Текст книги "Красное колесо. Узел IV. Апрель Семнадцатого"

Автор книги: Александр Солженицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 103 страниц) [доступный отрывок для чтения: 42 страниц]

Князь Львов ласково улыбнулся Набокову: подойти к аппарату. Набоков быстро вышел, не очень скучая по теряемой части доклада. А в приёмной услышал в трубке сильно взволнованный голос своего сотрудника. Тот докладывал, что десять минут назад на Мариинскую площадь вышел со многими красными знамёнами и плакатами – а теперь стал против дворца – Финляндский запасной батальон, человек две тысячи, и солдаты многие – при оружии. Открыли враждебные действия? – быстро спрашивал Набоков, тотчас оценив опасность. – Нет. – Запретили вход-выход из дворца? – Нет. – А что на плакатах? – Сейчас прочтёт из окна и доложит.

Ждал. В самом выходе ничего необычного не было, всякая манифестация теперь возможна, но почему вооружённые? Если парад – то на Дворцовой площади, у Корнилова.

Сотрудник докладывал: „Да здравствует Совет рабочих депутатов”, „Долой империалистическую политику”, „Долой Милюкова”, „Милюкова в отставку”, и ещё какие-то, непрочлись.

Поручил ему: читать дальше, наблюдать и докладывать.

Как быть? Нет, это не мирная забава революционных бездельников, это уже скандал и враждебный акт. Доложить Львову на ухо? А что такое Львов? и почему не знать другим? Помешает докладу? Но к каким бы стратегическим вершинам Алексеев ни довёл, а две тысячи враждебных солдат под стенами правительства – ближе.

Набоков вошёл в заседание, громко просил у Львова и Алексеева извинения и, стоя, доложил происходящее – всё, кроме антимилюковских плакатов, о них смолчал, пожалел Милюкова, не хотел прежде времени ставить его тут под бой министров. А чтобы заменить – добавил от себя „Да здравствует демократическая республика”, – и потом оказалось, что был прав.

Министры – как проснулись, оживились, заговорили, не ожидая властного ответа от князя Львова. Гучков нахмурился, сделал движение встать, идти, – передумал. Да от утайки „долой Милюкова” – демонстрация не представилась такой заострённой, ну подумаешь – империалистическая политика. В общем, был вздох облегчения, что правительство заседает не там, не надо выходить к толпе, а здесь пересидим, будем заниматься. И князь Львов просил Алексеева продолжать.

Но Набоков-то знал истину, и уже не надеялся, что это пройдёт так легко мимо. Могло, впрочем, и обойтись, мало ли что взбрендит батальону.

Он вышел в приёмную, позвонил в свой секретариат. Оттуда: ничего нового, стоят. Ещё – „долой завоевания” и „да здравствует демократическая республика”.

Так и есть, от 1-го мая осталось. Может просто им понравилось гулять позавчера? И день солнечный, хотя прохладный?

Однако самого Милюкова следует предупредить.

Тут по другому телефону вызвали Шингарёва из министерства земледелия, которое тоже на Мариинской площади, Набоков не стал звать, подошёл вместо него. Те же известия.

Тут вызвали сам гучковский штаб – из штаба округа. Доложили примерно то же, генерал Корнилов спрашивает, с ведома ли это военного министра. Полковник пошёл докладывать министру.

Тотчас позвонил телефон снова: из Исполнительного Комитета Церетели просит подойти князя Львова.

Закручивалось, как в романе Достоевского: все приходят сразу и не вовремя, – и Алексеев приехал некстати, и ещё более некстати сегодня вечером приезжает румынский премьер Братиану, возись теперь с ним.

55

От Николаевского моста через Благовещенскую площадь и по Конногвардейскому бульвару шёл без музыки, но при офицерах, а у солдат винтовки на ремне, – запасной Финляндский батальон. Столица уж так присмотрелась ко всяким шествиям, а позавчера и весь город был одно сплошное шествие, что прохожие и внимания не обращали, даже и на оружие. И знамёна, плакаты качались над шествием тоже в порядке вещей, там „Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов”, „Долой завоевания”, – это никого не удивляло. И только тот онемевал, кто замечал ещё:

„Долой Милюкова!”

В голове колонны такой плакат, а в конце:

„Милюкова в отставку!”

Как – долой Милюкова? Как это может быть? Он же – не старый режим? Что случилось???

И потянулись уязвлённые и любопытные по тротуарам за колонной, как увлекаемые ею.

Хотя и солнечно, а никак не жарко. Солдаты и офицеры ещё в зимних шапках, а жители в пальто, кто и в шубах.

Куда ж они? „Левое плечо вперёд!” Вывернул батальон мимо Исаакиевского собора. Мимо обгорелого пустого германского посольства со свежим лозунгом „Да здравствуют германские рабочие!”, мимо министерства земледелия – „правое плечо вперёд!” – вытянулся вдоль всего Мариинского дворца, близко к нему, но не вплоть, – „напра-во!”. И замер растянутый батальон перед растянутым лиловатым трёхэтажным дворцом, гнездом правительства, – лицом к нему.

И теперь штыки над плечами объяснились угрожающе.

Но ничего дальше батальон не предпринимал. Вот так и стоял.

Стекалась взволнованная публика. „Что это, граждане?” „Зачем вы пришли? Чего вы хотите?” – встревоженно спрашивали не у запуганных офицеров, а – у строя, у самих солдат.

И на правом фланге вольноопределяющийся Линде, в мешковатой шинели, громко объяснял:

– Как свободные граждане мы имеем право манифестировать по поводу всякого решения правительства, идущего вразрез с ясно выраженной волей народа. Народ – не хочет завоеваний, и Милюков не имеет права отправлять такую ноту!

И у солдат спрашивали. (А кто спрашивал-то? Сытые, белорылые в котелках да в дорогих шубах, свободная публика, кто не стоит ни в строю, ни у станка, ни мешков не таскает, а середь буднего дня вольны на площади околачиваться. И что это за фасонистая нахлобучка у них на голове, не носят же простую шапку, как мы. Своей одёжей сбивают они и свои вопросы: видно, что зароились в испуге от солдатских штыков. Все они тут заодно вместе с этим и Милюковым.)

Но Линде и сам не мог придумать, что делать дальше. Ни батальонный комитет, да ведь сголосовали еле-еле, через два голоса. Ни офицеры уж тем более.

Как-то ж думали, что кто-то к ним выйдет, от правительства. Но не выходил никто. За окнами второго этажа мелькали лица, смотрели, удалялись.

Но успокаивала висящая на фасаде дворца от одного колонного выступа к другому – из красной бязи длинная полоса: „Да здравствует Интернационал!” Ветер её пополаскивал.

И полётывали, слётывали на мостовую голуби.

И речи говорить не к кому, и кричать не к кому. С каким запалом повёл Линде батальон, а сейчас растерялся: министры не выходят – что же делать?

Чистая публика жалась: страшно представить, как солдаты сейчас врассыпную – да кинутся во дворец? да всех хватать?

А батальон стоял, стоял молча, и держал свои щиты с надписями – но уже и руки затекали, передавали друг другу, а то и опускали.

В голове Линде сверкали сильные мысли: растянуться да оцепить дворец? перекрыть входы? идти самим внутрь?

Но из батальонного ж комитета возражали, что пришли на манифестацию свободных граждан – неправильно применять насилие.

И чем бы это стояние кончилось? – не пришлось бы ни с чем поворачивать?

Ну, прошлись – и ладно?

Но тут – сзади слева, от Морской улицы, послышался гул – и оттуда повиделась ещё одна длинная солдатская колонна, и тоже вся оштыченная, а на первом щите зоркие и отсюда прочли:

„Долой Милюкова!”

И – ещё оркестр от того полка ударил! Марш!

Ох, сильно подбодрились финляндцы: не мы одни! Знать, верно пришли! Хорошо согласились.

Теряя стойку, но не рассыпая строя, крутили головы туда, лупились. Послали узнать своего навстречу, воротился чуть раньше тех: – „180-й полк!”

А вот уже – и сам 180-й подошёл за спины финляндцев, стал колонной лицом же ко дворцу. Стих марш.

Ну, теперь попробуй к нам не выдь! Попробуй не поразговаривай!

Финляндцы больше пообернулись. Переголашивали солдаты двух полков. Плакаты у тех были – вроде наших, и такой же как на дворце – „Да здравствует Интернационал!” (И кто он такой, Интернационал?)

И чистая публика гуще натягивалась в обступь и всё тревожней:

– Да что ж вы будете делать?

– А вот… Ждать Временного правительства.

Сами солдаты не знали, а кто как думал.

– А кто вас сюда прислал?

Одни говорят: „Нас вызвали старые солдаты.”

Другие: „Так было приказано.”

А кем? Не знамо.

– А откуда у вас такие слова написаны?

– Так было приказано.

Постояли-постояли – однако никто не выходит.

И команды ни от кого нет.

Между тем сзади, за „Асторией”, – новый гул! И вытягивается на площадь – ещё одна солдатская колонна? Кто такие? Московцы, отчаянные ребята! И на щитах опять: „Долой Милюкова!” (Ну, конченный этот Милюков.) „Долой Милюкова и Гучкова!” (Двоих, значит, по шапке, не одного.) И – как полымем, красными буквами: „До-лой вой-ну!!” Вообще – войну!! Аж дух захватывает.

Минули московцы царский памятник, ближе к дворцу – и стали с загибом.

Всё бодрей подступало солдатам: как по единому приказу законно пришли.

Но из дворца никто важный так и не выходил. А мелькали служащие, рассыльные.

И на площадь за это время кого только не натянулось: и ребятишки малые, и подростки, и студенты, и чиновники, и разные господа с дамами. И там и сям затевались разговоры и споры. И строя прежнего – не стало. Но всё ж колонны не рассыпались.

А тут – повалила с Вознесенского проспекта солдатская колонна, и тоже сюда. Кто такие? Кексгольмцы. Махали им – и те махали. А у них на щитах накручено: „Беспощадная война с кровавым Вильгельмом и мир с революционным народом”. – „Вперёд к социализму под знамёнами Циммервальда”. (Ещё какой-то немец.) – „Да здравствует скорый справедливый мир без аннексий и контрибуций!”

Но и эти не успели стать – справа сильная музыка, хороший оркестр. (От музыки – все подтягиваются.) И всё не видно их, они по Мойке гнут, а как вывернули: окромя оркестра – всего лишь одна рота, но – чёрная, флотский экипаж.

Мало их, а гордость у них большая, как всегда у моряков, не пошли взад становиться, а тут, впереди вклинились, поперёк. И смолк оркестр.

И покрути, покрути головами – одних солдат на площади уже как бы не за десять тысяч.

Да несколько тысяч по окромке, публика.

И кто ж этим всем командует? Неизвестно. Не выявился.

Перед 180-м – красивый прапорщик с закидистой головой, такой весёлый ходит: „сейчас”, подбодряет, „сейчас”.

Но однако же – министры не выходят.

И новые батальоны тоже-ть не подходят, хотя на площади ещё есть место, позадь памятника.

И – чего ж теперь делать?

Да чего делать, загудели: Милюкова этого надо вызвать! Да выкинуть!

56

А дальше – звонки по всем телефонам довмина посыпались с ужасающей быстротой: на Мариинскую площадь пришёл ещё один полк! и с такими же лозунгами! Есть и „долой Милюкова и Гучкова”! Грозно стоят, сгущается толпа! Уже больше десятка тысяч!

Первое уличное выступление против Временного правительства! Грозно!

Всё смешалось, заседание совета министров прервалось. Ходили к разным телефонам, подключили телефон и здесь.

Гучков вызвал генерала Корнилова, тот мгновенно явился. Они вышли в другую комнату.

Про Верховного Главнокомандующего с его разложенными бумагами – совсем забыли, и даже вежливый Львов не вспоминал, что надо же или продолжить, или перенести на другое заседание – хотя сколько же мог теперь генерал Алексеев жить в их суматохе? – его место в Ставке. Для воюющей страны какая проблема была важней, чем его доклад? Но теперь он только молча посматривал на министров – как на сумасшедших. Он и из Могилёва угадывал, что они беспомощны, но не в такой же мере!

Милюков, который вообще мало краснел и никогда не бледнел, – сейчас был бледен. Тоже и он звонил в своё министерство.

Были министры, кто смотрели на него со злорадством или любопытством.

Первое общее понимание было: что эти войска к Мариинскому дворцу послал Исполнительный Комитет! Князь Львов долго разговаривал с Церетели по телефону, тот уверял, что – нет, нет, не по их приказу.

Потом Львов слабым голосом, его не сразу и услышали, объявил, что Исполнительный Комитет настаивает на совместной встрече, обсуждать ноту Милюкова, не возражают ли господа министры – сегодня в 9 часов вечера в Мариинском?

Да, разногласие вышло за пределы камерного, как ещё виделось утром. Без Исполнительного Комитета самому правительству тут не справиться.

Не очень теперь хотелось ехать в осаждённый Мариинский – но к вечеру, может быть, толпы там разойдутся?…

Вошли Гучков с Корниловым, не сразу заметили и их. Корнилов стоял тёмным неподвижным истуканом, мрачный. А у больного Гучкова складки лица подтянулись и движенья чётче, он будто поздоровел. Остановился в центре комнаты, оглянулся, – кроме министров один Алексеев, – и сказал громко, отрывисто – все сразу заметили, услышали, замолчали.

– Господа! Больше так жить нельзя! Мы ведём себя ничтожно. Мы не можем оставаться куклой на верёвочках. Совет – нас дёргает как хочет. Мы никогда с ними не сговоримся по-хорошему. По данным генерала Корнилова – у нас около трёх с половиной тысяч надёжных крепких войск. В остальном гарнизоне – полтораста тысяч, но они все разболтаны, и ни одной крепкой части. Мы их не можем разгромить, но это и не требуется. Мы можем надёжно защитить правительство, и разговаривать с Советом иным тоном.

Он ещё не договаривал, что это будет за тон? и как же сложатся отношения с Советом? Да не думал ли он – применить силу и к Совету?…

(А вообще: думал ли он серьёзно то, что говорил? Или ожидал верный отказ?)

– Дадим ли сейчас генералу Корнилову твёрдые инструкции? А генерал Алексеев сделает соответственный вывод для Ставки.

Министры молчали.

Растерянно.

А Милюков сидел твёрдый, надутый.

Отполированный Терещенко, стоявший на ногах, нервно перешёл – как переходят артисты на сцене, обратить на себя внимание перед репликой. А одет он был и всегда не меньше чем для сцены. После Гучкова и в отсутствие Керенского он был тут самый решительный. В полной тишине сказал, не Гучкову специально:

– Если прольётся кровь – я вынужден буду уйти из правительства.

И это был – его недавний чуть ли не соучастник по заговору? Хорош гусь!

И кажется – все тут думали так?

Кроме Милюкова? С напряжением, сильно надутый, он выговорил:

– Если мы не примем этой меры, то, может быть, через короткое время будем все, in corpore, сидеть в крепости. Если мы не готовы к этому – то какую вообще ценность имеет наша точка зрения?

Но и Терещенку подхлестнуло, и он ответил гордо, из той же декламационной позы:

– Нет! Даже если вооружённые люди войдут в эту залу – мы не должны применять военной силы для нашей защиты! Нам предлагают дружеские переговоры – и ничего не может быть лучше.

И Некрасов поднялся, в гневе:

– Да мы готовы скорей пожертвовать своими жизнями, чем пролить хоть каплю крови!

Ах, они может быть и все были бы непрочь, если б кто-нибудь другой устроил им прочную власть? Но чтоб не им принимать решение и не на них легла ответственность!

А князь Львов самым тишайшим голосом, настолько хорошо было слышно, и с одной из самых очаровательных своих улыбок:

– Ах, Александр Иванович, ну зачем такой драматизм? Зачем обострять отношения? Из Совета говорили со мной сейчас с полным пониманием. Этот милейший князь Церетели, да и другие… Вот мы соберёмся вечерком и совместно, дружественно найдём взаимоприемлемое решение. Всё – образуется…

57

Солнце уже изрядно сдало от полудня.

От позавчерашнего праздника стояла на Мариинской площади вышка тесовая, перевитая красными лентами – речи держать. Не успели её убрать, теперь пригодилась. На неё и полезли орать. А солдаты поворачивались, строи загибались.

Вожак Финляндского, вольнопёр, – первый. Диковатый, долговязый, без шапки, руками длинными размахался и весь взахлёб:

– Капиталисты не считают нашей крови! Несколько десятков миллионов людей оторваны от великого дела жизни и посланы убивать друг друга! Зарывшись в землю, под дождём и снегом, в грязи, изнуряемые болезнями, пожираемые паразитами… Разрушаются тысячи деревень, десятки городов, плодоносный слой земли уничтожается фугасами, вся земля осквернена гниением трупов. Третий год мы живём в кровавом кошмаре! А между тем есть люди, кто не сидит в окопах, но безумно наживаются. И вот это их интересам служит господин Милюков, который хочет продлить эту проклятую войну до бесконечности…

Потом вылез студент, волосы развихрились, а голос не сильный, ветер относит:

– … нет и не может быть большего преступления, чем искусственное затягивание войны!… Заключение мира отвечает интересам мировой демократии…

За ним – дюжий матрос, голос сильнющий:

– Разве для того мы гнили в тюрьмах годами, чтоб отдавать свои завоевания буржуазии?… Я – только что из Гельсингфорса. Вчера у нас там был съезд матросов, и я от него. Предлагаем: осудить министра иностранных дел за его ноту – и чтоб убирался в отставку!

Гудит по площади:

– Давай! Давай сюда етого Милюкова!

А с боку вдруг насунулся – автомобиль с красным флагом. И из него двое побежали сразу на вышку, как на каланчу при пожаре. И белобрысый толстощёкий, с размахом вольным:

– Товарищи! Приветствие организованной революционной армии, пришедшей на площадь выразить свои чувства! Я, член Исполнительного Комитета Скобелев, от имени Совета рабочих и солдатских депутатов благодарю войска, готовые своими штыками поддержать слово Совета! А Совет неусыпно стоит на страже интересов демократии. Исполнительный Комитет всю ночь обсуждал вопрос о ноте и продолжает обсуждать сейчас…

Покричали ему – мол, спасибо. И „ура” тоже.

– А пока революционная армия должна спокойно выждать решение своих представителей – а мы учтём те настроения и чувства, какие вы выражаете тут, на площади. К Временному правительству, вышедшему из недр революции, надо отнестись тоже с уважением. Оно – не „милостью Божьей”, а – волей народа! Сейчас – мы призываем вас воздержаться от разрозненных выступлений, а ждать нашего призыва. А Исполнительный Комитет – сам окажет воздействие на правительство!

На вышке быстро переменился этот белобрысый на второго, чёрного, волосы длинные, чуть не как у бабы. А голос – послабей, а ветер крепчает, так и не всё доносится:

– Товарищи! Я – член Исполнительного Комитета Гоц! Я приветствую… революционные сознательные… В настоящий момент мы ещё не можем отказать в доверии Временному правительству… Но русская демократия не желает аннексий… Но русская армия всегда должна быть наготове защищать свободу и решительно отразить все попытки извне и изнутри… А главный наш враг – внутренний, и имя ему – раздоры и разногласия. И нельзя их допускать, товарищи! Ура!…

На „ура” его голос уже совсем истощал, но ближние охотно подхватили, чтоб не было раздоров, а дальше подхватили от ближних одно „ура” и понесли.

И те двое слезли, однако вылез прапорщик с закинутой головой, из вожаков 180-го, кто их привёл. Снял фуражку, прямое гордеватое лицо. И – звонко, уверенно, кулаком под свои слова помахивая:

– … Империалистическая, захватно-грабительская нота Временного правительства… Союз с английскими и французскими банкирами священен? – а кто заключил этот союз? Царь, Распутин и царская шайка! Солдаты! Вы защищали до сих пор тёмные договоры царя, которые прятали от вас как позорную болезнь. Милюков, Гучков, Терещенко, Коновалов, капиталисты – нуждаются в новых рынках сбыта. Если нужно уложить ещё десяток миллионов русских мужиков для ограбления малых народов – то наших министров это не остановит. Воюйте потому, что мы хотим грабить! Эта милюковская нота – есть провокация и отрыжка старого режима. Она поможет Вильгельму: раз русские хотят воевать до конца – так и немцам остаётся только до конца! А зачем солдату война? Ему достаются только увечья, смерть, а для семей голод.

– Так что? – крикнули ему снизу. – Бросать фронт, что ли?

Прапорщик не дал перебить:

– Мы не говорим кончать войну на любых условиях немедленно. Мы требуем: отказа от завоеваний! Начать мирные переговоры!

Но не успел тот прапорщик кончить – перед дворец на вскатную дорожку подъехал ещё один большой открытый автомобиль – а в нём генерал с двумя адъютантами. И генерал поднялся выходить – сразу его узнали, все батальоны уже в лицо знали: командующий Округом генерал Корнилов.

Вышел из машины легко, быстро, глянул строго на строй финляндцев перед собой – и солдаты безо всяких команд заворочались, заворочались, куда поначалу лицом стояли, – и выравнивались: всё ж таки Командующего уважить надо. А там по строям раздались и свои команды, винтовки к ноге, равняйся, пристукнули тысячи прикладов о плитчатые камешки. И никто уже прапорщика с вышки не слушал, он постоял – и спустился. 180-й полк тоже выравнивался, сам по себе.

А генерал Корнилов начал обход от флотского экипажа, и вдоль фронта финляндцев, и вдоль 180-го, и московцев, и до конца. Смуглый, подвижно-сухой. Оружие золотое. Проходил – зорко поглядывал сощуренными глазами, укорного замечания ни одного не издал, а только местами приветствовал – и дружно кричали ему „ура”.

А потом поднялся и на ту вышку, и сильный ветер отпахивал полы его шинели, красной подкладкой наружу. Не кричал, а хорошо было слышно, густо:

– Прошло то время, братцы, когда вы не могли и словом обмолвиться о том, что у вас в интересе. Ныне вы – вооружённый народ. В этом ваша сила. Но в этом и слабость. Сила: что всякое ваше требование вы можете поддержать штыками. А слабость: вы слабей дисциплинированы, чем кадровые войска. И я призываю вас к строгой дисциплине, которая создаст вам единство. Скажу о себе. Вот, я сын сибирского казака и бурятки. Родился я в бедной семье, и в военное обучение пошёл с тринадцати лет.

Площадь зашлась в „ура”.

– И 35 лет я на воинской службе, и всегда был от политики в стороне. Будьте и вы. Наше с вами дело – солдатское. Спокойствие и порядок. Только тогда мы сможем служить родине. Как лицо, стоящее во главе петроградского гарнизона, я считаю своим долгом довести до сведения Временного правительства о ваших пожеланиях. Сегодня вы показали свою силу – а теперь прошу вас разойтись по казармам.

И под долгое, то слитное, то разрывистое „ура” – сошёл с вышки. Стал рядом со своим автомобилем на покатом подъёме к дворцу.

И заиграл марсельезу оркестр флотского экипажа, и заиграл марсельезу оркестр 180-го – и нашлись везде, кому командовать, снова взяли винтовки на ремень, разворачивались – и пошли в разные стороны.

Кто – прямо в казармы. А кто – по Морской да на Невский, охота теперь по главным улицам пройтись. Пусть народ на нас посмотрит, какие мы молодцы.

Линде – бежал за своим батальоном, кричал, отговаривал уходить.