами, наслаиваясь само на себя, превращаясь в единый оглушающий гул. Пуля вошла точно в корпус датчика, разнесла пластик в мелкие осколки и высекла сноп искр из крепёжной пластины за ним.

Секунда тишины. Та особенная тишина, которая бывает между замыканием контакта и тем, что за ним следует.

Потом пневматика хлопнула так, будто лопнула шина грузовика.

С потолка ударила струя. Мощная, плотная, молочно-белая, бьющая из распылительных головок с давлением, от которого загудели трубы по всей длине магистрали. Химическая пена, пахнущая аммиаком и чем-то едко-синтетическим, хлестнула вниз, накрывая пульт управления, оператора, пол, стены, всё пространство вокруг печи.

Оператор закричал. Пена ударила ему в лицо, залепила глаза, рот, набилась под наушники. Он вскинул руки, пытаясь закрыться, отшатнулся от пульта и поскользнулся на мгновенно ставшем скользком полу. Ноги разъехались, тело грохнулось навзничь, и подошвы резиновых сапог заскребли по бетону в бессмысленной попытке найти опору в густой белой каше.

Сирена взвыла. Пожарный сигнал перекрыл все остальные звуки, вой горелок, визг животных, крик оператора, и зал утонул в пульсирующем рёве, от которого зудело в зубах и дрожала грудина. На стене замигали красные аварийные лампы, выхватывая из нарастающего белого тумана рваные кадры, словно кто-то перематывал плёнку на старом проекторе.

Я услышал глухой, тяжёлый щелчок где-то внутри печи. Аварийный клапан отсёк подачу газа. Горелки кашлянули, захлебнулись и замолчали, и утробный басовый гул, вибрировавший в полу с момента нашего появления, умер, оставив после себя звенящую пустоту, тут же заполненную воем сирены и шипением пены.

Печь сдохла.

Я опустил пистолет и побежал.

Пена уже покрывала пол слоем в ладонь толщиной, и каждый шаг «Трактора» взбивал её в белые фонтаны, оставляя за мной борозду, как за ледоколом.

Видимость падала с каждой секундой. Распылители работали на полную мощность, и воздух густел, превращаясь в молочный кисель, в котором ориентироваться можно было только по памяти.

Десять шагов до шлюза. Я считал их, потому что глаза уже почти не помогали. Белая взвесь забивала обзор, щипала ноздри едкой химией, оседала на коже «Трактора» скользкой плёнкой. Семь шагов. Пять. Рука нашарила в тумане тёплый металл заслонки, и пальцы легли на край стальной плиты, ещё горячей от жара камеры.

Тележка была за ней. Шнурок был за ней. Заслонка стояла в пазах, заблокированная аварийной автоматикой, и поднимать её не было нужды. Рельсы уходили в шлюз, и тележка сидела внутри, задвинутая по направляющим до упора.

Я ухватился за раму. Стальная конструкция из сваренных балок, тяжёлая, нагретая, со следами копоти на поперечинах. Пальцы обхватили ближний край, сомкнулись, и сервоприводы «Трактора» загудели, принимая нагрузку.

Начал тянуть.

Рама не шла. Колёса тележки встали в пазах, заклинённые перекосом от удара заслонки, и металл стонал, но не двигался. Я упёрся ногами в бетон, перенёс вес на пятки и рванул ещё раз, вложив всю массу полутора центнеров, весь запас прочности инженерной модели, рассчитанной на перетаскивание бетонных блоков и разгибание арматуры.

Скрежет. Протяжный, зубодробительный визг металла по металлу, от которого по спине прошла волна мурашек. Колёса сдвинулись на сантиметр, потом на два, потом тележка пошла, рывком, тяжело, выползая из зева шлюза, как снаряд из патронника.

Клетки лязгнули. Проволочные стенки загрохотали друг о друга, и из нутра этого металлического хаоса раздались визги, шипение, скрежет когтей. Живые, все живые, горелки не успели дать огня.

Алиса вынырнула из тумана рядом. Кашляла, зажимая рот ладонью, глаза слезились от химии, волосы слиплись от пены, но руки уже шарили по клеткам, перебирая проволочные дверцы, считая, ища.

– Третья слева! – крикнул я сквозь вой сирены. – Второй ряд!

Она нашла раньше, чем я закончил фразу. Маленькая клетка, перекошенная от тряски, с погнутой дверцей на простом поворотном замке. Внутри, вжавшись в дальний угол, сидел зелёный комок, ощетинившийся и мокрый от пены, похожий сейчас не на хищника, а на дворовую кошку, которую окатили из шланга.

Я сунул пистолет за пояс и протянул руки к замку. Стальная проволока, согнутая в скобу, поворотный механизм простейшей конструкции, рассчитанный на зверя, а не на пальцы «Трактора». Я не стал возиться с поворотом. Просто сжал скобу и потянул. Проволока сопротивлялась долю секунды, потом хрустнула, разогнулась, и дверца распахнулась с тонким металлическим звоном.

Шнурок сидел в углу, вжавшись так плотно, что казалось, он пытается продавить проволоку спиной и вылезти с другой стороны. Глаза, обычно янтарные и любопытные, превратились в два тёмных провала, зрачки расширились до предела, съев радужку целиком. Чешуя стояла дыбом, и из горла вырывалось непрерывное шипение, тихое, вибрирующее, на грани слышимости.

Я протянул руку внутрь. Медленно, ладонью вверх, пальцы расслаблены.

– Свои, мелкий. Свои, – чуть улыбнулся я.

Шипение стало громче. Верхняя губа Шнурка приподнялась, обнажив ряд мелких зубов, и по телу прошла крупная дрожь, от кончика хвоста до макушки. Он не узнавал. Или узнавал, но страх был сильнее, забивал всё остальное, заливал мозг животной паникой, в которой нет места ни памяти, ни доверию.

Я не убрал руку. Просто ждал, держа ладонь на месте, и говорил. Негромко, ровно, тем самым голосом, которым когда-то разговаривал с ним в подвале мародёрской лаборатории, когда он жадно глотал куски вяленого мяса и смотрел на меня из свинцового ящика глазами, в которых впервые за долгое время было что-то, кроме ужаса.

– Ну давай, рептилия. Вспоминай. Мясо помнишь? Колени помнишь? Ты ещё рыгнул тогда. Громко, на весь подвал, – продолжал я.

Дрожь не прекращалась, но шипение стало тише. Ноздри затрепетали, ловя воздух, пробиваясь сквозь химическую вонь пены к чему-то знакомому. Запах синтетической кожи «Трактора», запах пота, впитавшегося в ткань разгрузки, запах, который зверь запомнил тогда, в темноте, когда чужая рука впервые протянула еду вместо боли.

Шнурок дёрнулся. Качнулся вперёд, замер. Ноздри работали, прижимаясь к моей ладони, и я чувствовал лёгкие тёплые выдохи на коже, частые, осторожные, как прикосновения.

Потом он прыгнул.

Резко, всем телом, оттолкнувшись задними лапами от проволочного пола клетки. Полтора килограмма костей, чешуи и мышц врезались мне в грудь, когтистые пальцы вцепились в лямки разгрузки, хвост обвился вокруг предплечья, и мокрая от пены морда ткнулась мне в шею с такой силой, что я покачнулся.

Он вжался в меня, прилепился, как бурый лист к мокрой коре, и из горла вырвался звук, которого я от него раньше не слышал. Тонкий, скулящий, вибрирующий, идущий откуда-то из глубины маленького тела. Звук, от которого что-то сжалось в районе солнечного сплетения, незваное и ненужное. Шершавый язык прошёлся по подбородку, оставив мокрую дорожку на синтетической коже.

Я положил ладонь ему на спину. Мелкая дрожь передалась в пальцы, и под чешуёй бешено колотилось сердце, крохотное, частое, как моторчик игрушечной машинки на последних батарейках.

– Ну всё, всё, – пробормотал я, неловко поглаживая чешуйчатый загривок. – Не слюнявь казённое имущество.

Алиса смотрела на нас. В свете аварийных ламп, сквозь оседающий туман пены, её лицо казалось призрачным, незнакомым, и на нём было выражение, которое я не мог прочитать и которое не хотел читать, потому что в этом выражении было слишком много всего, чего здесь, в этой раскалённой душегубке, посреди визга сирен и животной паники, быть не должно.

Она отвернулась. Провела рукавом по глазам. Пена, наверное попала.

Шнурок лизнул меня ещё раз, уже увереннее, и перехватился лапами повыше, устроившись на груди, как в седле. Хвост обвил мне шею с неожиданной нежностью, и когтистые пальцы нашли привычные точки опоры на лямках разгрузки, словно он запомнил эту позицию с прошлого раза.

Маленький, мокрый, перепуганный и абсолютно счастливый хищник, вернувшийся на единственное место во вселенной, которое считал безопасным.

Дурак ты, мелкий. Привязался к тому, кто и сам не знает, доживёт ли до завтра.

Я промолчал. Просто положил ладонь на его спину, чувствуя, как дрожь постепенно утихает, и пошёл обратно.

Штерн поднимался из пены, как недовольное морское существо, выброшенное на берег приливом. Белые хлопья облепили халат, набились в складки костюма, повисли на бровях и на перекошенных очках, которые он пытался протереть дрожащими пальцами. Одна дужка погнулась, линза треснула диагонально, и сквозь трещину на меня смотрел злой, мутный глаз, в котором не осталось ни расчёта, ни превосходства.

Только ярость, перешедшая из того разряда злости, которая помогает думать, в тот, который думать мешает.

Оператор, скользя и матерясь, пытался встать у дальней стены. Ему было не до нас. Пена забила глаза, наушники слетели, и он тёр лицо обеими руками, шатаясь, как человек, которого подняли с кровати контузией. Не боец. Рабочий, делавший своё дело, и внезапно оказавшийся посреди чужой войны.

Пена перестала хлестать с потолка. Распылители отработали цикл и замолчали, оставив после себя слой белой каши на полу, на стенах, на пульте управления, покрытом скользким налётом, как торт неудачной глазурью. Сирена продолжала выть, но глуше, надсаднее, будто у неё садились батарейки.

Я вытащил пистолет из-за пояса левой рукой, правой придерживая Шнурка, который вцепился в разгрузку и, кажется, не собирался отцепляться до конца текущего геологического периода.

Ствол смотрел Штерну в лицо. Дистанция три метра. Промахнуться невозможно, даже если очень постараться.

– Открывай внешний шлюз, – сказал я. – Выпускай их.

Штерн снял очки. Протёр треснувшую линзу полой халата, размазывая пену ещё сильнее, и надел обратно. Движения были механическими, нарочито медленными, как у человека, который тянет время и не скрывает этого.

– Ты идиот, – сказал он негромко. Голос охрип от пены, но интонация вернулась, та самая интонация учёного, объясняющего очевидное тупому студенту. – Ты только что подписал себе приговор.

– Шлюз, – повторил я.

– Ты не понимаешь, что натворил.

– Я понимаю, что палец над кнопкой, – кивнул я на пульт, залепленный пеной, – это убийство. Десять клеток. Живые, здоровые звери. Зачем жечь чистых? Они же прошли карантин.

Штерн посмотрел на меня так, как смотрит человек, обнаруживший, что его собеседник говорит на другом языке. Не с презрением, скорее с усталым изумлением перед чужой наивностью.