Текст книги "[де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Не заинтересовался. Батареи, платы, провода, тряпки. Обычный хлам полевого оператора. Железы лежали посередине всего этого, в герметичных пакетах, обёрнутых промасленной ветошью и прикрытых слоем электроники. Экран сканера показал бы плотную массу, но среди батарей и плат отличить биоматериал от аккумулятора не так просто.

Может, прокатит. Тем более, когда на базе шмон перед комиссией, дежурным не до обыска чужих рюкзаков. Им бы свои хвосты подчистить.

А может, и не прокатит. Ладно будем решать проблемы по мере их поступления.

Я лёг на нары, устроив голову на тонкой подушке. Закрыл глаза. Всё тело болело, от макушки до пяток, тупой разлитой болью, какая бывает после долгого марша с полной выкладкой. «Трактор» был вынослив, но не неуязвим, и сегодняшний день выжал из него всё.

Из меня тоже.

Спать не получалось. Голова была забита мыслями, которые крутились по кругу, как бельё в стиральной машине. Рука. Комиссия. Рюкзак. Железы. Миха. Бизон. Регистрация. Кредиты… Шнурок.

Лампа под потолком гудела. Вася храпел на своей наре, уснув быстро и крепко, как человек, давно привыкший спать где попало. Американец лежал тихо, дышал ровно. Китаец сидел в той же позе, в которой я его застал. Может, он действительно медитировал.

Время тянулось.

Пока не раздался грохот сапог в коридоре.

Я открыл глаза. Вася перестал храпеть и тоже поднял голову. Американец сел на верхних нарах, свесив ноги.

Шаги были тяжёлые, ритмичные. Строевой шаг, чёткий и размеренный, так ходят люди, для которых марш является частью профессии. Двое. Синхронно.

Замок лязгнул. Дверь камеры распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стояли двое. Чёрная форма, бронежилеты, шлемы с опущенными забралами, скрывающими лица. На левом рукаве у каждого красная повязка с белыми буквами «ВП». Военная полиция. У одного в руках планшет, у второго автомат, направленный в пол, но палец на скобе.

– Корсак, – голос из-под забрала звучал безлично, как запись автоответчика. – На выход. Без вещей.

Вася посмотрел на меня. Глаза у него стали круглыми.

– Ого, – прошептал он. – Военная полиция. Это серьёзно, брат. Удачи.

Я встал с нар. Медленно, чтобы не провоцировать. Левую руку держал на виду, ладонью вперёд.

Меня вывели в коридор. Один спереди, второй сзади. Тот, что сзади, ткнул стволом автомата мне в спину, между лопатками, жёстко и недвусмысленно. Я пошёл, куда показали.

Коридор был длинным, с низким потолком и люминесцентными лампами, половина которых мигала. Стены обшиты металлическими панелями, пол бетонный, затёртый тысячами подошв до блеска. Двери по обеим сторонам, закрытые, пронумерованные. Типичные внутренности военного объекта, функциональные и безликие.

Ствол в спину подталкивал на каждом повороте. Направо. Ещё направо. Прямо. Налево. Стоп.

Дверь. Без номера, без таблички. Один из вэпэшников приложил карту к считывателю, замок пикнул. Дверь открылась.

Комната допроса.

Я узнал её сразу, как узнаёшь знакомое лицо в толпе. Небольшое помещение, метра четыре на три. Стол из нержавеющей стали, привинченный к полу. Два стула, один с одной стороны, второй с другой. Лампа на гибкой ножке, направленная на тот стул, который ближе к двери. Зеркало на стене, большое, в пол, из тех зеркал, за которыми всегда кто-то сидит и смотрит. Классика жанра. Я провёл в таких комнатах суммарно, наверное, несколько суток своей жизни. Правда, обычно по другую сторону стола.

На столе лежал мой рюкзак.

Расстёгнутый, вывернутый, содержимое вытряхнуто на металлическую поверхность и разложено с аккуратностью хирурга, готовящего инструменты. Провода. Платы. Батареи. Грязные тряпки, пропитанные машинным маслом. Фонарик. Обрывки изоленты. Пакет с мясом.

И в центре всего этого, как улика на месте преступления, лежали два синих герметичных пакета. Один из них вскрыт. Плотный пластик разрезан ровно, скальпелем или канцелярским ножом.

На столе, рядом с вскрытым пакетом, лежала железа ютараптора. Бордовая, влажная, скользкая, размером с два кулака. Она поблёскивала в свете лампы, и от неё шёл слабый запах, специфический, мускусный, узнаваемый. Запах, который стоил пятьдесят тысяч кредитов.

За столом сидел человек.

Военный. Форма «РосКосмоНедра», но другого кроя, строже, темнее, с петлицами, которых я не видел у рядового состава. Погоны капитана. Лицо сухое, узкое, с глубокими залегающими складками у рта и внимательными серыми глазами, которые смотрели на меня так, как хороший рентгеновский аппарат смотрит на грудную клетку.

Волосы тёмные, коротко стриженые, с проседью на висках. Возраст неопределённый, где-то между тридцатью пятью и пятьюдесятью. Из тех людей, которые выглядят одинаково в двадцать и в шестьдесят. Давно он тут уже.

Особист. Безопасник. Контрразведка. Называй как хочешь, порода одна.

Он взял железу в руки. В перчатке, тонкой, латексной, медицинской. Поднял, повернул, осмотрел со всех сторон, будто оценивал камень на аукционе. Потом аккуратно положил обратно на стол.

Поднял глаза на меня.

– Ну здравствуй, «мертвец», – сказал он. Голос ровный, без интонации. Ни угрозы, ни дружелюбия. Голос человека, который задаёт вопросы профессионально. – Статья двести сорок пять, часть третья. Контрабанда биологических материалов в особо крупном размере. У тебя пять минут, чтобы объяснить мне всё.

Глава 11

Пять минут. Щедрое предложение.

Я смотрел на капитана. Капитан смотрел на меня.

Сто тысяч кредитов. Или пятнадцать лет. Иногда разница между этими двумя исходами определяется первой фразой.

Я выбрал правильную:

– Какая контрабанда, товарищ капитан?

Он поднял бровь. Едва заметно, всего на миллиметр. Для человека его породы это было эквивалентом театрального изумления.

– Вот эта, – он кивнул на железу. – На столе. Которая из твоего рюкзака.

– Я вёз это сдавать на базу.

Тишина. Лампа гудела. Где-то за стеной глухо хлопнула дверь.

– Сдавать, – повторил капитан. Без вопросительной интонации. Просто попробовал слово на вкус и нашёл его невкусным.

– Так точно. Я столкнулся с группой браконьеров в джунглях. Трое. Они потрошили тушу самки ютараптора. Потом на них напал самец. Одного убил, двоих покалечил. Затем ликвидировал обоих, когда они угрожали моей безопасности.

Я говорил ровно, без эмоций, как пишут рапорты. Факты, хронология, минимум прилагательных. Язык, который особисты понимают лучше любого другого.

– А железы? – уточнил капитан.

– Подобрал. Государственное имущество, – я кивнул на бордовый комок на столе. – Не оставлять же в грязи? «РосКосмоНедра» за каждый грамм удавится, вот я и проявил сознательность.

Капитан смотрел на меня так, как опытный сапёр смотрит на подозрительный предмет на обочине. С профессиональным интересом и здоровым недоверием.

Он знал, что я вру.

Я знал, что он знает.

Он знал, что я знаю, что он знает.

Старая игра. Вопрос только в том, кому выгоднее сделать вид, что все говорят правду.

– Сознательность, – сказал капитан. – Похвально.

Он снял латексную перчатку. Медленно, палец за пальцем, с аккуратностью хирурга. Положил перчатку рядом с железой. Откинулся на спинку стула, сказав:

– Допустим.

Я ждал. Когда тебя допрашивает профессионал, главное правило простое: не говори больше, чем спрашивают. Каждое лишнее слово – это патрон, который ты даёшь противнику.

Молчание затянулось. Капитан рассматривал меня с тем ленивым вниманием, с каким кот рассматривает мышь, загнанную в угол. Не торопился. Знал, что мышь никуда не денется.

Но мышь тоже кое-что знала.

– Там ещё коробка была, – сказал я. – В рюкзаке. С ампулами «Берсерка». Промышленная партия. Двенадцать штук, если не ошибаюсь.

Я смотрел ему прямо в глаза. Не моргал. Это был тест. Проверка на вшивость, если пользоваться терминологией, понятной обеим сторонам.

Капитан даже бровью не повёл. Лицо осталось таким же сухим, неподвижным, профессионально пустым. Только серые глаза чуть сузились, и в их глубине мелькнуло что-то быстрое, как рыба в мутной воде. Расчёт.

Он посмотрел на кучу вещей, разложенных на столе. Провода, батареи, платы, тряпки, нож. Посмотрел внимательно, будто пересчитывал.

– Не было никакой коробки.

– Действительно. Нет никакой коробки. – Согласился я на очевидный намёк.

– Видимо, ты выронил. Пока по лесу бегал.

Голос у него был ровный. Ни тени сомнения.

Я кивнул. Медленно, понимающе.

Вот и расклад. Чистый, как свежая рана.

Двенадцать ампул промышленного «Берсерка» перекочевали из моего рюкзака в карман капитана где-то между сканером на дежурке и этой комнатой. Профессионально, быстро и без следов. Видимо, не первый раз проворачивают подобное.

И железы сейчас уйдут туда же. Пятьдесят тысяч за штуку, сто тысяч за две. Плюс ампулы. Хороший вечер для особиста на фронтирной базе, где закон такой же гибкий, как резиновая дубинка.

Вася был прав. Половина базы левачит. И этот в первых рядах.

Меня это устраивало. Коррумпированный особист предсказуем, как минное поле со схемой. Знаешь, где что лежит, знаешь, куда не наступать. С честным было бы сложнее. Честный стал бы копать. А копать в моей истории было куда. Глубоко и с неприятными находками.

Капитан сгрёб обе железы со стола и убрал в нижний ящик. Ключ повернулся с сухим щелчком. Затем он открыл планшет в армейском противоударном чехле и начал листать.

Лицо его не менялось. Сухое, узкое, с теми же глубокими складками у рта. Лицо человека, который видел столько рапортов, что перестал удивляться содержимому.

– Теперь по тебе, – сказал он, не отрывая глаз от экрана. – У меня в списке прибытия пятьдесят голов «расходника». Одна не дошла. Списали в потери. Вместе с грузом и личным составом.

Он поднял взгляд:

– Ты должен быть мёртв, Корсак.

Слово «должен» прозвучало с лёгким нажимом. Не угроза, скорее констатация неудобного факта. Мёртвые не создают проблем и не таскают в рюкзаках контрабанду. А еще они не требуют оформления.

– Я должен был лететь со всеми, – ответил я. – Но полковник Зорин лично пересадил меня в инженерный аватар. Старый «Трактор». Проверьте логи.

– Зорин? – капитан чуть наклонил голову. – Лично? Протекция?

– Нет.

– А что тогда? За какие заслуги полковник Центрального управления лично возится с рядовым расходником?

– За боевые.

Капитан помолчал. Посмотрел на меня оценивающе. На грязь, на засохшую кровь, на правую руку, примотанную к телу проволокой.

– Позывной?

– Кучер.

Он не отреагировал на позывной. Либо не слышал, либо умел не показывать своих реакций.

Пальцы быстро забегали по экрану планшета. Я слышал тихие щелчки виртуальной клавиатуры и гудение лампы. Больше ничего. Комната допроса была звукоизолированной, и тишина давила на уши ватной подушкой.

– Связи с Центром нет, – сказал капитан через полминуты. – Канал лёг позавчера. Квантовый ретранслятор барахлит, а проводной дублёр перегружен из-за… – он осёкся, будто проглотил слово. – В общем, подтвердить у Зорина в данный момент не могу.

Из-за чистки. Массового удаления файлов перед комиссией. Ева говорила: трафик к серверам хранения вырос в двенадцать раз.

Капитан ещё раз посмотрел на экран. Хмурился. Листал, тыкал, снова листал.

– Но аватар наш, – сказал он наконец. – Серийный номер совпадает. Класс «Трактор», инженерная серия. Списан три недели назад, отправлен на утилизацию. По базе провести забыли.

Он посмотрел на меня поверх планшета. В серых глазах читалось профессиональное раздражение канцеляриста, который обнаружил незакрытую графу в ведомости.

– Сущий бардак.

– Бардак, – согласился я.

Капитан достал из ящика второй планшет. Старый, потёртый с корпоративным логотипом на крышке. Включил, ткнул пальцем в экран и пододвинул ко мне. На экране мигал курсор в пустом текстовом поле. Все что написано на таком планшете потом уже не удалишь из системы.

Он пододвинул планшет ко мне через стол.

– Пиши объяснительную. «Я, такой-то, выжил там-то, прибыл тогда-то, при себе имел…» Ну, ты знаешь формат.

– Знаю, – кивнул я.

– Напишешь, и свободен. Койку в казарме выпишем. Паёк поставим на довольствие. Обживайся.

Он произнёс «обживайся» тем тоном, каким говорят «отвали», только вежливее.

Капитан поднял глаза.

– Нет у меня времени обживаться, – сказал я. – У меня сын на «Востоке-5». Мне туда надо.

Лицо капитана не изменилось, но что-то в атмосфере комнаты сместилось. Как будто температура упала на градус.

– Забудь.

– Не забуду, – отрезал я.

– Пятый сектор молчит, – капитан говорил ровно, без эмоций, будто зачитывал сводку. – Полная тишина по всем каналам. Туда даже разведдроны не долетают, поле сбивает. Блокада.

– Я в курсе.

– Тогда ты в курсе, что туда соваться сейчас равносильно самоубийству. Так что сиди ровно и жди.

– Чего ждать?

– Решения руководства. Когда и если оно будет.

Когда и если. Два слова, за которыми прятались месяцы. Или никогда.

Руководство базы, которое массово удаляет файлы перед проверкой, вряд ли горит желанием отправлять спасательные экспедиции в заблокированный сектор. У них свои проблемы. Шкурные, конкретные, с конкретными сроками давности.

Я потянулся к планшету. Левой рукой ткнул в экран, вызывая клавиатуру. Пальцы легли на виртуальные кнопки криво, неудобно, с непривычки промахиваясь мимо букв. Правая дёрнулась по привычке и отозвалась тупой пустотой. Мёртвый кусок синтетической плоти на проволочной обвязке.

Капитан проследил за моим движением. Кривое тыканье в экран одной рукой, дёрнувшееся правое плечо, гримаса, когда вместо отклика пришла тишина.

– Мне ремонт нужен, – сказал я. – Рука сдохла. Нейрочип в плечевом контуре выгорел.

– Не положено.

– В смысле?

– В прямом. Ты не на задании был. Ремонт аватара за пределами контрактных обязательств, за свой счёт. Получишь подъёмные, починишься. Или в кредит залезь, медблок принимает рассрочку.

Он говорил это скучающим голосом. Формулировка из методички, отработанная до автоматизма.

Я отложил стилус, откинулся на стуле и посмотрел на капитана.

– Исключено, – сказал я.

– Что «исключено»?

– За свой счёт. Исключено. Я не виноват, что меня запихнули в аватар, который на помойке валялся.

– Это не моя проблема.

– А вот сейчас станет.

Капитан перестал листать планшет. Положил его на стол. Медленно, аккуратно. И посмотрел на меня тем взглядом, которым безопасники смотрят на людей, начинающих говорить не то, что от них ожидают.

– Нейрочип сгорел, – продолжил я, – потому что он был гнилой. Кустарный ремонт предыдущего оператора, дешёвые комплектующие, пайка на коленке. Аватар списан, отправлен на утилизацию, но почему-то оказался в строю с живым оператором внутри. Я это в объяснительной подробно распишу. С техническими подробностями.

Я выдержал паузу. Не для драматического эффекта, а чтобы он успел посчитать. Люди его породы всегда считают. Проблему, решение, разницу между ними.

– Комиссия из Москвы, говорите, едет? – продолжил я. – Им интересно будет почитать, как списанная техника с живым оператором на свалке в джунглях оказалась. И кто за это отвечает. И по чьей халатности. Я тридцать лет рапорты писал, товарищ капитан. Я умею писать так, что потом полгода разбираются.

Тишина.

Лампа гудела. Капитан смотрел на меня. Я смотрел на капитана. Между нами лежал планшет с чистым листом, который мог стать либо скучной объяснительной на полстраницы, либо детальным рапортом на десять листов, от которого у руководства базы начнётся изжога.

Желваки на скулах капитана дрогнули. Один раз, другой. Он стиснул зубы и медленно разжал.

– Хрен с тобой, – сказал он. – Выпишу квоту на ремонт. Разовую.

– Спасибо, товарищ капитан.

– Только руку. Остальное чини сам.

– Мне только руку и надо.

Он открыл на своём планшете форму квоты, быстро заполнил и приложил палец к сканеру. Экран мигнул зелёным. Подвинул планшет ко мне.

– Медблок, корпус три. Найдёшь сам. И объяснительную мне до утра. Понял?

– Понял, – кивнул я.

Квота ушла на мой нейрочип автоматически. Ева подтвердила приём коротким сигналом в углу зрения. Я вернулся к своему планшету.

Объяснительная заняла пять минут. Короткая, сухая, на полэкрана. «Я, Корсак Р. А., оператор аватара класса „Трактор“, прибыл на базу „Восток-4“ такого-то числа, преодолев маршрут от точки высадки до КПП базы самостоятельно. При себе имел личное оружие, снаряжение и биоматериал, обнаруженный на месте ликвидации группы браконьеров, для сдачи уполномоченным органам». Шнурка специально указывать не стал, как и многое другое.

Одной рукой выходило медленно, пальцы то и дело промахивались мимо букв, но формулировки ложились сами, обкатанные тридцатью годами рапортов.

За тридцать лет службы я написал столько рапортов, объяснительных и докладных, что мог бы строчить их в темноте, под обстрелом, вниз головой. Собственно, почти так и приходилось. Разве что не вниз головой.

Формулировки отскакивали от мозга сами, привычные, обкатанные, как камни на дне ручья. Главное в объяснительной не что писать, а чего не писать. Никаких подземных лабораторий. Никакого «Берсерка». Никаких мертвецов с информацией о «Востоке-5». Чем скучнее документ, тем меньше вопросов.

Я поставил подпись и поднял голову.

– Со мной зверь был, – сказал я. – Троодон. Мелкий, килограммов пятнадцать. Солдаты на КПП его в захомутали и унесли. Куда?

Капитан забрал планшет, пробежался глазами по тексту. Заблокировал и убрал в полку.

– В тех-зоне, у яйцеголовых, – ответил он, не глядя на меня. – Динозавры под защитой Корпорации. Это парафия научного отдела. Я туда не лезу.

В серых глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение.

– И тебе не советую. Скажи спасибо, что не пристрелили. Ни зверя, ни тебя, – закончил он.

Шнурок. Мелкий дурак с янтарными глазами, который не убежал, когда мог. Теперь сидит в какой-то клетке у «яйцеголовых», голодный, испуганный, и не понимает, почему его снова заперли.

Потом его найду. Сначала рука. Потом всё остальное.

– Вали в медблок, – капитан уже смотрел в планшет, теряя ко мне интерес, как теряют интерес к решённой задаче. – Оформляйся. Вещи забирай.

Я повернулся к столу, где лежала моя жизнь, разложенная на нержавеющей стали. Всё, что осталось от половины суток в джунглях.

Выпотрошенный рюкзак, пакет с электроникой, батареи, мотки проводов, фонарик, нож в ножнах. Сухпай, помятый и перемазанный чем-то тёмным. Патроны в магазинах.

Трофейный АК-105М с поцарапанным цевьём и замотанной изолентой прикладом. «Грач» в кобуре. Трофейный «Байкал». Разгрузка, грязная настолько, что определить её первоначальный цвет мог бы только криминалист.

Желез на столе не было. Они уже лежали в ящике, за поворотом ключа, в новой жизни. Ампул «Берсерка» тоже не было. Их никогда и не существовало, если официально.

Капитан смотрел, как я сгребаю вещи в рюкзак. Равнодушно, без интереса. На оружие глазом не повёл. Негласные правила фронтира: что добыл в бою, за исключением запрещённого списка, то твоё. Автомат, пистолеты, патроны. Инструменты выживания. Корпорация не возражала, когда расходники вооружались за свой счёт. Меньше расходов на экипировку.

Я закинул рюкзак на левое плечо. Тяжёлый, килограммов двадцать, и без правой руки баланс тут же сместился, потянув тело в сторону. Я компенсировал наклоном корпуса и вышел из кабинета, не оглядываясь.

В коридоре молодой служивый в заляпанной робе, ползал на коленях с тряпкой, натирая бетонный пол до невозможного блеска. Он поднял голову, когда я прошёл мимо, и я увидел красные от недосыпа глаза и выражение лица, знакомое каждому, кто служил.

Выражение человека, который третий час драит пол, зная, что через час по нему пройдут сорок пар грязных сапог и всё начнётся сначала.

Дальше по коридору двое солдат тащили ящик.

Тяжёлый, зелёный, с армейской маркировкой. Один из них, широкоплечий ефрейтор с мокрым пятном пота на спине, матерился сквозь зубы. Второй, худой и длинный, просто молчал и тащил.

У стены третий подкрашивал кисточкой какую-то трубу в весёлый голубой цвет, совершенно не сочетающийся ни с чем вокруг. Мазки ложились неровно, краска капала на пол, на свежую мастику, но это никого не волновало. Главное, чтобы комиссия увидела, что труба покрашена. Что под краской ржавчина, комиссию обычно не интересует.

Я шёл по коридору, и на меня косились. Грязный аватар класса «Трактор» с одной рабочей рукой, в залитой кровью и машинным маслом одежде, с рюкзаком на плече и автоматом за спиной.

Картина, прямо скажем, не для парадного смотра. Но никто не остановил, не окликнул, не спросил документы. Раз вышел из кабинета особиста на своих ногах, значит, прошёл проверку.

Значит, мне можно здесь находиться. Логика фронтира, простая и безотказная.

– Маршрут построен, – голос Евы зазвучал в голове с привычной деловитой бодростью. – Медблок в секторе «Б», корпус три. Сто сорок метров, два поворота. Квота на ремонт уже подтверждена в системе. Капитан провёл оперативно, надо отдать должное.

– Или хочет побыстрее от меня избавиться, – мысленно ответил я.

– Тоже вариант. В любом случае, нам повезло, Кучер.

– Это не везение. Это наглость.

– Тонкая грань, – Ева помолчала секунду. – Кстати, твой пульс повышен, мышечный тонус снижен на тридцать семь процентов от нормы, уровень питательных веществ в биосинтетических тканях критически низкий. Ты, если по-простому, падаешь с ног.

– Я в курсе.

– Просто информирую. На случай, если ты решишь по дороге ещё кого-нибудь придушить проволокой или подстрелить. Рекомендую сначала поесть.

Я промолчал. Она была права, и это раздражало больше всего.

Коридор повернул направо. Стены здесь были чище, панели новее, лампы горели все до одной. Сектор «Б» явно считался приличным районом в этом бетонном муравейнике.

На стенах появились указатели: «Медицинский блок», стрелка вправо. «Научный отдел», стрелка прямо. «Тех-зона», стрелка вниз, с красной пометкой «Доступ ограничен».

Тех-зона. Где-то там Шнурок.

Я пошёл направо.

Двери медблока были белые. Яркие, чистые, стерильные, они смотрелись в грязных коридорах базы «Восток-4» как выходной костюм на грузчике. Красный крест на матовом стекле, подсвеченный изнутри мягким светом.

Считыватель карт сбоку и большая круглая кнопка с надписью «Вход». Над дверями бегущая строка: «Медицинский блок. Приём операторов с 07:00 до 22:00. Экстренные случаи – круглосуточно».

Я посмотрел на часы в интерфейсе Евы. 23:47. Приём закончен почти два часа назад.

Ну, значит, у меня экстренный случай. Мёртвая рука на живом теле достаточно экстренно для кого угодно.

Я нажал кнопку.

Двери разошлись с тихим шипением, впуская меня в другой мир. Воздух ударил по рецепторам сразу, целым букетом: озон, антисептик, что-то химически сладкое, знакомое по земным госпиталям.

Прохлада, после коридорной духоты почти ледяная. Свет ровный, рассеянный, без мигания и гудения люминесцентных ламп. Пол не бетонный, а выложен белой плиткой, чистой, без единого пятна. Стены светло-серые, гладкие, без панелей и труб.

Я ожидал увидеть уставшего военврача. Немолодого мужика с погонами майора медицинской службы, с мешками под глазами и запахом спирта. Или старого киборга с механическими пальцами, пропахшего формалином. Стандартный набор фронтирной медицины.

Но за стойкой стояла девушка. Блондинка.

Волосы собраны в тугой узел на затылке, но пара прядей выбилась, мягко обрамляя лицо. Медицинская форма белая, накрахмаленная, сидела так, будто её шили по индивидуальным меркам.

Под халатом угадывалась фигура, которая не имела никакого отношения к военной медицине и категорически противоречила всему, что я знал о фронтирных базах. Глаза голубые, яркие, со строгим, усталым выражением человека, который работает двойную смену и не собирается это скрывать.

Она повернулась на звук дверей. Окинула меня взглядом. Быстрым, цепким, профессиональным. Грязь, кровь, примотанная рука, автомат за спиной. Всё считала за секунду, как сканер на дежурке.

– Приём окончен, – сказала она. Голос ровный, спокойный, с той усталой категоричностью, которая не подразумевает возражений. – Ждите утренней смены.

Я стоял на пороге, и двери за моей спиной медленно закрывались с тихим шипением.

Глава 12

– Приём окончен, – повторила она, уже раздражённее. – Утренняя смена с семи ноль-ноль. Койки ожидания в коридоре.

Я не двинулся с места.

– Квота на ремонт, – сказал я. – Экстренная. От капитана…

Черт, он же не представился. Невежда. Сразу понятно, что чувствует себя тут королем.

Упоминание капитана сработало. Внешне это не отразилось. Лицо девушки осталось таким же, холодным и усталым. Но её взгляд изменился. Глаза чуть сузились, скользнули по мне заново, внимательнее. Профессиональный интерес вытеснил раздражение.

Она не ответила. Повернулась к стойке, взяла планшет и ткнула в экран. Пальцы двигались быстро, точно, как у пианистки или хирурга. Или у человека, который привык делать десять дел одновременно и ни одного с удовольствием.

– Подойди ближе. К считывателю, – указала она.

Я шагнул к стойке. Тут же разглядел бейдж девушки: «Скворцова Алиса». Мило.

На краю, вмонтированный в столешницу, мигал синим огоньком биометрический сканер. Я наклонил голову, подставляя затылок, где под синтетической кожей сидел нейрочип. Знакомое покалывание пробежало от основания черепа вверх, лёгкое, щекотное, как статическое электричество.

Планшет в её руках пискнул. Она посмотрела на экран. Лицо не изменилось, но глаза чуть задержались на одной строчке дольше, чем на остальных.

– Корсак Р. А., – прочитала она. – Аватар класса «Трактор». Статус «не подтверждён». Квота на экстренный ремонт, категория «Б».

Она подняла взгляд на меня. Планшет показывал данные, а глаза проверяли их по живому материалу.

– Странно, – сказала она. – Обычно с таким статусом до медблока не доходят.

– Я упрямый.

Она не стала спрашивать почему. Либо ей было неинтересно, либо она видела такое не в первый раз. На фронтире «не подтверждённый» статус означал что угодно, от бюрократической ошибки до человека, которого официально не существует. И то, и другое лечилось одинаково.

– Проходите, – сказала она. – Третий бокс. Вещи оставьте на столе справа от двери.

Третий бокс оказался небольшой комнатой с креслом, похожим на стоматологическое, только массивнее, с фиксаторами для конечностей и откидной панелью с инструментами. Стены белые, потолок белый, пол белый. Свет ровный, без теней. После суток грязи, крови и полумрака подземных лабораторий эта чистота резала глаза физически, как вспышка после долгой темноты.

Пахло озоном и чем-то спиртовым, резким, с лёгкой химической сладостью. Запах стерильности, который на Земле ассоциировался с госпиталями, а здесь, видимо, с ремонтными мастерскими. Потому что аватары не болеют. Аватары ломаются.

Она вошла следом. Планшет в одной руке, в другой ножницы. Хирургические, с тупыми концами.

– Садитесь. Руку на подлокотник, – указала Алиса.

Я сел. Она подошла вплотную, и я ощутил от неё запах антисептика с примесью чего-то цветочного. Шампунь. Или какой-то крем. Какая-то невоенная деталь, которая не вязалась с этим местом, с этой базой, с этим миром вообще.

Ножницы вошли под проволоку. Один виток. Второй. Третий. Она резала быстро, уверенно, без лишних движений. Проволока падала на пол с тихим звоном. Тряпки, которые я намотал чтобы первично зафиксировать, она отдирала, не церемонясь. Присохшая кровь и грязь отставали от синтетической кожи с влажным чавканьем.

– Варварство, – сказала она, рассматривая борозды на предплечье, глубокие, красные, с выступившей жидкостью, заменяющей аватарам кровь. – Кто так фиксирует? Вы пережали каналы питания. Ещё сутки, и мышечные волокна начали бы некротизировать.

– Других вариантов не было.

– Всегда есть варианты.

Ага. Например, лежать в джунглях с неработающей рукой и ждать, пока кто-нибудь придёт. Крокодил, раптор или добрый доктор Айболит. Кто первый.

Она не стала спорить. Включила сканер на планшете и провела вдоль руки, от плеча до кончиков пальцев. На экране поплыли цветные линии, графики, цифры. Я видел их краем глаза, вверх ногами, но понять не мог.

– Не двигайтесь, – скомандовала она. – Полная фиксация.

Я не двигался. Фиксаторы щёлкнули на запястьях и лодыжках. Не больно, но ощутимо. Подголовник мягко обхватил затылок.

Она зашла сзади. Я почувствовал её присутствие раньше, чем прикосновение, по движению воздуха, по запаху антисептика и того цветочного шампуня.

Потом пальцы легли на шею. Тонкие, прохладные, уверенные. Кожа аватара была чувствительнее человеческой, и каждая подушечка ощущалась отдельно, как пять маленьких ледышек на разогретом загривке.

Пальцы скользнули за правое ухо, нащупывая порт, и от этого движения по затылку прошла волна мурашек, совершенно неуместная и совершенно неконтролируемая. Щелчок. Штекер вошёл в гнездо, и прохладное покалывание побежало от затылка вниз по позвоночнику.

– Подключаюсь к бортовой системе, – сказала она. – Полная диагностика.

– Кучер, – голос Евы зазвучал в голове, тихий, настороженный. – Она лезет в логи. Мне скрыть лишнее?

Лишнее. Логи перемещений. Координаты подземной лаборатории. Данные о ликвидации двух операторов. Биосигнатуры мёртвых тел. Всё, что Ева записывала автоматически, как чёрный ящик в самолёте.

– Пусть смотрит, – ответил я мысленно. – Там только сгоревший чип. Остальное глубже, чем стандартная диагностика.

– Принято. Но если она полезет дальше первого уровня, я закрою доступ.

Скворцова смотрела на экран планшета. Лицо не менялось. Ровное, сосредоточенное, с тем профессиональным равнодушием, которое бывает у хирургов, патологоанатомов и сапёров. Людей, которые привыкли работать с тем, что другие предпочитают не видеть.

– Чип выгорел, – сказала она через минуту. – Плечевой контур, правый. Полное перегорание. Нейронный мост разорван. Мышечные волокна целы, но без управляющего сигнала бесполезны.

– Лечится?

– Нужна замена. Чип поставлю из ремкомплекта, перепаяю мост, откалибрую. Сорок минут работы.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня. В голубых глазах мелькнуло что-то, не сочувствие, скорее предупреждение:

– Анестезии нет. Лимит исчерпан на тяжёлых раненых с периметра. Пришлось латать троих после вчерашнего рейда, а поставки задерживают. Будет очень неприятно.

Неприятно. Красивый эвфемизм для «будет больно так, что захочется выть».

Нейрочип сидел в мышечном пучке, оплетённый нервными волокнами. Выдрать его и поставить новый без обезболивания означало, что каждое прикосновение к оголённым нервам будет отзываться так, будто в плечо воткнули раскалённый гвоздь. И не один.

– Переживу, – сказал я. – Режь.

Скальпель вошёл в кожу на два сантиметра выше ключицы.

Я почувствовал разрез. Не как боль, скорее как давление, горячее и острое, пробежавшее вдоль нервного ствола от плеча до локтя.

Синтетическая кожа расходилась под лезвием ровно, без рваных краёв. Крови почти не было. Аватары не кровоточат, как люди. Из разреза выступила густая красноватая жидкость, похожая на машинное масло. Нутриентный раствор, питающий биосинтетические ткани.