Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Аварийный сброс давления. На случай обслуживания или замены уплотнений. Инженер, проектировавший эту дверь, подумал обо всём. В том числе о том, что когда-нибудь кому-нибудь понадобится стравить давление из системы без ключа и без допуска.

Спасибо тебе, неизвестный коллега.

Шестигранника у меня не было. Зато был нож.

Я вставил кончик лезвия в шлиц винта. Ширина не совпадала, нож был толще, и сталь заскрежетала о латунь, проскальзывая. Я довернул запястье, вгоняя кончик глубже, и надавил. Лезвие согнулось, тонкая полоска металла выгнулась дугой, и я услышал, как хрустнул закалённый край. Нож был не вечный. Но винт провернулся.

На четверть оборота. Ещё на четверть. Ещё.

Шипение.

Тихое сначала, как выдох спящего. Потом громче, увереннее, и из-под клапана потянулась тонкая струйка гидравлической жидкости, янтарной, маслянистой, пахнущей синтетикой и горячим металлом. Давление в системе начало падать. Стрелка на ближайшем манометре поползла влево, от красной зоны к жёлтой.

Дверь дрогнула. Едва заметно, на миллиметр, отойдя от уплотнителя косяка. Магнит, лишённый поддержки гидравлического запора, уже не мог удерживать стальную плиту с прежней силой.

Я встал. Вогнал пальцы обеих рук в щель между дверью и рамой. Расставил ноги шире, уперся, напряг спину.

Сервоприводы «Трактора» затрещали, принимая нагрузку, и дверь пошла. Тяжело, со скрежетом, с сопротивлением остаточного магнитного поля, но пошла. Сантиметр. Пять. Десять. Достаточно, чтобы протиснуться.

12:07.

Я обернулся. Охранник у стены не шевелился, голова по-прежнему свешивалась на грудь. Алиса стояла в трёх шагах, бледная и решительная, сжав кулаки.

– За мной, – велел я.

И вернулся к охраннику. Подхватил его за лямки разгрузки и потащил к двери, волоком по бетону. Тело оставлять снаружи было нельзя, первый же патруль, обходчик, случайный прохожий, и вся база встанет на уши. Внутри хотя бы будет время.

Протащил через щель, уложил вдоль стены коридора, в тень, подальше от света. Снял с него пистолет-пулемёт, проверил магазин, сунул за пояс. Алиса протиснулась следом, и я навалился на дверь с обратной стороны, задвигая створку обратно. Без гидравлики она шла легче, но и закрылась неплотно, оставив щель в палец толщиной.

Ладно. Сойдёт.

Коридор за дверью был узким, с низким потолком и тусклыми лампами дневного света, одна из которых мигала, отбрасывая на стены нервный стробоскопический отсвет. Стены крашены больничной зелёнкой, пол бетонный, в углах скопилась пыль. Пахло формалином, горелой пластмассой и страхом.

11:52.

Впереди коридор уходил вглубь тех-зоны.

Мы шли вперед.

Бетон и больничная зелёнка уступили место белому кафелю, который когда-то был белым, а теперь приобрёл тот желтоватый оттенок, который бывает у вещей, слишком долго контактирующих с вещами, о которых лучше не думать.

Плитка покрывала стены от пола до потолка, и в ней отражался тусклый свет ламп дневного света, одна из которых гудела и подмигивала, создавая рваный стробоскопический ритм, от которого по кафелю бежали нервные тени.

Запах ударил стеной. Формалин, аммиак и какая-то гниль. Ансамбль такой, что ноздри в трубочку сворачивались.

10:43.

Алиса бежала впереди, полубегом, мелко стуча ботинками по кафелю. Я шёл за ней, прикрывая тыл, пистолет-пулемёт охранника в левой руке, предохранитель снят, палец на скобе. Правая рука ныла, но слушалась, нейрочип в плече пульсировал ровной тупой болью.

По бокам коридора начались боксы.

Прозрачное бронестекло от пола до потолка, толщиной в палец, с вмонтированными решётками вентиляции и маленькими лючками для подачи пищи. За стеклом горели тусклые ультрафиолетовые лампы, и в их мертвенном сиянии двигались тени.

Первый бокс я миновал на полушаге и пожалел, что посмотрел.

Раптор. Крупный, около метра в холке, с мощными задними лапами и характерным серповидным когтем, поджатым к голени. Он стоял посреди клетки, упершись лбом в стену, и монотонно раскачивался из стороны в сторону маятником, как больной в психиатрическом отделении.

На макушке его черепа торчала металлическая пластина, вживлённая грубо, с открытыми швами по краям, где кожа воспалилась, вспухла бордовым валиком и сочилась мутной сукровицей. Провода от пластины уходили в стену через герметичный переходник.

Я отвёл взгляд и пошёл дальше.

Второй бокс заставил меня замедлить шаг, хотя таймер кричал об обратном.

Травоядный. Формой тела похож на протоцератопса, приземистый, с костяным воротником и клювовидной мордой. Только этот был раздут, как будто его накачали воздухом изнутри. Мышцы буграми выпирали из-под кожи, неестественные, перекрученные, словно кто-то залил под шкуру строительную пену и она застыла в произвольном порядке.

Вены на боках вздулись синими канатами, пульсирующими в такт судорожному дыханию. Глаза, налитые кровью до черноты, смотрели в никуда. Из приоткрытой клювовидной пасти капала густая, желтоватая пена, и хвост бил по полу с механической регулярностью, раз в три секунды, оставляя на кафеле мокрые вмятины.

«Берсерк». Или что-то похожее. Тот же принцип, что и в ампулах из подземной лаборатории, только здесь его тестировали не на людях, а на зверях.

Крайне неприятное зрелище. Но в то же время я прекрасно понимал, что всех мне не спасти.

Третий бокс. Я не остановился, но глаза зацепили картинку и передали мозгу.

Существо в углу клетки не имело видового определения. Оно было сшито. Буквально. Грубые хирургические швы стягивали куски тел, собранные из разных животных, как детская аппликация из кусков разных картинок. Левая передняя лапа явно принадлежала чему-то хищному, длинному и когтистому. Правая была короче, толще, покрыта чешуёй другого цвета и текстуры.

Туловище бугрилось в местах стыков, кожа натянулась и лопнула по линиям швов, обнажая розовую влажную ткань под ней. Существо лежало на боку и хрипело, тяжело, с присвистом, каждый вдох давался ему как работа, и с каждым выдохом из швов выступали капельки сукровицы.

Алиса остановилась.

Я увидел, как её плечи вздрогнули, как рука поднялась и закрыла рот, и как она стояла так секунду, две, три, глядя на существо в боксе глазами человека, который вдруг понял, в каком месте работает.

– Господи, – голос был глухим, сдавленным ладонью. – Штерн говорил про улучшение породы. Адаптивную мутагенезу. Перспективные направления. А это… это же пыточная. Вивисекция.

Она повернулась ко мне, и глаза были мокрыми, красными, с тем выражением праведного гнева, которое бывает у хороших людей, столкнувшихся с вещами, от которых хорошие люди обычно защищены стенами, допусками и незнанием.

– Мы должны их выпустить. Всех. Нельзя их так оставлять! – заявила она, явно до конца не осознавая последствий. Ни для себя, ни для этих динозавров.

Мне тоже хотелось им помочь. На уровне человеческих инстинктов. Нормальный человек никогда просто так не станет смотреть, как мучаются другие.

Я подошёл к ней. Взял за локоть. Не грубо, но твёрдо. И потянул дальше по коридору.

– Посмотри на них, Алиса, – велел я.

Она попыталась вырвать руку. Я не отпустил.

– Посмотри внимательно, – настоял я. – Раптор с пластиной в черепе не выживет без внешнего питания контура. Протоцератопс на стероидах сдохнет от инфаркта через час, если не раньше. А тот, сшитый, он уже мёртв, просто ещё не знает. Если мы откроем клетки, они не побегут в джунгли и не будут жить долго и счастливо. Они сожрут друг друга. Или нас. Скорее нас, потому что мы ближе.

– Но это бесчеловечно!

– Согласен, и мы подумаем что с этим сделать, – я потянул её за собой, и на этот раз она пошла. Ноги двигались, хотя тело сопротивлялось, и слёзы текли по щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. – Вперёд. Где карантинный блок для новых поступлений?

Мало отпустить динозавров. Завтра же Штерн понаберёт новых, и всё повторится. Здесь нужна совсем другая тактика. И это тоже не дело одного дня.

8:17.

Алиса всхлипнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони и показала в конец коридора, где кафельный тоннель упирался в гермодверь с жёлтой предупреждающей полосой по периметру. Надпись чёрным трафаретом гласила: «ПРИЁМНИК / ВРЕМЕННОЕ СОДЕРЖАНИЕ. КАРАНТИННАЯ ЗОНА».

Дверь была открыта, створка откинута к стене и зафиксирована стопором. Готовили к утилизации.

Мы вбежали.

Зал был меньше, чем коридор с боксами, и клетки здесь стояли другие. Компактные проволочные ящики на колёсиках, выстроенные в два ряда, как тележки в супермаркете. Вместо бронестекла толстая решётка, вместо ультрафиолета обычные лампы, горящие ровным белым светом. Пол залит водой, из дренажных стоков тянуло хлоркой.

Я метнулся к первому ряду.

Клетка. Пусто. Решётка мокрая, на дне клочья подстилки.

Следующая. Дохлый компсогнат, крошечное тельце скрючилось в углу, глаза остекленели, лапки вытянуты. Мелочь, весом с курицу. Сдох, видимо, ещё до приказа об утилизации.

Дальше. Какие-то ящерицы, длинные, плоские, с гребнями вдоль хребта. Живые, забились в угол клетки и таращились на меня немигающими глазами.

Ещё одна. Пусто.

И пятая. Та, которую я искал. Клетка подходящего размера с усиленной решёткой и двойным запором. Именно в такую посадили бы молодого троодона, ловкого, с длинными цепкими пальцами и привычкой открывать то, что не предназначено для открывания.

Пустая.

Дверца распахнута. На полу клетки валялся ошейник-петля, раскрытый, брошенный. Я схватил его, и пластик был тёплым. Не горячим, не холодным, а той промежуточной температуры, которая означает, что живое тело покинуло его минут пять назад. Может, десять.

– Ева! – мысленный крик ударил в стены черепа. – Видишь его⁈

– Пытаюсь, – голос Евы был напряжённым, и из него пропал даже тот сухой деловой тон, который она держала последние пятнадцать минут. – Помехи сильные, стены экранированы свинцом. Сканер не пробивает дальше десяти метров… Подожди.

Пауза.

– Фиксирую изменение статуса системы безопасности, – закончила она.

Свет погас.

И на долю секунды наступила темнота. Алиса вскрикнула. Звук отразился от кафельных стен и рассыпался эхом.

Потом включилось аварийное освещение.

Красные маячки под потолком завертелись, заливая зал пульсирующим багровым светом. Тени ожили, запрыгали по стенам.

Сирена.

УУУУ-УУУУ-УУУУ.

Три секунды вой, секунда тишины, три секунды вой. Рецепторы «Трактора» автоматически приглушили громкость, но вибрация оставалась, отдаваясь в рёбрах и зубах.

А потом заговорил голос.

Женский, механический, спокойный, с той ровной безмятежностью, с которой автоматические системы сообщают о конце света:

– Внимание. Нарушение периметра в секторе «Виварий». Обнаружены неучтённые биологические объекты. Активация протокола «Саркофаг». Блокировка всех выходов.

Раздался грохот.

С двух сторон одновременно, позади и впереди, с потолка рухнули пожарные переборки. Тяжёлые стальные пластины, толщиной в ладонь, упали в пазы с таким ударом, что пол вздрогнул под ногами, клетки подпрыгнули на колёсиках, а с потолка посыпалась штукатурная крошка.

БАХ. БАХ.

Два удара, один за другим, как двойной выстрел из дробовика в замкнутом помещении.

Я бросился к ближайшей переборке. Той, через которую мы вошли. Вцепился пальцами в нижний край, рванул вверх. Сталь не шевельнулась. Запорные штыри, вошедшие в пазы по бокам, держали створку намертво. Даже сервоприводы «Трактора» не сдвинули её ни на миллиметр.

Заперто.

Я повернулся.

Алиса стояла у дальней стены, вжавшись спиной в решётку пустой клетки. Пальцы вцепились в проволоку, костяшки побелели. Глаза в красном мерцающем свете казались огромными, и в них плескался ужас.

Шнурка нет. Выхода нет.

6:44.

Можно дальше не считать, нас уже спалили.

Глава 18

Сверху, из вентиляционных решёток под потолком, слышалось тихое шипение. Тоненькое, змеиное, почти неразличимое за рёвом сирены.

Я поднял голову. Из щелей между ламелями решётки сочились белёсые струйки, медленно стекая вниз, растворяясь в воздухе, как молоко в воде.

Ну вот только этого нам и не хватало

Газ стелился по полу, как живое существо.

Белёсые тяжёлые космы ползли от вентиляционных решёток, стекали по стенам, скапливались в углах и медленно поднимались, заполняя пространство снизу вверх. Через тридцать секунд туман добрался до коленей. Через минуту по пояс будет. Через две заполнит комнату целиком.

Алиса узнала его раньше, чем я успел спросить. Может, по запаху, еле уловимому, горьковато-сладкому, с химической нотой, которую рецепторы «Трактора» поймали на самой границе восприятия. Может, по маркировке на вентиляционном коробе, где сквозь слой пыли проглядывал жёлтый ромб с надписью, которую я не успел прочитать.

– «Морфей-4»! – голос сорвался на крик. – Высокая концентрация! Мы отключимся через минуту, а через десять у нас остановятся сердца!

Она рванулась к стене.

Сдёрнула с себя куртку, скомкала и попыталась заткнуть вентиляционную решётку. Ткань вжалась в ламели, вздулась пузырём, продержалась секунду и вылетела обратно, выбитая давлением газа, как пробка из бутылки. Алиса подхватила куртку, попробовала снова, прижимая двумя руками. Газ нашёл щели по краям и продолжил сочиться, обтекая ткань.

Она бросила куртку и кинулась к гермодвери. Кулаки застучали по стали, глухо, бесполезно, как горох по танковой броне:

– Откройте! Здесь люди! Уроды! Откройте!

Я стоял неподвижно. Задержал дыхание. Лёгкие «Трактора» были синтетическими и держали воздух лучше человеческих, но бесконечно это продолжаться не могло. Минута, полторы. Потом придётся вдохнуть, и «Морфей» начнёт работу.

Глаза сканировали комнату.

Клетки на колёсиках. Каталки. Стены из кафеля. Потолок с мёртвыми лампами и красными маячками аварийного освещения, вращающимися в дыму, как маяки в тумане. Вентиляционные решётки, из которых сочилась смерть.

И на дальней стене, между двумя клетками, полускрытая стеллажом с пустыми контейнерами, панель. Металлический щиток размером с газетный лист, с тремя манометрами в ряд, тремя вентилями и трубками, уходящими в стену. Маркировка цветными полосами: зелёная, синяя, серая. И надпись по верхнему краю: «МЕДГАЗЫ / О2 / N2O / N2».

Кислород.

Мысль пришла не сразу, а проявилась, как фотография в ванночке с проявителем, сначала контур, потом детали, потом полная картина. Газ, аэрозоль, горючий носитель.

Любой аэрозоль в высокой концентрации становится взрывоопасной смесью, если добавить окислитель. А чистый кислород под давлением, это окислитель в чистом виде. Школьный курс химии. Восьмой класс, кажется.

Я шагнул к панели.

– Что ты делаешь⁈ – Алиса обернулась от двери, лицо красное, мокрое от слёз и пота. – Нам нужны фильтры, а не…

Я не ответил. Левой рукой ухватился за край защитного кожуха панели и рванул на себя. Тонкий металл согнулся, заклёпки лопнули с сухим треском, и кожух отлетел в туман, звякнув где-то на полу. Под ним открылись три медные трубки, каждая в палец толщиной, с вентилями-барашками и манометрами. Зелёная полоса на первой трубке. О2. Кислород.

Нож пошёл в дело. Рукоятью, тяжёлой прорезиненной рукоятью с металлическим навершием, я ударил по вентилю.

Раз. Латунный барашек хрустнул, но держался. Второй раз, сильнее. Вентиль слетел, обнажив шток.

Теперь трубка. Я перехватил её левой рукой, упёрся ногой в стену и согнул. Медь поддалась с жалобным стоном, тонкий металл деформировался, и на изгибе лопнул, разошёлся трещиной.

Свист.

Раздался резкий, пронзительный, как свисток арбитра на стадионе, только громче и яростнее. Чистый кислород под давлением в несколько атмосфер ударил из разорванной трубки, и невидимая струя врезалась в белёсый туман «Морфея», смешиваясь с ним, насыщая аэрозольную взвесь окислителем.

Алиса отшатнулась.

– Ты что…

Я уже её не слушал. Запрыгнул на ближайшую каталку, оттолкнувшись от пола обеими ногами, и металлическая рама загрохотала под весом «Трактора», колёсики разъехались по мокрому кафелю, но я уже стоял на столешнице и тянулся к потолку.

Аварийный маячок висел прямо надо мной. Красный вращающийся колпак в пластиковом кожухе, запитанный от аварийной сети.

Рукоять пистолет-пулемёта пошла вверх. Один удар, и пластик лопнул, разлетевшись осколками, как ёлочная игрушка. Лампа внутри хрустнула, вращение остановилось, и маячок умер, оставив после себя огрызок крепления, из которого торчали провода.

Два провода. Красный и синий. Под напряжением, судя по тому, как мигала их оплётка в такт пульсации аварийной сети.

Я выдернул их из крепления. Каталка подо мной покачнулась, и я спрыгнул на пол, приземлившись на обе ноги, держа провода в вытянутых руках. Подальше друг от друга. Подальше от себя.

Зубами зацепил оплётку красного провода, сдёрнул пластик, сплюнул. Горький привкус. Медная жила заблестела в тусклом свете оставшихся маячков. Повторил со вторым. Сплюнул снова.

– Ты нас взорвёшь! – Алиса прижалась к стене, глаза были размером с блюдца. – Кислород и искра… ты псих!

– Именно, – ответил я. – Ева, концентрация кислорода?

– Двадцать восемь процентов и растёт, – голос Евы был ровным, деловым, лишённым каких-либо обертонов. – Критический порог воспламенения любых материалов через тридцать секунд.

– И ещё кое-что.

– Что?

– Я просканировала помещение. В стенном шкафу у левой переборки, за стеллажом с контейнерами, три аварийных противогаза. Маркировка ГП-21, полнолицевые, с комбинированными фильтрами. Должны сдержать «Морфей».

Я обернулся. Левая стена, стеллаж с пустыми пластиковыми контейнерами, за ним, утопленный в нишу, металлический шкафчик с красным крестом и надписью «АВАРИЙНЫЙ КОМПЛЕКТ». Стандартное оборудование для помещений с химической угрозой.

Конечно. Лаборатория, работающая с газами и реагентами, обязана иметь средства защиты. Регламент, инструкция, пожарная проверка. Даже здесь, на краю мира, бюрократия делала своё дело.

– Алиса! – рявкнул я. – Шкаф у левой стены, за стеллажом. Противогазы. Тащи!

Она сорвалась с места раньше, чем я договорил. Ботинки громко прошлёпали по воде, стеллаж загрохотал, отодвинутый в сторону. Скрежет петель, звяк дверцы. Секунда тишины, потом сдавленный всхлип, похожий на смех.

– Есть! Три штуки! – Она вынырнула из-за стеллажа с противогазами в охапке.

Серо-зелёные резиновые маски с круглыми стеклянными визорами и цилиндрическими фильтрами, болтающимися снизу, как хоботы механических слонов. Протянула один мне, второй натянула на себя, третий сунула под мышку.

Я перехватил маску левой рукой, не выпуская провода. Прижал резину к подбородку, натянул ремни на затылок, затянул. Резко выдохнул все из легких.

Мир сузился до круглого визора, запотевшего по краям, и первый вдох через фильтр был самым сладким вдохом в моей жизни. Чистый, прохладный воздух с лёгким привкусом активированного угля и резины прошёл через мембрану фильтра, через клапан, в лёгкие, и «Морфей» остался снаружи, отсечённый миллиметрами фильтрующего материала.

Голова прояснилась. Ватность в ногах начала отступать, мушки перед глазами унялись, и мышцы снова стали моими, послушными, управляемыми. Адреналин и свежий кислород ударили в кровь, как двойная доза кофеина, и я почувствовал, как «Трактор» подобрался, ожил, стряхнул оцепенение, в которое его загонял газ.

Стекло визора запотевало от дыхания. Обзор сузился, периферийное зрение обрезано рамкой маски. Резина давила на скулы и переносицу, ремни врезались в затылок. Звуки доходили глуше, как из-под воды, и собственное дыхание, ритмичное и хриплое, заполняло черепную коробку, как метроном в пустой комнате.

Алиса уже была в своём противогазе. Её глаза за стеклом визора были огромными, мокрыми, но паника отступила, заменённая чем-то похожим на надежду.

Мы дышали. Мы были живы. «Морфей» нас не достанет.

Но спасены? Нет.

Потому что через пять минут сюда придут люди. С оружием, в своих противогазах, с приказом нейтрализовать нарушителей. И тогда два чистых лёгких против десятка стволов, это ровно та арифметика, в которой я проигрываю.

Противогазы дали мне воздух. Время. Ясную голову. Но не выход.

Выход по-прежнему один. Тот, который я держал в руках.

Тридцать секунд прошли. Комната стала бомбой. Тридцать секунд, в течение которых концентрация кислорода перешагнула критический порог, и теперь каждая капля аэрозоля «Морфея» в этом воздухе была микроскопическим зарядом, ждущим детонатора. Адреналин и модифицированная кровь «Трактора» больше не боролись с газом, фильтр делал эту работу за них, но тикали другие часы. Часы терпения тех, кто включил протокол «Саркофаг» и ждал результата снаружи.

Мне не нужно было ждать. Мне нужно было, чтобы те, кто включил газ, пришли проверить результат. И обнаружили не два тела на полу, а сапёра с проводами и бомбу, в которую он превратил их собственную газовую камеру.

Я встал напротив гермодвери. Лицом к ней, ноги на ширине плеч, спина ровная. В левой руке зачищенный конец одного провода. В правой, прижатой к телу, потому что плечо горело огнём и нейрочип пульсировал яростным багровым ритмом, зачищенный конец второго. Расстояние между оголёнными жилами, пять сантиметров.

Достаточно свести руки, и медные концы соприкоснутся. Искра.

– Алиса, – сказал я, не оборачиваясь. – Встань за спину. Зажми уши. Рот открой. И молись, чтобы они умели считать.

Я слышал, как она отошла. Как её спина прижалась к моей. Как она вжала ладони в уши и тихо, еле слышно, застонала.

Газ стоял уже по грудь.

Я ждал.

В красном мерцании оставшихся маячков комната выглядела как декорация к фильму о конце света. Туман, клетки, полуживые лампы. И я посреди всего этого, грязный, вонючий аватар с двумя проводами в руках, стоящий на пороховой бочке.

Красивая смерть. Очень глупая, но красивая.

За дверью ударило.

Гулко, тяжело, как кулаком по стальному листу. Звук прошёл через металл и отдался в полу, в стенах, в моих зубах. Потом лязгнули запоры, один за другим, с тем механическим щелчком, который издают гидравлические фиксаторы при отключении. Раз. Два. Три. Четыре.

Гермодверь дрогнула и поползла вверх.

Медленно, с натугой, сантиметр за сантиметром, открывая щель, из которой ударил белый свет тактических фонарей. Яркий, слепящий после красного полумрака, он резанул по глазам, и я прищурился, но не отвернулся. Сапёр никогда не отворачивается от того, что перед ним.

Первым влетел дрон. Маленький квадрокоптер размером с ладонь, с камерой на подвесе, юркнувший в щель между дверью и полом и зависший под потолком, как механическая стрекоза. Его объектив повернулся ко мне, мигнул красным огоньком и замер.

Потом дверь поднялась достаточно, чтобы пропустить людей.

Двое. Бойцы ЧВК в полной тактической выкладке. Противогазы с панорамными визорами, бронежилеты с керамическими пластинами, короткоствольные автоматы с подствольными фонарями и лазерными целеуказателями. Красные линии лазеров шли через туман, скользнули по клеткам, по каталкам, и нашли меня.

Две красные точки легли на грудь. Одна чуть выше сердца, вторая на живот.

– Контакт, – голос за стеклом противогаза звучал глухо, по-деловому. – Вижу цель. Оружия нет, в руках… провода?

Я стоял неподвижно. Руки разведены. Пять сантиметров между жизнью и взрывом.

Бойцы расступились, и в проём вошёл третий.

Невысокий. Худощавый. Белый халат поверх тёмного костюма, и от этого сочетания веяло чем-то неприятно знакомым, как от врача, который выписывает лекарства, зная, что они не помогут.

Лицо закрывал прозрачный респиратор с массивными фильтрами по бокам, но глаза за стеклом были видны отчётливо. Светлые, водянистые, с тем выражением холодной брезгливости, с каким энтомолог рассматривает таракана, выползшего из-под холодильника.

Полковник Штерн.

Он остановился в трёх шагах от меня. Окинул взглядом комнату, туман, сломанную панель медгазов, свистящую трубку с кислородом, разбитый маячок, провода в моих руках. Глаза задержались на манометре, стрелка которого лежала в красной зоне.

И вернулись ко мне.

– Инженер, я полагаю? – голос через мембрану респиратора звучал глухо и механически, как из старого радиоприёмника. – Ты доставил мне много хлопот. Бросай свои игрушки и ложись на пол. Может быть, я оставлю тебе мозг.

Я не двинулся.

Чуть свёл руки. На сантиметр. Между оголёнными жилами проскочила искра, маленькая, ярко-синяя, с сухим электрическим треском, от которого воздух в помещении словно вздрогнул.

Бойцы дёрнулись. Стволы автоматов качнулись вверх, пальцы побелели на спусковых крючках. Один из них шагнул назад, к двери.

– Стой где стоишь, полковник, – мой голос был хриплым от задержанного дыхания и газа, который всё-таки просачивался в лёгкие, но слова выходили чётко, как пули из нарезного ствола. – В этой комнате тридцать два процента кислорода. Аэрозоль твоего «Морфея» в такой среде классифицируется как объёмно-детонирующая смесь. Знаешь, что это значит? Вакуумная бомба. При замыкании цепи рванёт на четыре кило тротила. Зона поражения, весь твой сектор. Стены бетонные, ударная волна пойдёт по коридорам. Всё, что внутри, превратится в фарш.

Тишина.

Только свист кислорода из сломанной трубки и далёкое шипение «Морфея» из вентиляции. Сирена где-то за стенами продолжала выть, но здесь, в этом кафельном склепе, повисла такая тишина, что я слышал, как бьётся сердце ближайшего бойца ЧВК. Частое, нервное. Сто сорок ударов в минуту, не меньше.

– Ты физику учил, Штерн? – спросил я. – Твои бойцы выстрелят, искра от пули о металл. Я сведу руки, искра от замыкания. Даже если ты просто пернёшь неудачно в своём респираторе, статическое электричество на синтетике халата может дать разряд. И мы взлетим на воздух. Все. Вместе. И весь твой зоопарк, и все твои секреты, и вся твоя карьера разлетятся по джунглям ровным слоем пепла.

Штерн не шевелился. Водянистые глаза за стеклом респиратора смотрели на меня, потом переместились на манометр. Стрелка лежала в красной зоне, прижатая к ограничителю. Потом вернулись к проводам в моих руках.

Он был умный. Это читалось в том, как он считал, быстро, молча, перебирая варианты, как костяшки на счётах. Блеф или нет? Стоит ли рисковать? Сколько стоит этот сектор, оборудование, образцы, данные? Сколько стоит его собственная жизнь?

Подсчеты ему не понравились.

– А теперь, полковник, – сказал я, и искра снова треснула между проводами, синяя, злая, голодная, – давай поговорим о моём питомце. И о том, как мы отсюда выйдем.

Штерн медленно поднял руку. Бойцы ЧВК, которые уже вжимали приклады в плечи и выбирали слабину спусковых крючков, замерли. Стволы опустились на сантиметр. Потом ещё на сантиметр.

Красные точки лазеров дрожали на моей груди, как два больных светлячка.

Штерн смотрел на меня. Я смотрел на Штерна. Между нами висел туман «Морфея», свистел кислород, и пять сантиметров оголенной меди отделяли всех нас от четырёх килограммов тротилового эквивалента.

Мне казалось, или в водянистых глазах за респиратором мелькнуло что-то похожее на интерес?

Глава 19

Я дал ему время просчитать все варианты. Чтобы мысль, так сказать, оформилась.

Пять секунд. Десять. Достаточно, чтобы умный человек понял расклад, а дурак успел сделать глупость. Штерн был умный. Бойцы за его спиной были дураками, но послушными дураками, а это, пожалуй, важнее.

– Ты умный мужик, полковник, – сказал я, и голос через мембрану противогаза звучал глухо, бесчеловечно, как из-под бетонной плиты. – Ты умеешь считать. Взрыв здесь, это конец твоей карьеры. Всего, что ты тут собирал по кусочкам в своих стеклянных клетках.

Я чуть свёл руки. Не до искры, но достаточно, чтобы увидеть, как зрачки Штерна дрогнули, отследив движение.

– Убирай своих псов, – закончил я.

Тишина длилась три удара сердца. Моего сердца, которое колотилось где-то в районе ста тридцати, нагоняя адреналин в кровь «Трактора» и удерживая «Морфей» на расстоянии вытянутой руки от нейросети.

Штерн повернул голову к бойцам. Движение было медленным, контролируемым, как поворот орудийной башни. Он посмотрел на них, потом на меня, потом снова на них. И кивнул.

– Все на выход, – голос был ровным, без надрыва. Командный тон человека, привыкшего, что его приказы не обсуждают. – Ждать в коридоре. Дверь закрыть, но не блокировать.

Первый боец не двинулся. Красная точка лазера дрожала на моей груди, и за стеклом противогаза я видел напряжённые глаза человека, который получил приказ, противоречащий всем его инстинктам.

– Полковник, по протоколу…

– Я сказал на выход, – Штерн не повысил голос. Не нужно было. Что-то в его интонации, какая-то стальная нотка под бархатом, заставила бойца заткнуться на полуслове, как будто ему вставили кляп.

Они начали отступать. Задом, не опуская стволов, не сводя с меня лазеров до последнего момента.

Первый пятился к двери, нащупывая проём спиной. Второй двигался зеркально, прикрывая напарника. Профессионалы. В другой ситуации я бы оценил, а сейчас просто считал секунды и ждал, пока красные точки уползут с моего тела.

Первый шагнул за порог. Второй за ним. Гермодверь поползла вниз. Медленно, с гидравлическим шипением, уменьшая просвет. Лицо последнего бойца, обрамлённое стеклом противогаза, смотрело на меня из сужающейся щели, и в этих глазах читалось обещание, которое мне очень не хотелось проверять.

Дверь встала. Не закрылась до конца, внизу осталась щель сантиметров в пятнадцать, через которую тянуло сквозняком из коридора. Не заблокирована, как и было приказано. Просто опущена.

В комнате осталось трое. Я с проводами. Алиса у стены. И Штерн между нами, стоящий посреди белёсого тумана, как призрак в пустом соборе.

Газ продолжал работать. «Морфей» поднялся до уровня груди, и мои ноги в этом молочном киселе были невидимыми, чужими, и ватная тяжесть ползла выше, к рёбрам, к плечам. Кислород из сломанной трубки свистел в углу, разбавляя смесь, но не нейтрализуя.

Часы тикали. Мои внутренние часы, и часы «Морфея», и часы терпения тех бойцов за дверью, которые сейчас наверняка докладывали начальству и ждали приказа.

Штерн поднял руки к лицу и снял респиратор. Медленно, как будто снимал театральную маску после спектакля. Лицо под ним было мокрым от пота, бледным, с тонкими бесцветными губами, сжатыми в линию. Он достал из кармана халата платок, белый, накрахмаленный, и промокнул лоб с аккуратностью хирурга, промакивающего операционное поле. А затем надел противогаз обратно.

– Ну, допустим, – хрипло сказал он. – Ты выиграл пять минут. Может, десять, пока мои люди не решат, что живой полковник хуже мёртвого. Что дальше? Вертолёт не прилетит. Лифт на Землю не спустится. Ты стоишь в газовой камере с двумя проводами, и всё твоё преимущество закончится, когда «Морфей» доберётся до твоего мозга и ты свалишься на пол. Это случится через, – он посмотрел на потолок, прикидывая, – две минуты? Три?