Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Скворцова развела края раны зажимами. Я смотрел в потолок, но периферийным зрением видел, что внутри. Серые волокна мышц, плотные, как витой кабель. Тонкие блестящие нити нервных проводников, уходящие вглубь паутиной. И среди них, в гнезде из соединительной ткани, маленький чёрный квадрат с оплавленным краем. Нейрочип. Мёртвый.

– Извлекаю, – сказала Скворцова. – Не двигайтесь.

Пинцет коснулся чипа. И тут нервы проснулись.

Ощущение было такое, будто кто-то воткнул раскалённую спицу в плечевой сустав и начал медленно проворачивать. Боль хлестнула по позвоночнику, отозвалась в затылке, в зубах, в глазах. Я стиснул челюсти так, что скрипнула эмаль. Руки вцепились в подлокотники, фиксаторы натянулись.

– Ева, – процедил я мысленно. – Глуши.

– Пытаюсь. Болевой сигнал идёт напрямую через периферическую нервную сеть, минуя центральный процессор. Я могу снизить интенсивность на двадцать, максимум двадцать пять процентов. Больше без анестетика невозможно.

Двадцать пять процентов. Щедро. Вместо раскалённой спицы стало просто раскалённо.

Скворцова работала молча. Пинцет мягко раскачивал чип, отделяя оплавленные контакты от нервных окончаний. Каждое движение отзывалось вспышкой, короткой и яркой, как разряд тока. Я считал их. Привычка. Когда больно, считай. Когда страшно, считай. Когда не знаешь, что делать, считай. Цифры заполняют голову и не дают ей заниматься ерундой вроде паники.

Семь. Восемь. Девять…

– А что с моим зверем? – спросил я сквозь зубы. Не потому что ответ был важен прямо сейчас. Потому что мне нужно было говорить. Любые слова, лишь бы не думать о спице в плече. – Троодон. Сказали, к вам отправили.

Двенадцать. Тринадцать.

– Виварий, – Скворцова ответила, не отрываясь от работы. Голос ровный, руки не дрогнули. – Это не ко мне. Сектор «Наука». Там свой начальник, полковник Штерн.

Шестнадцать. Семнадцать.

– И?

– И у него свои методы. Специфические.

Она произнесла «специфические» тем тоном, каким произносят слова, за которыми прячется что-то, о чём не принято говорить вслух в стерильных помещениях.

– Насколько специфические? – уточнил я.

Двадцать два. Двадцать три. Пинцет зацепил что-то внутри, и боль полыхнула так, что перед глазами замелькали белые точки. Я выдохнул через стиснутые зубы. Медленно.

– Если зверь редкий, проживёт в относительном комфорте, – сказала Скворцова. Пинцет в её руках дрогнул, зацепил нервное окончание, и боль прострелила от плеча до кончиков пальцев. Я выдохнул сквозь зубы. Она не заметила. Или только сделала вид. – Отдельный вольер, кормёжка, наблюдение. Научный отдел ценит редкие экземпляры. Пишут статьи, получают гранты, хвастаются на конференциях.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

– А если не редкий?

Она подцепила край чипа и потянула. Медленно, по миллиметру, отдирая оплавленные контакты от живой ткани. Каждый миллиметр отзывался отдельной вспышкой, яркой и злой.

– Если не редкий, станет подопытным материалом. Полковник Штерн любит экспериментировать. Тестирует стимуляторы, адаптогены, нейроускорители. Ему постоянно нужна свежая биомасса для опытов. Животные при этом живут, но я бы не назвала это жизнью.

Двадцать восемь. Двадцать девять.

Я представил картину. Шнурок, привязанный к лабораторному столу. Трубки в венах. Датчики на черепе. Янтарные глаза, мутные от препаратов, смотрят в потолок и не узнают ничего. Маленькое тело, которое дёргается от очередной инъекции, пока человек в халате записывает показания на планшет.

Тридцать.

– Троодоны редкие? – спросил я. Голос вышел ровный. Почти.

Скворцова взяла микропаяльник со стойки, проверила нагрев, склонилась обратно к ране.

– Обыкновенные, – сказала она тем тоном, каким говорят о вещах настолько очевидных, что сам вопрос кажется глупым. – На периметре их десятки. Забредают к мусорным контейнерам, воруют еду со складов. В виварий попадают постоянно. Расходный материал.

На этой планете всё, что не приносит прибыли, рано или поздно становится расходным материалом. Я знал это по собственному контракту.

Тридцать три. Тридцать четыре. Пинцет вышел из раны. На его кончике покачивался чёрный квадрат с оплавленными контактами, маленький, с ноготь мизинца. Мёртвый кусок кремния, из-за которого моя рука некоторое время была бесполезным куском мяса.

– Чип извлечён, – сказала Скворцова. – Устанавливаю замену. Терпите.

Терплю. Куда деваться.

Новый чип вошёл в гнездо с мягким щелчком. Потом начались контакты. Каждый нервный проводник нужно было припаять к соответствующему выходу чипа. Микропаяльник в руках Скворцовой гудел тонко, на грани слышимости. Запах разогретого припоя мешался с озоном и антисептиком.

Боль изменилась. Стала тоньше, острее, точечной. Каждая пайка ощущалась отдельным уколом, коротким и злым, как укус осы. Я стискивал зубы и считал. Сорок один. Сорок два. Сорок пять…

– Калибровка, – сказала Скворцова.

В правой руке что-то дёрнулось. Пальцы шевельнулись. Сначала слабо, неуверенно, как у младенца. Потом сильнее. Указательный. Средний. Безымянный. Большой палец согнулся и разогнулся, медленно, с усилием, будто продирался сквозь что-то вязкое.

– Сжать кулак, – скомандовала она.

Я сжал. Медленно. Пальцы слушались, но с задержкой, как будто сигнал шёл через воду. Кулак собрался, плотный, тяжёлый. Я разжал и сжал снова. Быстрее. Ещё раз. Задержка сокращалась.

– Нормально, – сказала Скворцова. Достала хирургический степлер и быстро защёлкнула края разреза. Четыре скобы, ровных, блестящих. Сверху шлёпнула квадрат регенеративного пластыря. – Руку не нагружать час. Потом можно.

Она уже отворачивалась, снимая перчатки:

– Свободны.

Я встал из кресла. Фиксаторы щёлкнули, отпуская меня. Правая рука висела вдоль тела. Живая. Чужая. Покалывание бежало от плеча до кончиков пальцев мелкими электрическими разрядами. Нервная сеть привыкала к новому чипу, перестраивалась, адаптировалась.

Сжал кулак ещё раз. Крепче. Пальцы сомкнулись, и я почувствовал силу в них, знакомую тяжесть сжатых суставов, давление ногтей на ладонь.

Работает.

Спасибо, Снежная Королева.

Я забрал рюкзак, закинул на плечо и вышел.

Указатель на стене говорил «Тех-зона» и показывал вниз. Красная пометка «Доступ ограничен» никуда не делась.

Мне не нужно было туда. Мне нужно было в казарму, на койку, спать. Тело орало об этом каждым суставом, каждым измотанным мышечным волокном. Ева молчала, но я чувствовал её неодобрение, как чувствуют сквозняк, не видя открытого окна.

Я пошёл вниз.

Лестница привела к ещё одному коридору, короткому и узкому, с низким потолком. Стены здесь были другие, не крашеный металл, а бетон, голый, серый, с влажными разводами. Воздух тяжелее, с привкусом сырости и чего-то животного, мускусного. Запах, который я научился узнавать за последние двое суток. Запах динозавров.

Коридор кончился решёткой. За ней открывался двор, обнесённый дополнительным ограждением. Сетка-рабица поверх бетонного забора, колючая проволока в три ряда, прожекторы на столбах. Камеры на каждом углу, я насчитал шесть только с этой точки. Мерцающие красные огоньки в темноте, как глаза маленьких внимательных зверей.

У ворот стояли двое. Охрана, но не армейская. Форма другая, тёмно-серая, без знаков различия, без нашивок. Снаряжение дорогое, импортное, нестандартный корпоративный комплект. Автоматы укороченные, с коллиматорами и тактическими фонарями. Один курил, облокотившись на стену. Второй стоял прямо, сцепив руки за спиной, и сканировал территорию взглядом. Скучающим, профессиональным, цепким.

ЧВК. Частная военная компания. Наёмники, подчиняющиеся напрямую научному отделу, а не командованию базы. Отдельная вертикаль, отдельный бюджет, отдельные правила.

Интересно. Яйцеголовые настолько ценные, что им персональную армию выделили? Или то, что они прячут за забором, стоит персональной армии?

Пока я стоял у решётки, из темноты выехал погрузчик. Электрический, тихий, с приглушёнными фарами. На платформе стояли три закрытые клетки, накрытые брезентом. Погрузчик остановился перед воротами, водитель показал охране карту. Ворота поползли в сторону.

В этот момент из-под брезента донёсся звук. Глухой рык, низкий, вибрирующий, от которого защекотало в груди. Что-то крупное. Потом тоньше, выше, визгливый вскрик, короткий и отчаянный, оборвавшийся, будто зверю зажали пасть.

Визг мог принадлежать чему угодно. Мелкому хищнику, пойманному на периметре. Раненому детёнышу. Или маленькому троодону с янтарными глазами, который не понимает, почему его снова заперли в темноте.

Погрузчик заехал внутрь. Ворота закрылись.

– Кучер, – голос Евы зазвучал тихо, осторожно. – Я просканировала, что смогла. Стены экранированы свинцовыми панелями. Полноценное сканирование невозможно. Единственное, что могу сказать: внутри минимум двенадцать биосигнатур разных видов. Охрана, ЧВК, не регулярный состав. Системы безопасности автономные, не завязаны на общую сеть базы.

– Уровень угрозы при штурме?

– Девяносто девять процентов летальности, – она помолчала. – Один процент я оставила на чудо. Из вежливости.

Курящий охранник повернул голову в мою сторону. Посмотрел, прищурившись сквозь дым. Не агрессивно, но внимательно. Так смотрят на человека, который стоит слишком долго у чужого забора.

Я развернулся и пошёл обратно к лестнице.

В лоб не возьмём. Нужен пропуск, хитрость или большой взрыв. Третье мне ближе по специальности, но пока обойдёмся без него.

Сначала выспаться. Потом думать.

Держись, Шнурок. Батя своих не бросает.

Транзитный барак стоял на отшибе, за складскими ангарами, как прыщ на лице базы, который не могут выдавить и стараются не замечать. Длинная коробка из профнастила, метров сорок на десять, с плоской крышей и тусклыми окнами, заложенными изнутри картоном.

Над входом висела табличка: «Транзитный состав. Сектора 1–6». Краска на табличке облупилась, и «Транзитный» читалось как «Транзитны», что придавало помещению особый шарм незаконченности.

Я открыл дверь и вошёл.

Запах ударил первым. Тяжёлый, многослойный, как пирог из человеческих несчастий. Пот, застарелый, въевшийся в стены. Дешёвый табак, едкий, с привкусом палёной резины. Грязная одежда, мокрый металл, немытые тела и что-то сладковатое, химическое, от чего защипало в носу. Воздух был тёплый и влажный, как в теплице, только вместо помидоров здесь выращивали безнадёгу.

У входа располагалась каморка. Точнее, стеклянная будка размером с телефонную, встроенная в стену. За мутным стеклом угадывался силуэт.

Я постучал.

Стекло сдвинулось. Из окошка на меня посмотрело лицо, которое видело жизнь и решило, что она ему не нравится. Круглое, потное, с маленькими глазками, утонувшими в складках жира. Бритый затылок блестел от пота. На плечах майка-алкоголичка, некогда белая, теперь неопределённого серо-жёлтого цвета, натянутая на живот, как чехол на барабан. Погоны прапорщика на майке отсутствовали, но они и не требовались. Порода читалась сама.

Прапорщик Зуб. По крайней мере, так гласила табличка на стекле, написанная от руки маркером.

Он жевал. Из жестяной банки с отогнутой крышкой он черпал ложкой что-то бурое и отправлял в рот с сосредоточенностью человека, выполняющего важную государственную задачу.

Я просунул в окошко бумажку от капитана.

Зуб покосился на неё, не переставая жевать. Взял жирными пальцами, поднёс к глазам. Прочитал. Жевнул ещё раз.

– О, от капитана, – сказал он, и из его рта вылетела крошка чего-то бурого. – Любит он мне всякий сброд подкидывать. Мест нет.

– Найди.

– Ишь, – Зуб хмыкнул и облизнул ложку. – Быстрый какой. Есть койка у параши, в углу. Сквозняк, дует из щели в стене, как из аэродинамической трубы. Хочешь получше, гони кредит.

– У меня есть только проблемы. Хочешь, поделюсь?

Я сказал это спокойно. Без угрозы и нажима. Просто констатация. Но Зуб был прапорщиком. Прапорщики десятилетиями выживают в армейской экосистеме не потому, что храбрые, а потому, что чуют опасность задницей. Нюх у них на неприятности был как у троодона на мясо.

Он посмотрел на меня. Грязь, кровь, автомат за спиной. Правая рука, которую я медленно согнул и разогнул, и пальцы щёлкнули с гидравлическим хрустом. Глаза, в которых за последние двое суток поселилось что-то такое, от чего умные люди отступают, а глупые жалеют, что не отступили.

– Борзый, – сказал Зуб. Но уже без напора. – Ладно. Сектор четыре, койка двенадцать. Постельного нет, горячей воды нет, отбой в двадцать три ноль-ноль. Пшёл.

Он забрал бумажку и закрыл окошко. Звякнула ложка о жестяную банку. Аудиенция окончена.

Барак внутри выглядел ровно так, как пах. Даже хуже.

Кровати в три яруса, от стены до стены, с узкими проходами, в которых два аватара могли разойтись только боком.

Народу битком. Десятки тел, разбросанных по кроватям в самых живописных позах. Кто-то спал, накрывшись грязной курткой. Кто-то чистил оружие, разложив детали на одеяле.

В дальнем углу группа резалась в карты, и оттуда доносились приглушённые голоса и стук фишек о железную столешницу. Под потолком висели лампы в проволочных кожухах, половина не горела, и барак тонул в полумраке, пропитанном табачным дымом и храпом.

Я прошёл через первый сектор, второй, третий. На меня смотрели. Кто лениво, кто с интересом, кто вообще не смотрел. Новый человек в транзитном бараке, рядовое событие, как рассвет или ужин. Приходят и уходят. Чаще уходят.

Сектор четвёртый. Койка двенадцатая.

На ней сидели трое.

Два здоровых бугая с аватарами ударного класса, широкие, квадратные, из тех, что бьют сначала и думают потом. Если думают вообще. Третий, самый крупный, расположился в центре матраса, как помещик на завалинке. Грязные ботинки задраны прямо на подушку. Перед ними на нарах россыпью лежали кости и мятые купюры.

Они играли и не обращали на меня внимания. Или делали вид.

– Место занято, – сказал я. – Освободи.

Самый крупный повернул голову. Медленно, с той нарочитой ленцой, которая должна была означать «ты для меня никто». Лицо тупое, тяжёлое, с перебитой переносицей и маленькими глазками, в которых читалось ровно одно желание: чтобы я дал ему повод.

– Ты чё, новенький? – голос низкий, с хрипотцой. – Попутал? Это ВИП-ложа. Вали отсюда, пока ноги целы.

Двое рядом с ним заржали. Дружно, заученно, как смеётся свита, когда шутит вождь. На соседних кроватях головы повернулись. Кто-то сел, свесив ноги. Барак затих, как кинотеатр перед началом фильма.

А без представления здесь, видимо, не обойтись.

Глава 13

Я определил его про себя как Лось. Каждая казарма имеет своего Лося. Мужик, который путает размер кулака с размером авторитета. Обычно хватает одного урока, чтобы объяснить разницу. Иногда двух.

Лось встал. Выпрямился во весь рост, нависая надо мной. Аватар тяжёлый, килограммов сто тридцать, голова в потолок второго яруса.

– Не понял? – он шагнул вперёд. – Тебе по-русски сказали. Ва…

Он резко замахнулся.

Я увидел это действие за секунду до того, как рука пошла. По смещению центра тяжести, по развороту плеча, по напряжению шейных мышц. Опыт в зонах, где люди стреляют и бьют друг друга, оставляют определённые навыки.

Лось размахивался широко, по дворовому, вкладывая весь корпус в правый боковой. Эффектно. Эффективно, если попадёшь.

Удар Лося врезался в мою руку и остановился, как молот о наковальню. «Трактор» весил сто пятьдесят кило. Инженерная модель, рассчитанная на то, чтобы ворочать бетонные блоки и гнуть арматуру голыми руками.

Правая рука, свежепочинённая, ещё покалывающая от нового чипа, поймала его кисть.

И сжала.

Звук был как у ореха в щипцах. Мокрый хруст, от которого у ближайших зрителей дёрнулись плечи. Мелкие кости запястья хрустнули одна за другой, быстро, как чётки в пальцах монаха.

Гидравлический хват «Трактора», инженерная спецификация. Расчётное давление тысяча двести килограммов на квадратный сантиметр. Хватало, чтобы расплющить стальную трубу. Человеческая кисть, пусть даже синтетическая, была значительно мягче.

Лось заорал. Коротко, высоко, по-бабьи. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, хватая ртом воздух. Лицо побелело. Свободная рука скребла по полу, пальцы цеплялись за доски.

Я разжал хват. Пинок в грудь, несильный, ровно чтобы опрокинуть. Лось повалился на спину и лежал, прижимая сломанную кисть к животу, скуля сквозь стиснутые зубы.

Я посмотрел на двоих оставшихся. Спокойно. Без злости, без торжества, без адреналиновой дрожи. Так оценивают строительные конструкции: выстоит или рухнет?

Они оценили произошедшее правильно.

– Вопросы есть? – спросил я.

Тишина. Только Лось скулил на полу.

– Вопросов нет, – озвучил я очевидное.

Двое подхватили Лося под руки и потащили прочь, бережно, суетливо, как носильщики с тяжёлым грузом. Лось шипел и прижимал к груди кисть, которая уже начинала опухать, раздуваясь синеватым мешком.

Барак загудел. Тихо, одобрительно. Кто-то присвистнул. Кто-то хмыкнул. Кто-то, я слышал, делал ставки, а кто-то другой, судя по матюкам, ставку проиграл.

Я же просто сел на койку.

Она была жёсткой, как совесть прапорщика. Без простыни, только подушка и голый матрас, продавленный сотнями тел до состояния тонкой фанеры с претензией на мягкость. Лёг на спину и уставился в потолок между рядов, где ржавая балка пересекала бетонное перекрытие наискось, оставляя за собой потёки рыжей воды, похожие на засохшие слёзы.

Тело ныло. Каждая мышца «Трактора» горела отдельным, персональным огнём, будто внутри кто-то методично прошёлся паяльником по всем нервным узлам и забыл его выключить.

Правое плечо пульсировало особенно паскудно, тупой глубинной болью, которая отдавала в лопатку и вниз по руке до самых кончиков пальцев. Операция без наркоза оставила о себе такое тёплое воспоминание, что хотелось вернуться к доктору Скворцовой и попросить ещё разок. Шучу. Лучше раптор.

Есть хотелось так, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя. Последний раз я ел вместе с Шнурком. Память услужливо подбрасывала образы жареного мяса, горячего хлеба с маслом и даже столовской гречки из части, которую я ненавидел, а сейчас продал бы за неё почку. Чужую, разумеется.

Встать и пойти искать жратву сил попросту не было.

– Активирую режим охраны периметра, – голос Евы зазвучал в голове тихо, почти интимно, как будто она наклонилась к самому уху. – Если Лось или его дружки дёрнутся в радиусе трёх метров, разбужу импульсом.

Лось. Рука у него теперь будет болеть недели две. Ничего серьёзного, но обиды такие ребята помнят долго.

– Добро, – мысленно ответил я. – Спим.

– Спокойной ночи, Кучер.

Я не ответил. Сознание уже проваливалось куда-то вниз, в густую тёплую темноту, где не было ни боли, ни голода. Ни Шнурка в клетке вивария. Ни сына на «Востоке-5».

Просто чернота. Выключение системы. Как у компьютера, когда дёргают вилку из розетки.

Звук вдруг ударил по мозгам как кувалда по жестяному ведру.

Резкий, визгливый, он разорвал темноту одним рваным движением и вышвырнул меня из сна в холодную реальность барака.

Сирена. Подъём. Шесть ноль-ноль, если верить часам Евы, которая тут же услужливо высветила время в углу моего зрения зелёными циферками.

Вокруг начался привычный армейский хаос. Скрип пружин, мат в три этажа, шлёпанье босых ног по бетонному полу. Кто-то застонал, кто-то рыгнул, кто-то выругался так витиевато, что даже я оценил словесную конструкцию.

Воздух в бараке за ночь стал густым и тяжёлым, пропитанным запахом немытых тел, застарелого пота и чего-то кислого, органического, от чего хотелось дышать через раз. Сорок аватаров в закрытом помещении без нормальной вентиляции создавали атмосферу, способную сбить с ног непривычного человека.

Я сел на койке. Медленно, осторожно, давая телу проснуться раньше, чем буду требовать от него подвигов. Правое плечо отозвалось знакомой пульсацией, тупой и настойчивой, как напоминание от кредитора. Спина затекла от жёсткого матраса и хрустнула, когда я повёл лопатками.

Очередь к умывальникам выстроилась вдоль стены, человек пятнадцать, и двигалась со скоростью ленивого трицератопса. Умывальник представлял собой длинный ржавый желоб с дюжиной кранов, из которых работала половина. Вода шла холодная, с резким хлорным запахом, от которого щипало ноздри и слезились глаза.

Я дождался своей очереди, открутил вентиль и наклонился. Вода ударила в лицо ледяной струёй, и я фыркнул, разбрызгивая капли. Умываться одной рукой оказалось не так сложно, как я думал. Главное, не торопиться и не пытаться делать два движения одновременно. Правой что-то делать пока не хотелось. После вчерашнего выпада с Лосем, она снова заныла. Сраный чип.

Пока очередь медленно ползла, а я стоял, вытирая лицо рукавом, мозг уже работал. Привычка. Тридцать лет в армии учат планировать на ходу, потому что если ты не планируешь, ты реагируешь. А реагирующий сапёр долго не живёт.

Задач было три. Первая: контейнер с личными вещами, который должен был прийти грузовым рейсом с Земли. Куратор говорила про двое суток после высадки, а с момента моего переноса прошли как раз первые.

Если контейнер добрался до «Востока-4», в нём мог быть мой инструмент. Ничего выдающегося, стандартный набор инженера-сапёра, но на Терра-Прайм даже хороший мультитул стоил дороже, чем на Земле целый ящик таких мультитулов.

Вторая задача была важнее. Шнурок. Мой троодон сидел где-то в исследовательском блоке, в клетке, за решётками и электронными замками. Оставлять Шнурка в лаборатории я не собирался, поэтому нужен был план его вызволения.

Третья: электроника из мешков Бизона. Платы, чипы, контроллеры, которые я не успел ни оценить, ни продать. Лишний груз и лишние вопросы мне ни к чему, а кредиты были нужны вчера.

– Ева, где тут скупка?

– На базе официально нигде, – ответила она с той интонацией, которая означала «ты задал глупый вопрос, но я слишком вежлива, чтобы сказать это прямо». – Чёрный рынок работает на аванпосте «Перекрёсток» по дороге на «Восток-3». Километров двадцать пять отсюда. Тут торговать опасно, бдит тот самый капитан, который вчера рассматривал твои железы с видом искусствоведа на аукционе.

Бдит он. Да он первый там в очереди стоит. Не удивлюсь если уже рельсы туда наладил.

Двадцать пять километров. Пешком через территорию, кишащую не пойми чем. Замечательный план для утренней прогулки. Транспорт здесь был просто необходим.

– Можно сдать ходоку, но он возьмет гораздо дешевле, – сказала Ева.

– Это те кто постоянно туда ходит? – спросил я.

– Да, пути налажены. Если не можешь уйти с базы, а деньги срочно нужны.

– Да, это вариант, – подтвердил я, почесав затылок левой рукой. – Может быть так и поступим.

Ладно. Сначала жратва. Всё остальное потом.

Столовая базы «Восток-4» занимала бывший ангар для техники, переоборудованный с тем минимализмом, который свойственен военным строителям, когда бюджет освоен, а совесть ушла в самоволку.

Длинные металлические столы тянулись ровными рядами от стены до стены, привинченные к полу, чтобы не двигались и не летали в случае массовых разногласий. Скамейки из того же матового металла, гладкие, холодные, без спинок.

Потолок терялся в полумраке на высоте метров семи, и где-то там, в переплетении балок и вентиляционных труб, гудели вытяжки, безуспешно пытаясь справиться с запахом варёной крупы, хлорированной воды и разогретого пластика, из которого были сделаны подносы. Свет давали ряды люминесцентных ламп, половина которых мигала в собственном ритме, создавая атмосферу дешёвой дискотеки для депрессивных.

Очередь на раздачу растянулась человек на тридцать. Я встал в конец и стал ждать, разглядывая помещение тем особым ленивым взглядом, который на самом деле фиксирует всё: выходы, камеры, лица, руки, кто где сидит и кто на кого смотрит.

Раздатчица была крупной женщиной с красным лицом и выражением глубочайшего равнодушия ко всему живому. Она шлёпала порции на подносы с точностью метронома и энтузиазмом заводского штамповщика.

На каждый поднос ложилась горка серой клейкой каши, кусок синтетического хлеба, похожего на спрессованный картон, и пластиковая кружка с мутной коричневой жидкостью, которую здесь, видимо, из вежливости называли кофе.

Я забрал свой поднос и пошёл искать место. Каша выглядела как строительный раствор на ранней стадии затвердевания и пахла примерно так же. Хлеб при нажатии пальцем проминался и не возвращался обратно, оставляя вмятину, как на свежем пластилине. Кофе я понюхал и решил, что это скорее подкрашенная горячая вода с лёгким намёком на то, что где-то в соседнем помещении когда-то стояла банка растворимого «Нескафе».

Мой желудок на все эти наблюдения ответил громким бурчанием, которое означало: «мне плевать на твои гастрономические претензии, жри что дают».

Справедливо.

По пути к свободному месту я прошёл мимо стола у стены, за которым сидела компания из четырёх человек. Одного из них я узнал сразу, хотя мне бы хотелось не узнавать. Лось. Правая рука была перевязана от локтя до запястья грязным бинтом, и он ел левой, неловко зачерпывая кашу ложкой.

Наши взгляды встретились. Лось смотрел исподлобья, набычившись, и в его маленьких глазках плескалась та концентрированная злоба, которая не выветривается за одну ночь. Она вызревает, как хороший абсцесс, и рано или поздно прорывается. Вопрос только когда и куда.

Я прошёл мимо, не замедляя шага. Ни вызова, ни примирения. Просто прошёл, как проходят мимо мебели.

– Фиксирую повышенную агрессию по микромимике, – голос Евы зазвучал в голове с профессиональной невозмутимостью. – Умеешь ты заводить друзей, Кучер. Он с дружками так просто не отстанут.

– Будешь моими глазами на затылке, – мысленно ответил я, ставя поднос на свободный край дальнего стола.

– Уже. Двое из его компании тоже смотрят тебе в спину. Третий доедает кашу и, похоже, ему вообще всё равно. Значит, двое потенциальных, плюс сам Лось. Трое на одного, один из которых однорукий. Очаровательная диспозиция.

– Бывало хуже.

– Когда?

– Потом расскажу.

Я сел и принялся за кашу. Вкус оказался ровно таким, каким обещал внешний вид: безликим, мучнистым, с отдалённым привкусом чего-то, что при большом воображении можно было принять за овсянку. Но горячая и калорийная. Желудок принял первую ложку с такой благодарностью, что я чуть не застонал вслух. Вторую проглотил не жуя. Третью тоже.

Голод делает из любой еды деликатес. Это я знал ещё с военных операций на Земле, когда трое суток на сухом пайке заканчивались тем, что варёная гречка с тушёнкой казалась праздничным ужином в ресторане.

Жуя безвкусный хлеб, я зрительно сканировал зал. Привычка, ставшая рефлексом, который невозможно отключить. Глаза скользили по столам, по лицам, по рукам, по осанкам, считывая информацию так же естественно, как лёгкие втягивали здешний перенасыщенный кислородом воздух.

Справа, ближе к раздаче, сидела группа человек в десять. Я узнал типаж мгновенно. Должники. Те самые ипотечники из зала ожидания в Москве, которые подписали контракт ради денег и теперь отрабатывали каждый кредит собственной шкурой.

Их лица были узнаваемыми. Аватар идеально подбирал черты под сознание.

Но за прошедшие сутки они изменились. Потухшие глаза обрели осмысленное выражение, движения стали увереннее. Они ели жадно, по-деловому, как люди, которые поняли правила игры и начали считать будущие барыши.

Освоились. Прижились. Приняли новую реальность и решили из неё выжать максимум. В каком-то смысле самая опасная категория, потому что у них была мотивация посильнее страха. У них были долги.

Левее, у окна, которое окном можно было назвать с большой натяжкой, поскольку бойница в бетонной стене, затянутая мутным пластиком, слабо соответствовала этому определению, расположилась компания помоложе.

Пятеро. Громкие, размашистые, с той бьющей через край энергией, которая бывает у людей, ещё не понявших, что мир может убить тебя в любую секунду. Они смеялись, толкались локтями, махали руками, рассказывая друг другу что-то, отчего весь стол периодически взрывался хохотом.

Одного из них я узнал. Тощий парень с серёжкой в ухе и модной стрижкой, которая на Терра-Прайм смотрелась примерно так же уместно, как бальное платье на минном поле. Тот самый, что в зале ожидания рассказывал про кореша, который за три месяца заработал на квартиру в Москве.

Парень повернул голову, и наши взгляды пересеклись. Он замер на полуслове, узнав меня, и толкнул соседа локтем.

Я отвернулся. Нечего давать повод.

Уже доламывал хлеб, когда напротив меня опустился поднос.

Без приглашения и вопроса «свободно ли». Просто поставил и сел. Так садятся люди, привыкшие занимать место, которое считают своим.

Я поднял глаза.

Мужику было на вид лет двадцать, но по глазам около сорока, может, чуть больше. Крепкий, широкоплечий, с короткой стрижкой и спокойным лицом человека, которому не нужно доказывать, что он опасен.

Левую щёку пересекал старый шрам, белёсый, давно зарубцевавшийся, тянувшийся от скулы к углу рта. Такие оставляет осколок, прошедший вскользь, или нож, пущенный с расчётом. Видимо, аватар скопировал с прошлого тела. Или же рана здешняя, но зажила очень давно. Что не совсем вяжется, ведь аватар новый.

Глаза серые, внимательные, без суеты. Он смотрел на меня так, как опытный сапёр смотрит на незнакомое устройство: с уважительным интересом и готовностью ко всему.

Я его узнал. Тот профи в Москве из зала ожидания. Группа из пяти человек, сидевших отдельно от всех, молча, собранно. Этот был старшим, мы тогда еще друг друга кивнули.

– Приятного аппетита, – сказал он, берясь за ложку. Голос ровный, негромкий. – Я Семён, но все зовут меня Гризли. Командир группы «Вектор».

– И тебе не хворать, – ответил я, продолжая жевать.

Гризли кивнул, принимая тон. Не обиделся смотри-ка. Даже не напрягся. Начал есть свою кашу, методично, без спешки. Полминуты мы молча работали ложками, и это молчание было комфортным, без натяжения, какое бывает между людьми, которые понимают цену тишины.

Потом он отложил ложку и посмотрел на меня прямо.

– Слышал, как Зорин тебя «Кучером» назвал. Ещё в Москве, на вербовке. Знаю, кто ты. Рофланский мост, слышал как ты его подорвал. Легенда, мать его.

Слово «легенда» он произнёс без придыхания, сухо и по-деловому, как произносят «калибр» или «дистанция». Констатация, а не комплимент.

– Такой сапёр нам нужен, – закончил он.

Я отпил кофе. Горячая подкрашенная вода обожгла нёбо, и я поморщился, хотя не только от вкуса. «Легенда». Ненавижу это слово. Легенды красиво звучат на поминках, а в поле от них толку как от бронежилета на манекене.

– Мы идём на юг, расширять фронтир, – продолжил Гризли, приняв моё молчание за приглашение к подробностям. – Зачистка сектора, установка коммуникационных вышек. Работа грязная, но платят хорошо. Лут делим честно, доли равные.