Текст книги "Наш корреспондент"
Автор книги: Александр Гончаров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
– Ну, ничего, – пробормотал Серегин, не зная, что сказать в утешение. Но Донцов, оказывается, и не нуждался в утешении.
– Видите ли, товарищ старший лейтенант, – сказал он, – разведка, она не по моему характеру. Во-первых, больно тихое дело: сходишь в поиск, потом неделю без дела сидишь. Другой раз аж совестно станет. В обороне-то еще ничего, а в наступлении… А пехота – она всегда при деле! Ну, а во-вторых, нервы сильно расшатываются, потому – приходится свою натуру ломать. Бывало, схватишь его, поганца, тут бы вдарить его об землю, как он того заслуживает, и дело с концом! Так нет, должен ты его доставить в целости и сохранности, да еще другой раз приходится его, сукиного сына, на своем хребте нести. И опять же сдерживаешь себя изо всех сил. А от этого в руках постоянно нервный зуд…
– Понимаю, товарищ Донцов, – смеясь, сказал Серегин, которому все больше нравился этот невозмутимый степняк. – Желаю вам на передовой подлечиться.
– Спасибо на добром слове.
– Да, а было у вас что-нибудь новое? – спохватившись, спросил Серегин.
– Да ничего особенного. Хотя, – тут Донцов ухмыльнулся, – была одна деликатная операция.
– Ну-ну, расскажите!
– Рассказывать особенно нечего. Вспомнил молодость, провожал одну барышню… через линию фронта.
– Какую барышню? – почему-то холодея, спросил Серегин.
– Так из себя ничего, – шутливо продолжал Донцов, – чернявенькая и ростом хороша…
– А кто же она такая? – стараясь не выдать волнения, спросил Серегин.
– Одета в гражданское. Я так понял – разведчица-партизанка она. Только работает не как мы, грешные, поблизости и гуртом, а поглубже и в одиночку.
Серегин провел языком по пересохшим губам и уже собирался было задать еще вопрос, но Донцов опередил его.
– И скажите, товарищ старший лейтенант, – с искренним восхищением произнес он, – какие ж бывают девки отчаянные! Был момент, попали мы с ней в такой переплет, что у меня аж озноб по спине прошел, а она хоть бы бровью повела. Я ей потом сказал: «Ну, ты, Наталья, настоящий казак в юбке». Она только смеется.
– Наталья? – удивленно спросил Серегин.
– Наталья, – подтвердил Донцов.
Наступила долгая пауза.
– Ну, до свиданья, товарищ старший лейтенант. Приезжайте к нам.
Донцов осторожно пожал своей Медвежьей лапой руку корреспондента.
Посещение штаба оказалось неудачным. Подполковник Захаров уехал куда-то. Огорченный, ничего не узнав о Галине, Серегин вернулся к ожидавшему его Тараненко. Здесь же они встретили одного знакомого майора из санотдела, который, узнав, что они хотят попасть в Горячий Ключ, скептически заметил:
– Не знаю, как вы туда доберетесь. Дорога от Семигорского до Горячего Ключа на протяжении десяти километров минирована в пять слоев.
Корреспонденты изумились, но решения своего не изменили.
Уже в темноте Серегин и Тараненко пришли в село, стоявшее еще недавно на самой линии фронта. Очутившись на безлюдных, изрытых воронками улицах, вдоль которых чернели развалины, корреспонденты усомнились, удастся ли им найти ночлег.
– Придется развести костер, да возле него и переспать, – сказал Тараненко после того, как они с полчаса пробродили по селу.
Серегин при этом почему-то вспомнил, что Тараненко пишет стихи. Вся его прозаическая натура, человека, любящего тепло, запротестовала против такого романтического ночлега.
– Костер – хорошо, – пробормотал он, – но лучше давай еще поищем хату с крышей.
В стороне вдруг блеснул огонек. Путники двинулись туда, не разбирая дороги, и вскоре подошли к домику, сохранившему стены и крышу. Серегин постучал. Дверь от энергичного удара открылась. Путники вошли в темные сенцы и при свете фонаря обнаружили еще одну дверь, из-за которой после стука раздался резкий голос: «Войдите!» Корреспонденты вошли.
Большая комната тускло освещалась коптилкой. Справа выступала печка, в которой горел огонь. Молодая рослая девушка подсовывала в печь щепки и хворост. На кровати сидела старуха с перевязанной щекой, обнимавшая мальчика лет пяти. Увидев вошедших, мальчик испуганно прижался к старухе. Возле кровати на табуретке сидел старик с рыжеватой бородкой клином. Всю левую половину комнаты занимало странное возвышение, похожее на эстраду, на котором стояли простой стол и две скамейки.
– Добрый вечер, – сказал Серегин. – Переночевать у вас можно?
Девушка и головы не повернула. Старуха молча смотрела на вошедших.
– А чего ж нельзя, – ответил старик, поглаживая острые коленки большими узловатыми руками, – места всем хватит. Только вам придется на сцене спать, – и он кивнул на возвышение. – Зараз повечеряем, и ложитесь, отдыхайте.
Путники с удовольствием разделись.
Девушка поставила на стол дымящуюся картошку, плоские кукурузные лепешки и чугунок с компотом. Серегин достал из вещевого мешка хлеб и сахар.
– Горячий Ключ когда освободили? – спросил Тараненко, чтобы завязать разговор.
– Два дня назад, – ответил старик.
– Быстро же вы переехали.
– Куда – переехали? – удивился старик.
– Ну, сюда, домой.
– А мы отседова и не уезжали.
Теперь удивился Тараненко:
– Как же – не уезжали? Ведь здесь проходила линия фронта.
– Не-е. Фронт отседова был в трех кварталах, под самой горой. А мы здесь, на своей земле, – спокойно объяснил старик. – Да вы сидайте вечерять. – Он придвинулся к столу и посадил к себе на колени малыша.
– А чего ж бабушка не садится? – спросил Серегин. – Зубы болят?
– Ей твердого нельзя. Она у нас раненая. Как немец почуял, что ему не удержаться, – стал палить почем зря, абы боеприпас израсходовать. Ну, а она вышла в сенцы. Говорил ей: сиди, мать. Нет, вышла. Ну, ее и садануло в щеку осколком стекла.
– Как же вы жили? – спросил Серегин.
– Так и жили.
Оказалось, что из всего села эвакуировалось только десять семей. Когда фронт подкатился к Семигорскому, жителям предложили выехать за перевал. Но колхозники, среди которых был и старик, приютивший корреспондентов, пошли к командиру полка, занимавшему рубеж, впереди села, и спросили, будет ли полк отступать дальше.
– Нет, – твердо ответил командир, – отступать дальше не будем!
– Добре! – удовлетворенно сказали колхозники. – Так и мы останемся рядом с вами.
И колхоз занял «долговременную оборону». Оказалось, что «сцена», на которой стоял стол, – это блиндаж на четыре человека, отрытый стариком. В блиндаже семья отсиживалась, когда немцы обстреливали село. Но в общем старику посчастливилось. За все время боев немцы разбили у него только сарай, в котором стояла корова.
Старшая дочь старика, Христина, жившая в Горячем Ключе, приходила к родителям на другой день после освобождения и оставила им внука.
– Напуганный, – сказал старик, гладя внука по головке. – Как вы вошли, он вас за немцев принял.
Девушка, сидевшая за столом и, казалось, не замечавшая гостей, была младшей дочерью стариков.
– Вот рвется в Краснодар, – проворчал отец, – еще немцев оттуда не выгнали, а она уже вещи укладывает.
– Странно вы рассуждаете, папа, – вспыхнула девушка. – И так я целый год потеряла. Что ж, вы хотите, чтоб я опять в институт не попала?
– Может, еще в этом году институт и не откроют, – ворчливо продолжал старик.
– Как – не откроют? Что вы говорите, папа! – девушка воскликнула это с таким глубоким убеждением, что всем стало ясно: институт обязательно откроется и независимая дочь обязательно будет в нем учиться.
6
Утром корреспонденты взяли у старика адрес Христины в Горячем Ключе и двинулись дальше. Через полтора часа они были уже у цели. Они подивились пылкому воображению майора из санотдела, который рассказывал о десяти километрах минированной в пять слоев дороги: от Семигорского до Горячего Ключа всего-то насчитывалось семь километров! Количество минных слоев тоже было преувеличено по крайней мере в пять раз, но мин действительно было много. Обезвреженные нашими саперами, они грудами лежали на обочинах пустынной дороги, не ставшей коммуникацией для фронта. Подходя к Горячему Ключу, они увидели большую скалу, отвесно опускающуюся в реку. Скала была разукрашена аршинными надписями курортников. По быстрым водам Псекупса плавал подросток в трофейной надувной лодке и глушил гранатами рыбу.
Дальше взору корреспондентов открылись развалины санатория. Опаленные огнем стены с выгоревшими оконными проемами мрачно возвышались среди серого пепла и мусора. Уходя, гитлеровцы взорвали и сожгли в Горячем Ключе все лучшие здания: три санатория, райком, лесопильный завод, Дом туристов, больницу. В ресторане и кино они устроили конюшни. На каждом шагу встречались следы их пребывания и поспешного бегства.
Возле одного уцелевшего дома бойцы сгружали с вездехода кровати, узлы, носилки и разный медицинский инвентарь. Операция происходила под наблюдением начальствующего лица, которое стояло, заложив руки в карманы, на пути корреспондентов. Одето это лицо было в большую, не по росту солдатскую шинель, неуклюже стянутую солдатским же ремнем, в шапку-ушанку и армейские башмаки с торчащими сзади ушками, известные в обиходе под прозвищем «танки».
Заслышав шаги корреспондентов, лицо повернулось, и Серегин увидел воинственно приподнятый нос, плотно сжатые губы и прищуренные серые глаза. Он молча козырнул.
– Здравствуйте, Ольга Николаевна, – смущенно пробормотал Тараненко.
– Ах, капитан Тараненко?! – воскликнула Ольга Николаевна, не замечая Серегина. – Ну, как ваша нога?
И тотчас начала неудержимо краснеть. Серегин деликатно отошел в сторону и принялся за изготовление цыгарки, отдав этому важному делу все внимание. Когда он, наконец, закурил, Ольга Николаевна и Тараненко уже медленно удалялись от вездехода, держась друг от друга на расстоянии по крайней мере двух вытянутых рук. Насколько можно было понять, оба молчали. Впрочем, постепенно они стали сближаться. К Тараненко, видимо, вернулся дар речи.
Бойцы уже закончили разгрузку и ушли в дом. Серегин уже выкурил вторую цыгарку и, чувствуя себя неловко, сидел на скамейке возле вездехода, а они все еще разговаривали. Наконец Ольга Николаевна протянула Тараненко руку. Они еще долго прощались, и у Серегина стали мерзнуть ноги. Он пошел навстречу возвращавшейся Ольге Николаевне. На этот раз она заметила Серегина. И он увидел, какие у нее большие, лучистые глаза. Тараненко заторопил Серегина:
– Скорей, старик, скорей! Всегда тебя приходится ждать.
Они вышли за околицу, где необычное зрелище предстало их взору. То ли их так расставил какой-нибудь шутник, то ли сами гитлеровцы так их побросали, только вдоль дороги длинной вереницей, носками на север, пятками на юг, стояли огромные соломенные боты. Корреспондентам приходилось читать об этих сооружениях, теперь они увидели их. Конечно, при поспешном отступлении боты не были удобной обувью, в чем убедился Серегин, примерив пару и с трудом сделав в них несколько шагов.
– Пошли, старик, пошли, – смеясь, заторопил его Тараненко. – Эта обувь нам не по ноге.
Небо, с утра задернутое облаками, очистилось. День стоял ясный, морозный. Шоссе, чуть выгнутое и сверкающее под солнцем, как отточенный клинок казачьей шашки, вонзалось в горизонт. Оттуда доносился смягченный расстоянием грозный гул. Это шел бой за Краснодар.
Глава седьмая
1
Деликатная операция, о которой Донцов рассказывал Серегину, состоялась в конце октября. Ефанов вызвал разведчика и объявил ему, что он должен провести через линию фронта одного человека. Затем командир разведподразделения добавил, что это очень ответственное задание, поэтому он, Ефанов, и поручает дело Донцову – самому опытному разведчику. Донцов, который не считал для себя переход линии фронта очень сложной задачей, лаконично ответил, что приказ понятен и будет выполнен как полагается.
Встретить человека, которого надо провести, Донцов должен был на передовой, у командира батальона, занимавшего оборону против Ореховой щели.
Придя на КП комбата, Донцов увидел сидевшую в темном углу блиндажа девушку, закутанную платком. Он догадался, что ее-то и надо вести через фронт. Он предпочел бы итти с мужчиной. Но так как его мнения никто не спрашивал, Донцов в ожидании комбата подсел к телефонисту, изредка, поглядывая в темный угол.
Вошел комбат и еще с порога спросил:
– Донцов явился?
– Так точно, товарищ старший лейтенант! – вскочил разведчик.
– Хорошо. Вот твоя попутчица. Смотри же, доведи до самой хаты!
– Понятно, – сказал Донцов.
Попутчица вышла к свету, и он рассмотрел ее как следует. Поношенный серый ватник, темная юбка, порыжелые сапоги – Донцов оценил обычность этого костюма. Из-под старенького полушалка, закрывавшего лоб, на него пристально глянули молодые строгие глаза. Донцов спокойно выдержал испытующий взгляд. «Ишь ты, – подумал он, – присматривается, проверяет!»
– Значит, так, – официальным тоном сказал он. – Будем итти – прошу внимательно следить за мной. Я остановлюсь – и вы останавливайтесь. Я лягу – и вы немедленно ложитесь. Одним словом, в точности повторяйте мои движения. Сигналов никаких давать я не буду. Понятно?
– Вполне, – ответила девушка грудным мягким голосом.
– И желательно при ходьбе не шуметь.
Видно было, что он хотя и высказывает такое пожелание, но мало надеется на способность девушки итти бесшумно.
Она молча кивнула.
– Разрешите итти? – спросил Донцов у комбата.
– Желаю удачи, – сказал комбат. – Я вас провожу.
Он прошел с ними до окопов боевого охранения. Там они простояли минут десять, прислушиваясь. Ночь была неспокойной. Вокруг теснились черные горы, едва различимые при слабом блеске звезд. На далеких вершинах шумел лес, встревоженный осенним ветром. Его ослабленные порывы доносились и к подножию хребта. В чаще деревьев, начинавшейся сразу за окопами, все время слышались шуршанье и шелест, будто кто-то большой и неловкий шагал по опавшей листве, цепляясь за ветви.
Не найдя в этих звуках ничего угрожающего, Донцов перелез через бруствер и направился к лесу. Девушка следовала за ним легкой тенью.
Пройдя немного по опушке, разведчик круто свернул вправо и углубился в чащу. Ночная мгла еще более сгустилась, однако Донцов шел хотя и неторопливо, но уверенно, как ходит, не зажигая света, человек в давно обжитой квартире. Довольно долго он карабкался на гору, преодолевая крутизну ската, пока не ступил на знакомую тропинку, идущую вдоль склона Ореховой щели. Время от времени он протягивал руку назад, чтобы проверить, не потерялась ли его спутница. – Вскоре Донцов убедился, что она умеет ходить по лесу: он не слышал за собой ее шагов.
Он продолжал итти с удвоенной осторожностью: внизу было боевое охранение немцев. Несколько раз Донцов останавливался, вслушивался, потом, выждав, когда налетит порыв ветра, снова шел вперед.
Постепенно тропинка стала снижаться и спустилась к самому подножию горы. Донцов раздвинул кусты, осмотрелся. Светлая полоса пересекала поляну. Расплывчатыми тенями темнели купы кустов. Убедившись, что поляна безлюдна, Донцов лег и пополз по-пластунски. Он пересек поляну, приблизился к зарослям кустарника и скрылся в них. Девушка последовала за ним. Они ползли, останавливались, снова ползли. Вдруг впереди что-то взметнулось, зашуршали кусты, загремели камни, длинная автоматная очередь распорола тишину… Донцов подтащил девушку к себе, прикрыл ее боком, прижимаясь к обрывистому краю промоины… Раздробленные пулями камешки брызнули на них… Тишина… Шаги остановились как раз над их головами.
– Тебе просто померещилось, – сказал голос по-немецки.
– Кой чорт, я слышал это так же отчетливо, как слышу тебя, – нервно ответил другой.
Снова очередь. Для Донцова и его спутницы это была очень скверная минута.
– Должно быть, бродячая собака. Не следовало поднимать такой шум. Обер-лейтенант будет ругаться.
– А мне наплевать, пусть ругается! Это лучше, чем получить в спину нож партизана.
Над лесом взвилась ракета. Ее свет просеялся сквозь густую листву. Донцов скосил глаза на девушку и увидел, что та ответила ему ободряющей улыбкой.
– Кто стрелял? – послышался невдалеке повелительный голос. – Что случилось?
Шаги поспешно удалились.
– Стрелял я, герр обер-лейтенант. В зарослях был подозрительный шум.
– Ну, и что же?
– Ничего не обнаружено, герр обер-лейтенант.
– Вы паникер, Краузе.
Донцов потихоньку пополз. Пока немецкий офицер допрашивал солдат, разведчик и девушка успели «Миновать опасное место. Они снова пошли лесом, сменившимся высоким кустарником. Здесь, ничем не сдерживаемый, вовсю шумел равнинный ветер.
Хата, к которой Донцов привел девушку, располагалась очень удобно: огород примыкал к кустарникам, и путники скрытно добрались до самой двери. Донцов присел за летней печкой, выставив ствол автомата, а девушка постучала в окно. Жалобно заскулил щенок. Дверь неслышно отворилась, и на пороге показалась женская фигура. Девушка пошепталась с ней, потом подошла к Донцову. Разведчик встал ей навстречу.
– Все в порядке? – шопотом спросил он.
– Да, – она протянула ему руку. – Спасибо.
– Ну ты ж, девка, и храбрая! – восхищенно сказал Донцов. – Прямо казак в юбке!
Девушка усмехнулась, блеснув белой полоской зубов.
– Тебя как звать-то?
– Натальей, – после паузы ответила она.
– Ну, желаю тебе, Наташа, успеха. Будешь обратно итти, скажи, чтобы меня вызвали: уж я тебя провожу как полагается.
– Спасибо. И вам желаю благополучно вернуться.
Она еще раз встряхнула его тяжелую руку и скрылась в хате. Донцов минутку постоял, послушал: все было тихо, спокойно, только ветер посвистывал в летней печке – и пошел через огород валкой, медвежьей походкой.
2
Старуха ожидала девушку, стоя посреди комнаты. На столе теплился жирник – щербатое блюдце с постным маслом, в котором плавал скрученный из тряпицы фитиль.
– Пришла, ясочка, пришла, родимая, – певуче сказала старуха, подходя к девушке, – дай же я тебя обниму.
Они обнялись.
– Как здоровье, бабушка? – спросила девушка, снимая ватник и развязывая полушалок.
– Скриплю потихоньку, что мне делается.
– А дедушка?
– Жалуется все на ревматизм. Спит. Мы ведь тебя третью ночь ожидаем.
Старуха повозилась в печи и поставила на стол миску с картофельной похлебкой и грушаники – лепешки из растертых сухих груш с примесью кукурузной муки.
– Ешь, доченька. Так вот и живем: у кого ничего, а у нас столько же.
Девушка достала из котомки кусок соленого сала, завернутый в чистую тряпочку, мешочек с сахаром.
– Возьмите, бабушка.
Старуха замахала руками.
– Не надо, не надо! Ты молодая, тебе сил много нужно, а нам, старым, и этого хватает.
– Немцы в станице есть? – спросила девушка.
– Нема. Жить – партизанов боятся, а грабить уже нечего. Голой овцы не стригут. А ты здесь побудешь чи в город подашься?
– В город.
Старуха вздохнула и, скрестив руки на тощей груди, пригорюнилась.
– Где мне ложиться, бабушка? – опросила девушка, поев.
– А на печке, – встрепенулась старуха. – Я сейчас деда сгоню на лавку, а мы с тобой на печке ляжем.
– Зачем? Пусть спит!
Но старуха уже будила деда. Он спустил с печи ноги в штопаных шерстяных носках, медленно сполз на пол, близоруко вывернул в сторону девушки темное костлявое лицо, обрамленное сединами.
– Здравствуй, Наталья, – ласково сказал он.
– Здравствуйте, дедушка. Зря вас Андреевна разбудила. Я бы на лавке могла спать.
Старик махнул рукой.
– Не рад больной и золотой кровати. Мне все одно. – Пожевав губами, он задал ей тот же вопрос, что и старуха: – В город собираешься чи у нас поживешь?
– В город.
– Надо пропуск с подписом станичного атамана и с печатью, – озабоченно сказал дед, – иначе не пущают.
– Есть пропуск.
– Атаман-то теперь новый…
– Знаю, дедушка.
– Ну и ладно. Я только к тому, чтобы промашки не вышло.
Девушка сидела, подперев кулачком голову, сонно глядя на жирник сузившимися глазами.
– Мать, а мать, ты чего копаешься? – сказал дед старухе, которая стелила ему на лавке какое-то тряпье. – Дивчина приморилась, совсем засыпает.
Старуха засуетилась.
– Лезь, доченька, на печку, лезь. Давай я тебя разую.
– Да что вы, бабуся! – смутилась девушка.
Она быстро сбросила сапоги и полезла на теплую печку. Через минуту девушка уже спала, положив под щеку ладонь. Скоро заснула рядом с ней и старуха. А дед долго ворочался на лавке, растирая ноющие колени. Ревматизм разыгрался не на шутку, должно быть к дождю.
3
На судьбу Наташи (так называли ее товарищи и так значилось в паспорте и пропуске, подписанном станичным атаманом, хотя при рождении ей дали другое имя) оказало влияние одно случайное обстоятельство. Когда ей было девять лет, у ее родителей поселилась квартирантка – приехавшая в станицу учительница немецкого языка, чистенькая, сухонькая старушка в старомодном пенсне. Она-то и выучила девочку немецкому языку.
Хотя ученье в школе давалось Наташе легко, особого интереса к наукам она не выказывала. Характер у нее был мальчишеский. Ее больше привлекало все, что требовало движения, ловкости, физической силы. Скатиться с яра так, чтоб санки, вздымая снежную пыль, домчались до середины Дона; метким ударом снежка расквасить нос вредному пацану с другого края станицы; доплыть до острова, где в тальнике жили сказочных размеров гадюки, никогда, впрочем, никем не виданные; промчаться на бешеном дончаке, уцепившись за гриву и сжимая его бока голенастыми исцарапанными ногами, – вот что нравилось Наташе, в тринадцать лет уже прозванной станичными мальчишками «атаманом».
Остепенилась она к пятнадцати годам. В эту пору случилось несчастье: погиб ее отец – веселый, шумный человек, уважаемый всей станицей, один из организаторов колхоза. Он был ветеринарным фельдшером, и во время служебной поездки в грозовую ночь его затоптал испуганный табун. С отцом у Наташи была тесная дружба. Она рассказывала ему обо всех своих проказах и находила сочувствие и поддержку. Смутно представляя, каким должно быть правильное воспитание, отец считал, что ребенок должен развиваться свободно, и радовался, что у него такая боевая дочка.
Шестнадцати лет Наташа, обладавшая завидным здоровьем, вдруг заболела. Городские врачи нашли аппендицит. Профессор, оперировавший Наташу, сказал ей:
– Когда будет очень больно – скажешь, красавица. Постарайся потерпеть.
Случай выдался сложный. Операция затянулась. Наташа изжевала край стерильной простыни, но не издала ни звука. Профессор одобрительно сказал:
– Молодец. Люблю таких.
Там же, в больнице, присмотревшись к работе врачей, Наташа, которая раньше не задумывалась о своей будущности, вдруг твердо решила стать хирургом. Война застала ее студенткой мединститута на практике. Наташа обратилась в военкомат с просьбой направить ее в армию. Ей отказали. Она пошла в горком комсомола к добилась, что ее послали на курсы медсестер. Через несколько дней ее вызвали в штаб.
– У вас в анкете написано, что вы хорошо владеете немецким языком, – сказал принявший ее офицер. – Как это надо понимать?
– Так и надо понимать, как написано, – сказала Наташа.
Офицер усмехнулся.
– Оценки бывают нередко весьма относительными. Впрочем, почитайте-ка вслух и переведите.
Он протянул Наташе небольшой томик. Это была «Зимняя сказка» Гейне. По мере того как девушка читала, переводя строфу за строфой, лицо офицера приобретало все более довольное выражение..
– Вот теперь я вижу – действительно хорошо, – перебил он Наташу. – Мы берем вас в штаб. Будете переводчицей.
Новая работа не понравилась ей. Приходилось целыми днями читать письма и дневники гитлеровцев. Почти все они были похожими, будто писались под диктовку. Авторы педантично заносили в них свои впечатления о выпивке, жратве и женщинах. Часто встречались омерзительные подробности.
Время от времени ей приходилось участвовать в допросах пленных. На первый допрос она шла с любопытством: как они держат себя, эти взятые в плен «победители»?
Пленный был простым пехотинцем. Прошел Польшу и Францию и весной 1942 года попал на русский фронт. На все вопросы о целях войны и ее методах он тупо отвечал:
– Я – солдат. Я выполнял приказ.
Наташа, глядя на него, ужасалась. Что можно сделать с человеком длительной обработкой! Это был солдат-автомат с простейшими животными инстинктами. И он мог родиться и вырасти в стране Шиллера и Гете?!
Встречались пленные и другого рода. Попался, например, толстый лавочник, владелец магазина игрушек в Лейпциге. Он оставил свое мирное предприятие на попечение супруги, а сам ринулся на войну, одержимый страстью стяжательства. Перепадало ему не много: сливки доставались более проворным и более хитрым. Но и лавочник не брезговал ничем. В его записной книжке имелись подробные реестры всех посылок, которые он отправил домой.
Попав в плен, лавочник смертельно испугался. На допросе юлил и заглядывал в глаза, как напакостивший щенок. Время от времени вскакивал и искательно обращался к Наташе:
– Прошу, фрейлен, перевести. Я вспомнил еще одно обстоятельство…
Но особенно запомнился Наташе летчик Эрих Вайнер. Его самолет сбили на подступах к Ростову в середине июля, когда немцы начали воздушное наступление на город. Если солдат-автомат и толстый лавочник были просто пешками, то Эрих Вайнер оказался крупной фигурой. Он был сын фабриканта. На допросе держался самоуверенно. Исход войны не вызывал в нем сомнений. Наташу он осмотрел наглым взглядом.
– Фрейлен нечего опасаться. Она может сделать блестящую карьеру. Победителям нужны красивые женщины.
Наташка-атаман проснулась в корректной переводчице.
– Жалею, – сказала она, – что у нас запрещено грубое отношение к пленным.
– Почему? – спросил так же нахально Вайнер.
– Дала бы я тебе, мерзавцу, по морде, – объяснила Наташа и посмотрела на летчика таким взглядом, что тот невольно отодвинулся и пробормотал:
– Вы не имеете права.
…Нет, эта работа была не для нее. Наташу не могла удовлетворить пассивная роль переводчицы. Ее кипучая, живая натура требовала себе иного применения. Улучив удобный момент, она обратилась в штаб партизанского движения. Пожилой полковник с отечными мешками под умными, проницательными глазами (у полковника шалило сердце) разговаривал с Наташей, как с дочерью.
– Да, нам нужны люди на оперативную разведывательную работу, – сказал он, поглаживая высокий лоб. – Но, мне кажется, вы представляете себе эту работу односторонне. Вам хочется действия, преодоления препятствий, борьбы, требующей смелости, ловкости, силы. Все это будет, – он усмехнулся, – иногда даже в избытке. Но, кроме этой, так сказать, романтической стороны дела, есть еще сторона будничная, и на нее я хочу обратить ваше внимание. Разведчик должен прежде всего обладать величайшей выдержкой и терпением. Вам хочется действовать, а придется нередко выжидать – неделю, две недели, месяц… Будут соблазны и, может быть, провокации. Будет казаться, что вы легко можете получить важнейшие сведения. Ведь для этого вы и шли в разведку! А придется бездействовать и ждать. Это бывает очень трудно, гораздо трудней, чем делать что-нибудь. Но самое трудное – необходимость постоянно носить маску. Вы будете выдавать себя за кого-то. И надо вести себя соответственно и ни на минуту не забывать, что вы та, за кого вы себя выдаете. Придется подавлять в себе естественные движения сердца, хмуриться, когда вам радостно, смеяться, когда вам больно от горя, делать вид, что вы равнодушно смотрите на муки и гибель товарищей… Хватит ли у вас на это сил? Сумеете ли вы так искусно играть свою роль и при этом не ошибиться, потому что разведчик, как и минер, ошибается только один раз? А в случае провала сможете ли вы не дрогнуть под пытками – гестапо очень изобретательно на этот счет – и умереть молча?
Он шумно вздохнул, прислушался к чему-то, происходившему внутри: сердце работало нехорошо, очень нехорошо. Наташа ждала, упрямо сдвинув брови.
– Не думайте, что я умышленно сгущаю краски, – бывает и хуже. Я взял средний случай. Взвесьте все это.
– Я знаю, что меня ожидает, – настойчиво сказала Наташа, – я не боюсь.
– Ну, ладно, – умные глаза начальника смотрели на девушку одобрительно, – идите, я подумаю.
Наташа стала разведчицей. Началась беспокойная, напряженная жизнь. Ей давали все более и более трудные задания и, наконец, послали в тыл к немцам на длительный срок.
4
Недолго пробыла Наташа у стариков: на третий день с попутной машиной она ехала в Краснодар и к вечеру была в городе. Уже в сумерках она разыскала нужный ей домик на тихой, пустынной улице, постучала в зеленую дверь условным стуком. Дверь отворилась, и на пороге появился знакомый ей лишь по описанию невысокий толстяк с лысиной и удивленно приподнятыми бровями.
– Здравствуйте, дядя, – сказала она, – вот я и приехала.
Толстяк бросил быстрый взгляд вдоль улицы.
– А-а, Наташа! – воскликнул он. – Вот хорошо.
Он отступил в глубь коридора, приглашая девушку войти. В неосвещенной комнате на диване темнели две женские фигуры.
– Вот, – обратился к ним хозяин, – приехала племянница Наташа. Помнишь, Людочка, я тебе говорил…
– Зажги свет, – тихо ответила одна из фигур.
Хозяин закрыл ставни, чиркнул зажигалкой.
Наташа давно не видела так хорошо обставленной комнаты. Никелированная кровать, резной зеркальный шифоньер, мягкие плюшевые кресла… Хозяева, по всем признакам, любили дорогие вещи. На диване с полочкой, заставленной слониками, зайчиками, фарфоровыми башмачками и другими безделушками, сидела, кутаясь в пуховой платок, худощавая женщина с седеющими волосами… В другом углу дивана так же куталась в платок очень похожая на нее, но склонная к полноте девушка с грустными глазами. Они пристально смотрели на снимавшую ватник Наташу.
– Выросла-то как, удивительно! – воскликнул притворна хозяин.
– Как старики? – спросил он спустя немного.
– Ничего, – ответила Наташа, садясь в кресло. – Дедушка все на ревматизм жалуется.
– Он давно им страдает, – сочувственно подтвердил хозяин. Он сидел напротив Наташи. Маленькие серые глаза его внимательно изучали девушку.
– Трудно, значит, стало жить в станице? – продолжал он. – Ну, что-нибудь придумаем. В такое тяжелое время родственники, хоть и дальние, должны поддерживать друг друга…
Наташу поместили в одной комнате с Леной – так звали склонную к полноте девушку.
Утром «дядя» – Леонид Николаевич – уходил на работу, и женщины оставались одни. Дома дел было не так много – убрать да приготовить обед. Этим занималась жена «дяди» Людмила Андреевна. На базар не ходили: все необходимые продукты, самого отменного качества, приносил Леонид Николаевич, работавший кладовщиком.
Лена чаще всего сидела с книжкой или бралась за вышивание. Но работа валилась у нее из рук, и она в тяжелом раздумье устремляла взгляд в пространство. За две недели Наташа ни разу не увидела, чтобы женщины улыбнулись. За это время к ним не зашел никто из соседей, и они ни у кого не были. А вскоре Наташа случайно подслушала разговор двух соседок. Она вынесла потрусить коврик и отошла к забору, чтобы не пылить у крыльца.
