Текст книги "Джузеппе Бальзамо (Части 4, 5)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

– Сюда пожалуйте, сударь, – приветливо пригласил он. – Вода здесь.

При звуке его голоса незнакомец резким движением поднял голову и приготовился ответить. Его лицо стало видно в голубоватых сумерках грота.

Вдруг Филипп в ужасе вскрикнул и отпрянул.

Незнакомец тоже вскрикнул и отступил.

– Жильбер!

– Филипп!

Эти слова прозвучали одновременно, взорвав тишину пещеры.

Потом послышались звуки борьбы. Филипп обеими руками вцепился своему врагу в горло и поволок его в глубь пещеры.

Жильбер не сопротивлялся. Он понял, что отступать некуда.

– Негодяй! Наконец-то ты у меня в руках!.. – проревел Филипп. – Бог тебя отдает мне в руки… Бог справедлив…

Жильбер смертельно побледнел и стоял не шевелясь. Руки его безвольно повисли вдоль тела.

– Трус! Ничтожество! – воскликнул Филипп. – Даже дикие животные инстинктивно защищаются!

– Защищаться? Зачем? – едва слышно возразил Жильбер.

– Ты прав! Ты отлично знаешь, что находишься в моей власти, что заслужил страшное наказание. Все твои преступления открылись. Тебе мало было осквернить девственницу – ты погубил мать.

Жильбер молчал. Филипп распалялся все больше, упиваясь своей ненавистью. Он снова в гневе схватил Жильбера. Тот не оказывал ни малейшего сопротивления.

– Ты разве не мужчина? – со злостью тряхнув его, спросил Филипп. – Нет! Ты мужчина лишь с виду! Он даже не сопротивляется!.. Ты же видишь: я тебя душу. Так сопротивляйся! Защищайся же… Трус! Трус! Убийца!..

Жильбер почувствовал, как пальцы его врага впиваются ему в горло. Он выпрямился, напрягся и, сильный как лев, одним движением плеча отбросил Филиппа далеко в сторону.

– Вы сами видите, – скрестив руки на груди, сказал он, – что я мог бы защищаться, если бы хотел. Да зачем мне это? Вот вы бежите к своему ружью. Ну что ж! Я, пожалуй, предпочел бы пулю, чем быть растерзанным в клочья и растоптанным.

Филипп и в самом деле схватил ружье, но при этих словах выпустил его из рук.

– Нет… – пробормотал он. – Куда ты направляешься?.. – продолжал он совсем тихо. – Как ты сюда попал?

– Я сел на "Адонис"…

– Так ты прятался? Ты, значит, меня видел?

– Я даже не знал, что вы были на борту.

– Лжешь!

– Нет.

– Как могло статься, что я тебя не видел?

– Потому что я выходил из каюты только по ночам.

– Вот видишь: значит, ты прятался!

– Разумеется…

– От меня?

– Нет. Вы не поняли! Я ехал в Америку с секретным поручением и не должен был никому попадаться на глаза. Поэтому капитан… поместил меня отдельно от других.

– А я тебе говорю, что ты прячешься, чтобы укрыться от меня… а еще для того, чтобы скрыть ребенка.

– Ребенка? – переспросил Жильбер.

– Да. Ты украл и спрятал ребенка; это станет твоим оружием, и ты извлечешь из этого выгоду! Негодяй!

Жильбер отрицательно покачал головой.

– Я забрал ребенка, – сказал он, – чтобы никто не научил его презирать родного отца или отрекаться от него.

Филипп с минуту переводил дух.

– Если бы это было правдой, – заметил он наконец, – если бы я мог этому поверить, ты был бы не таким негодяем, каким я тебя считал. Но раз ты мог украсть, значит, можешь и солгать.

– Украл? Я украл?

– Ты украл ребенка.

– Это мой сын. Он мой! Когда человек забирает то, что ему принадлежит, сударь, это не кража.

– Послушай! – дрожа от гнева, сказал Филипп. – Только что я хотел тебя убить. Я поклялся это сделать, я имел на это право.

Жильбер ничего не отвечал.

– Теперь Бог меня наставил. Бог привел тебя ко мне, словно хотел мне сказать: "Месть бесполезна. Зачем мстить тому, кого оставил Бог?.." Я не стану тебя убивать. Я только уничтожу причиненное тобой зло. Этот ребенок для тебя надежда на будущее. Ты немедленно вернешь мне его.

– У меня его нет, – возразил Жильбер. – Разве можно брать с собой в море двухнедельного младенца?

– Ты мог найти ему кормилицу и взять ее с собой.

– Я вам говорю, что я не брал ребенка с собой.

– Значит, ты оставил его во Франции? Где же?

Жильбер молчал.

– Отвечай! Где ты нашел ему кормилицу и на какие средства?

Жильбер продолжал молчать.

– Ах ты, подлец! Ты вздумал меня дразнить? – вскричал Филипп. – Значит, ты не боишься, что можешь разбудить во мне гнев?.. Скажешь ты мне, где ребенок моей сестры? Отдашь ты мне его или нет?

– Это мой ребенок, – прошептал Жильбер.

– Злодей! Ты хочешь умереть?

– Я не хочу отдавать своего ребенка.

– Жильбер! Послушай! Я прошу тебя добром: я постараюсь забыть все, что было, я постараюсь тебя простить. Ты понимаешь, Жильбер, чего мне это будет стоить? Я тебя прощаю! Я прощаю тебе весь позор, все горе нашей семьи. Это большая жертва… Отдай мне ребенка. Чего ты еще хочешь?.. Хочешь, я попытаюсь переубедить Андре, хотя она имеет законные основания для отвращения и ненависти? Что ж… Я готов это сделать… Отдай мне ребенка… Еще вот что… Андре любит своего… твоего сына до самозабвения. Она будет тронута твоим раскаянием – это я тебе обещаю и берусь ее подготовить. Только отдай мне ребенка, Жильбер, отдай мне его!

Жильбер скрестил на груди руки и не сводил с Филиппа горящего взора.

– Вы мне не поверили, – сказал он, – и я вам не верю. Не потому, что считаю вас бесчестным человеком, а потому, что видел, на какую низость способны люди под влиянием сословных предрассудков. Не может быть и речи ни о возвращении к прошлому, ни о прощении. Мы смертельные враги… Вы сильнее, значит, будете победителем… Я же не прошу вас отдать мне свое оружие, вот и вы не просите меня об этом…

– Так ты признаешь, что это твое оружие?

– Против презрения – да! Против неблагодарности – да! Против оскорбления – да!

– В последний раз спрашиваю тебя Жильбер: да или?..

– Нет.

– Берегись!

– Нет.

– Я не хочу тебя убивать. Я хочу дать тебе возможность убить брата Андре. Еще одно преступление!.. Ах, как это соблазнительно! Бери пистолет. Я возьму другой. Сочтем каждый до трех и выстрелим.

Он бросил пистолет к ногам Жильбера.

Молодой человек не двигался.

– Дуэль, – заметил он, – это как раз то, что я отвергаю.

– Ты предпочитаешь, чтобы я тебя убил как собаку? – вскипев от гнева и отчаяния, вскричал Филипп.

– Да, я предпочитаю, чтобы вы меня убили.

– Подумай хорошенько… Ох, не могу больше!..

– Я подумал.

– Я имею на это право: Бог меня простит.

– Я знаю… Убейте меня.

– В последний раз спрашиваю: ты будешь драться?

– Нет.

– Ты отказываешься защищаться?

– Да.

– Тоща умри как преступник, от которого я очищу землю! Умри как негодяй! Умри как разбойник! Умри как собака!

Филипп почти в упор выстрелил в Жильбера. Тот вытянул руки и сначала качнулся, а потом упал лицом вниз, не издав ни звука. Филипп почувствовал, как песок под его ногами стал набухать от крови, и, обезумев, он бросился вон из пещеры.

Филипп выбежал на берег – там ждала шлюпка. Отправление было назначено на восемь часов; теперь было начало девятого.

– A-а, вот и вы, сударь, – загалдели матросы. – Вы последний… Все уже вернулись на борт. Кого вы подстрелили?

При этих словах Филипп упал без чувств. Его перевезли на корабль, который уже снимался с якоря.

– Все вернулись? – спросил капитан.

– Это последний пассажир, – отвечали матросы. – Должно быть, он ударился при падении и лишился чувств.

Капитан приказал развернуть судно, и бриг стал быстро удаляться от Азорских островов как раз в то время, когда незнакомый корабль, так долго вызывавший беспокойство капитана, входил в гавань под американским флагом.

Капитан "Адониса" обменялся с этим кораблем сигналом и, успокоившись, – так, по крайней мере, могло показаться, – продолжал путь на запад. Вскоре бриг скрылся в ночной мгле.

Лишь на следующий день заметили, что одного пассажира нет на борту.

CLXV

ЭПИЛОГ

Девятого мая 1774 года в восемь часов вечера Версаль представлял собой интереснейшее и любопытнейшее зрелище.

В начале месяца короля Людовика XV поразила страшная болезнь, о которой врачи вначале не осмеливались ему сказать. Он не вставал с постели и уже стал заглядывать в глаза окружающим, надеясь прочесть в них правду или надежду.

Доктор Борде определил, что у короля оспа в тяжелейшей форме, а доктор Ламартиньер, согласный со своим коллегой, высказывался за необходимость предупредить короля, чтобы он как христианин приготовился к своему спасению, а также подумал о судьбе королевства.

– Его христианнейшему величеству следовало бы распорядиться о соборовании, – говорил он.

Ламартиньер представлял партию дофина, то есть оппозицию. Борде убеждал всех, что одно упоминание об опасной болезни убьет короля, и отказался в этом участвовать.

Он представлял партию Дюбарри.

В самом деле, пригласить к королю священника означало бы изгнание фаворитки: когда Бог входит в одну дверь, сатана должен выйти через другую.

Итак, пока шла междоусобная война среди лекарей, в семье, в партиях, болезнь покойно располагалась в этом дряхлом, изношенном теле, столь рано состарившемся от развратной жизни; она укрепилась в нем так, что ее уже нельзя было выгнать ни лекарствами, ни предписаниями.

При первых признаках болезни – а причиной послужила неверность Людовика XV, чему охотно способствовала графиня Дюбарри – король видел у своей постели обеих дочерей, фаворитку и бывших в милости придворных. Тогда все они еще смеялись и были дружны.

И вдруг в Версале появилась строгая, пугающая своим видом мадам Луиза Французская, оставившая келью в Сен-Дени и прибывшая с целью утешить отца и окружить его заботой.

Она вошла к нему, бледная и мрачная, словно статуя Рока. Она уже не была больше ни дочерью своего отца, ни сестрой двух других принцесс; она была похожа на античных прорицательниц, которые в страшные дни бедствий кричали напуганным правителям: «Горе! Горе! Горе!» Она явилась в Версаль в тот час, когда Людовик целовал ручки г-жи Дюбарри и прикладывал их, словно спасительные компрессы, к больной голове, к пылавшим щекам.

Завидев Луизу, все разбежались; испуганные сестры укрылись в соседней комнате; графиня Дюбарри преклонила колени, после чего поспешила в свои апартаменты; обласканные королем придворные отступили в приемные; только доктора остались в уголке у камина.

– Дочь моя! – прошептал король, с трудом приподнимая веки, смеженные страданием и жаром.

– Да, ваша дочь, сир, – отвечала принцесса.

– Вы пришли ко мне…

– От имени Бога!

Король приподнялся, пытаясь улыбнуться.

– Ведь вы забываете о Боге! – продолжала принцесса Луиза.

– Я?..

– Я хочу напомнить вам о нем.

– Сударыня! Надеюсь, я не настолько близок к смерти… и увещевания мне пока не нужны! У меня легкое недомогание: ломота и небольшое воспаление…

– Ваша болезнь, сир, настолько серьезна, – перебила его принцесса, – что, согласно этикету, у изголовья вашего величества пора собраться духовным отцам королевства. Когда член королевской семьи заболевает оспой, он должен незамедлительно собороваться.

– Сударыня!.. – побледнев, вскричал король в сильнейшем возбуждении. – Что вы говорите?

– Ваше высочество!.. – в ужасе воскликнули доктора.

– Я говорю, – продолжала принцесса, – что вы, ваше величество, больны оспой.

Король вскрикнул.

– Доктора мне ничего об этом не сказали, – возразил он.

– Они не осмеливаются, а я вижу, что перед вашим величеством разверсты врата другого царства – царства Божьего. Обратитесь к Господу Богу нашему и окиньте мысленным взором все прожитые годы.

– Оспа!.. – не слушая ее, бормотал Людовик XV. – Смертельная болезнь… Борде!.. Ламартиньер!.. Это правда?

Доктора опустили головы.

– Значит, я обречен? – спросил король, ужаснувшись более чем когда бы то ни было.

– Излечиться можно от любой болезни, сир, – отважился заговорить Борде, – особенно, если не терять присутствия духа.

– Только Бог ниспосылает душевный покой и может спасти тело, – возразила принцесса.

– Ваше высочество! – отважно ринулся в бой Борде, хотя говорил очень тихо. – Вы убиваете короля.

Принцесса не пожелала ответить ему. Она подошла к больному, взяла его за руку и осыпала поцелуями.

– Покончите с прошлым, сир, – сказала она, – тем самым вы подадите достойный пример своему народу. Никто не предупредил вас, и вы рисковали навсегда остаться потерянным для вечности. Дайте обет жить по-христиански, если вам суждено жить; умрите как христианин, если Бог призовет вас к себе.

Она снова приложилась губами к руке короля и медленно пошла к двери. В приемной она опустила на лицо длинную темную вуаль, спустилась по ступенькам лестницы и села в карету, оставив после себя недоумение и невыразимый ужас.

Королю удалось прийти в себя только после того, как он обо всем расспросил докторов. Однако он по-прежнему пребывал в подавленном состоянии.

– Я не желаю повторения сцен, какие я пережил в Меце с герцогиней де Шатору. – Пошлите за герцогиней д’Эгиль-он и попросите ее увезти графиню Дюбарри в Рюэй.

Это приказание вызвало бурю. Борде хотел было вставить несколько слов, но король приказал ему молчать. Впрочем, Борде видел, что его коллега готов все передать дофину. Борде знал, каков будет исход болезни короля. Он не стал спорить и, покидая королевскую резиденцию, только предупредил графиню Дюбарри о готовящемся ударе.

Графиня, напуганная враждебными лицами и оскорбительными ухмылками окружающих, поспешила скрыться. Час спустя ее уже не было в Версале. Герцогиня д’Эгильон, верная и признательная подруга, увезла в замок Рюэй, доставшийся ей по наследству от великого Ришелье, впавшую в немилость графиню. Борде со своей стороны запретил входить к королю всем членам королевской семьи под предлогом возможной заразы. Комната Людовика XV была отныне изолирована; теперь в нее могли зайти лишь священник или смерть. Король был в этот же день соборован, и эта новость немедленно облетела Париж, уже успевший пресытиться разговорами о постигшей фаворитку немилости.

Придворные устремились к дофину, однако тот приказал запереть двери и никого не принимать.

На следующий день король почувствовал себя лучше и послал герцога д’Эгильона с приветом к графине Дюбарри.

Это происходило 9 мая 1774 года.

Придворные оставили приемную дофина и устремились в Рюэй, где жила фаворитка: такой длинной вереницы карет 17 381 на дороге не видели со времен изгнания герцога де Шуазёля в Шантелу.

Вот так складывались обстоятельства. Значит, если король выживет, графиня Дюбарри по-прежнему будет королевой.

Если же король умрет, г-жа Дюбарри станет не более чем всеми презираемой куртизанкой.

Вот почему 9 мая 1774 года в восемь часов вечера Версаль представлял собою столь любопытное и интересное зрелище.

На Пласд’Арм перед дворцом, у решетки, стали собираться толпы людей в надежде узнать последние новости.

Это были обыватели из Версаля и Парижа; в самых заискивающих выражениях они пытались справиться о здоровье короля у гвардейцев, молча ходивших взад и вперед перед дворцом, заложив руки за спину.

Мало-помалу толпы любопытных стали редеть; парижане уселись в экипажи и мирно отправились домой; жители Версаля, уверенные в том, что узнают новости из первых рук, тоже стали расходиться.

В городе остались ночные патрули, исполнявшие свои обязанности не так рьяно, как обычно; огромный муравейник, именуемый Версальским дворцом, постепенно затих к ночи, как, впрочем, и окружавший его мир.

На углу обсаженной деревьями улицы, тянувшейся вдоль фасада дворца, на каменной скамейке сидел в этот вечер под густой каштановой кроной господин преклонных лет; он опирался обеими руками на трость, а голову опустил на руки, в задумчивости глядя на дворец. Несмотря на то что это был уже согбенный, больной старик, глаза его горели молодым огнем, в них будто отражалась навязчивая мысль.

Он так глубоко задумался, что не замечал на другой стороне площади еще одного господина. Тот потолкался вместе с другими любопытными у дворцовой решетки, расспрашивая телохранителей и направился прямо через площадь к скамейке с намерением передохнуть.

Это был молодой человек. У него было скуластое лицо, приплюснутый лоб, орлиный нос, а губы его кривились в язвительной усмешке. Направляясь к скамейке, он посмеивался, словно отвечал своим затаенным мыслям.

Шагах в трех он заметил старика и отступил, разглядывая его искоса и пытаясь вспомнить его имя; он только боялся, как бы его пристальный взгляд не был превратно истолкован.

– Решили подышать свежим воздухом, сударь? – проговорил он, сделав резкое движение.

Старик поднял голову.

– A-а, да это мой прославленный учитель! – воскликнул молодой человек.

– А вы – мой молодой лекарь? – отвечал старик.

– Позволите мне присесть рядом с вами?

– Сделайте одолжение, сударь.

Старик подвинулся, давая место вновь прибывшему.

– Кажется, король чувствует себя лучше: народ ликует, – заметил молодой человек и рассмеялся.

Старик ничего не ответил.

– Сегодня целый день кареты катили из Парижа в Рюэй, – продолжал молодой человек, – а из Рюэя – в Версаль… Графиня Дюбарри выйдет замуж за короля, как только он поправится.

И тут он рассмеялся громче прежнего.

Старик опять промолчал.

– Простите, что я смеюсь, – продолжал молодой человек, приходя в нервное возбуждение, – но каждый истинный француз любит своего короля, а моему королю лучше.

– Не шутите такими вещами, сударь! – с мягкой укоризной проговорил старик. – Смерть человека для кого-нибудь всегда несчастье, а смерть короля – почти всегда несчастье для подданных.

– Даже смерть Людовика Пятнадцатого? – насмешливо спросил молодой человек. – О дорогой учитель! И вы, мудрый философ, поддерживаете подобное заблуждение!.. Я знаю, что вы обожаете парадоксы и преуспели в них, однако не могу сказать, что этот ваш парадокс удачен…

Старик молча покачал головой.

– И потом, зачем нам думать о смерти короля? Кто о ней говорит? – продолжал молодой человек. – У короля оспа; все мы знаем, что это такое; от него не отходят Борде и Ламартиньер, а они хорошие доктора… Ручаюсь, что Людовик Возлюбленный выкарабкается, дорогой учитель. Правда, на этот раз французский народ не давится в церкви на девятидневном молебствии, как во времена его первой болезни… Итак, всему приходит конец.

– Молчите! – вздрогнув, прошептал старик. – Молчите! Вы говорите о человеке, на которого в эту самую минуту указует перст Божий…

Удивившись столь необычным речам, молодой человек взглянул на собеседника, не сводившего глаз с фасада королевского замка.

– Может быть, вы располагаете более определенными сведениями? – спросил он.

– Взгляните! – проговорил старик, указывая на одно из окон дворца. – Что вы там видите?

– Освещенное окно… Вон то?

– Да… Но как оно освещено?

– Свечой в фонарике.

– Совершенно верно.

– Ну и что же?

– Знаете ли вы, юноша, символ чего – пламя этой свечи?

– Нет, сударь.

– Это символ жизни короля.

Молодой человек пристально посмотрел на старика, словно желая убедиться, в своем ли он уме.

– Один из моих друзей, господин де Жюсьё, – продолжал старик, – поставил там эту свечу – она будет гореть до тех пор, пока король жив.

– Так это условный сигнал?

– Да, сигнал, с которого наследник Людовика Пятнадцатого не сводит глаз, прячась за занавеской. Сигнал должен предупредить честолюбцев о той минуте, когда начнется их царствование, а бедному философу, каковым являюсь я, он возвестит о той минуте, когда Бог положит конец целой эпохе ценой жизни одного человека.

Теперь пришла очередь молодому человеку вздрогнуть, после чего он придвинулся к собеседнику.

– Хорошенько запомните эту ночь, молодой человек. – сказал старик. – Взгляните, какую она предвещает бурю… Я увижу зарю, что придет ей на смену: я не настолько стар, чтобы не дожить до завтра. Но царствование, а оно, возможно, начнется с зарею… вы увидите его конец… заключает в себе, подобно этой ночи, мрачные тайны; вы явитесь их свидетелем, мне же не суждено их узнать, вот почему я не без любопытства слежу за дрожащим пламенем свечи, назначение которой я вам только что объяснил.

– Вы правы, – прошептал молодой человек. – Вы правы, учитель.

– Людовик Четырнадцатый правил семьдесят три года. Сколько же процарствует Людовик Пятнадцатый?

– Ах, – вскричал молодой человек, показывая пальцем на окно, которое только что погрузилось во мрак.

– Король умер! – пробормотал старик, в ужасе вскочив на ноги.

Несколько минут оба молчали.

Вдруг карета, запряженная восьмеркой пущенных в галоп лошадей, вылетела из дворца. Впереди скакали два верховых с факелами в руках. В карете сидели дофин, Мария Антуанетта и мадам Елизавета, сестра короля. Пламя факелов отбрасывало зловещий свет на их бледные лица. Карета промчалась мимо собеседников, шагах в десяти от скамейки.

– Да здравствует король Людовик Шестнадцатый! Да здравствует королева! – крикнул молодой человек пронзительным голосом, словно оскорбляя новых правителей, а не приветствуя их.

Дофин кивнул. Печальное и строгое лицо королевы мелькнуло в окне. Карета исчезла.

– Дорогой господин Руссо! – проговорил молодой человек. – Графиня Дюбарри овдовела.

– Завтра ее отправят в изгнание, – заметил старик. – Прощайте, господин Марат!..

Комментарии

5… несмотря на пуританскую сдержанность… – Пуритане (от лат.

puritas – чистота) – сторонники течения в протестантизме, распространенного в Англии в XVI–XVII вв.; выступали против королевского абсолютизма и государственной англиканской церкви; проповедовали строгость и чистоту нравов.

Атлас (Атлант) – в древнегреческой мифологии титан, обреченный в наказание за участие в борьбе против богов-олимпийцев вечно держать на себе небесный свод. По представлениям древних, местоположение Атласа было на Крайнем Западе земли. От его имени получили свое название Атласские горы в Северо-Западной Африке и Атлантический океан.

7 Мюи, Луи Никола Виктор де Фелик, граф де (1711–1775) – французский военачальник, маршал Франции; в 1770 г. после отставки Шуазёля получил от Людовика XV предложение стать военным министром, но отказался от этого поста; в 1774 г. после вступления на престол Людовика XVI все же принял эту должность.

… настоящий Катон – Имеется в виду древнеримский государственный деятель Марк Порций Катон Старший, по прозвищу Катон-Цензор (234–149 до н. э.); поборник староримской честности и строгости нравов, борец с роскошью.

Вершен, Анри Жозеф Жан Батист (1729–1792) – крупный французский чиновник; в 1759 г. – начальник полиции Парижа. После отставки Шуазёля министром иностранных дел стал не Бертен, а герцог де Ла Врийер (временно, до июня 1771 г., когда его сменил герцог д’Эгильон).

10… совершенно плебейски… – Плебеи – в Древнем Риме свободное население, которое первоначально не входило в родовую общину и не имело права пользования общественной землей. В переносном смысле плебей – человек, принадлежащий к простонародью.

Перистиль – здесь: окруженная колоннадой площадка лестницы.

12… как Улисс, заткнувший уши воском, чтобы не слышать пения сирен – Сирены – в древнегреческой мифологии полуптицы-полу-женщины, завлекавшие мореходов на гибельные места своим чарующим пением. В переносном смысле сирена – коварная обольстительница.

Дюма не совсем точно передает эпизод из странствий Одиссея во время возвращения домой из-под Трои. Проплывая мимо острова сирен, Одиссей залепил воском уши своих спутников, а себя, желая услышать сирен, но не поддаться гибельному очарованию их голосов, велел привязать к мачте и не отпускать, несмотря ни на какие его просьбы и приказания.

Рафте – по-видимому, под этим именем здесь, а в других романах под именем Раффе у Дюма фигурирует доверенный слуга Ришелье Рюффе.

14 Пурист – приверженец пуризма (от лат. purus – чистый), человек, стремящийся к чистоте и точности языка.

Педант – здесь: человек, отличающийся мелочной точностью, формалист.

Граф де ла Водрёй – скорее всего здесь имеется в виду французский адмирал и политический деятель Луи Филипп Риго, маркиз де Водрёй (1724–1802).

… военным министром назначен его патрон. – Террэ (см. примеч. к с. 198 предыдущего тома) военным министром не был, однако после отставки Шуазёля четыре месяца исполнял обязанности морского министра, оставаясь генеральным контролером финансов.

19 Виньеро – родовая фамилия Ришелье и д’Эгильонов.

… ответной записки герцогов и пэров. – Речь идет о борьбе между титулованной аристократией и верхушкой бюрократии (так называемыми «людьми мантии», которые приобрели права дворянства путем покупки земельных владений) за различного рода права и привилегии. Хотя эти привилегии не имели практического значения и зачастую носили смехотворный характер (например, кому первому снимать в парламенте шляпы или кому сидеть в первых рядах на публичных собраниях), обе стороны отстаивали их с чрезвычайным упорством, так как обладание ими подчеркивало сословное первенство.

21… порки, которую задал им Людовик Четырнадцатый… – Имеется в виду значительное ограничение прав Парижского парламента и почти полное уничтожение его политического значения в царствование этого короля. В 1673 г. парламенту было предписано без обсуждения вносить в свои книги королевские указы, которые после этого немедленно вступали в силу. Право парламента на возражения против этих указов стало чисто формальным, так как могло применяться только после их регистрации. По повелению короля акты, принятые во времена Фронды, были вырваны из парламентских протоколов. Значительно была уменьшена и чисто судебная роль парламента. Часть дел выводилась из его юрисдикции и передавалась для решения королевским чиновникам.

… как Орест, ПиладиещеодинПилад. – Орест – см. примеч. к с. 304 предыдущего тома. Пилад – в древнегреческой мифологии и античных трагедиях верный друг Ореста и сотоварищ в его приключениях. Содружество Ореста и Пилада стало одним из примеров мужской дружбы.

22… Самая красивая девушка на свете может дать только то, что у нее есть… – старинная французская пословица, многократно употреблявшаяся в произведениях писателей Франции.

23 Мурильо, Бартоломе Эстебан (1618–1682) – испанский художник; президент Академии художеств в Севилье (с 1660 г.); автор картин на религиозные и жанровые темы.

… знаменитый античный пучок. – Имеются в виду фасции – пучки прутьев, которыми в Древнем Риме были вооружены ликторы, почетные стражи высших должностных лиц и некоторых категорий жрецов.

25… в стиле «пейзан»… – т. е. в псевдодеревенском стиле, модном в конце XVIII – начале XIX вв.; фальшивое и идеализированное изображение сельской жизни (от франц. paysan – крестьянин).

Эгрет – перья или пучок перьев, украшающих головной убор или женскую прическу.

Митенки – женские перчатки без пальцев.

31 Амфитрион – в древнегреческой мифологии царь города Тиринфа; в литературе нового времени, благодаря трактовке его образа Мольером в одноименной пьесе, стал синонимом хлебосольного хозяина.

32 Инфант (инфанта; от лат. infans – дитя, ребенок) – в Испании и Португалии титул принцев и принцесс королевского дома. Здесь: Мария Антуанетта и ее супруг дофин Луи.

Фернейский философ (точнее: «фернейский патриарх») – прозвище Вольтера, происходящее от названия его имения Ферне.

«Генриада» – поэма Вольтера, окончательный текст которой был издан в 1728 г.; в ней в идеализированном виде воспет король Генрих IV: автор объявляет его просвещенным монархом, королем-философом.

… заставить… играть актрис королевского театра… – По-видимому, имеется в виду Театр французской комедии («Комеди Франсез»), старейший драматический театр Франции, созданный в Париже в 1680 г. по указу Людовика XIV и известный исполнением пьес классического репертуара, главным образом Мольера.

Клитемнестра – см. примеч. к с. 304 предыдущего тома.

Рокур, Франсуаза Мария Антуанетта (1756–1815) – французская трагическая актриса. По-видимому, здесь идет речь о ее костюме для роли Клитемнестры в трагедии Ж.Расина «Ифигения в Авлиде».

Монблан – горный массив и гора в Альпах; высочайшая вершина Западной Европы.

Эдуард Бомстон – герой романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» и его новеллы «Любовные приключения Эдуарда Бомстона».

33… обладал, как и его предок, завидным аппетитом… – Речь идет о Людовике XIV.

34 Куаньи Мари Франсуа Анри де Франкето, маркиз, затем герцог де (1737–1821) – французский военачальник, маршал Франции; главный конюший; один из самых преданных Марии Антуанетте придворных.

Лейденская банка – первоначальный тип электрического конденсатора, введенного в употребление в 1745–1746 гт. в Германии и в голландском городе Лейдене, откуда происходит его название.

39… подобно хромому бесу… – Имеется в виду вышедший в 1707 г.

одноименный роман французского писателя Алена Рене Лесажа (1668–1747), продолжающий обличительные традиции бытового романа XVII в.

43… как выражаются в Поршероне… – Поршерон – в XVIII в. небольшое селение к северо-востоку от Парижа (ныне вошло в черту города), где находились популярные увеселительные заведения.

Гризетка – во французской литературе девушка-работница не очень строгих правил.

44… Наши шлемы увенчаны коронами… – Ришелье хочет сказать, что его собеседник принадлежит к титулованному дворянству. Речь идет не о шлемах в прямом смысле этого слова, а об их изображениях на верхней кромке гербовых щитов. Эти изображения украшались коронами различного вида, соответствующего титулу обладателя герба.

47 Полибий (ок. 200 – ок. 120 до н. э.) – древнегреческий историк, автор «Истории», посвященной политическим и военным событиям в Греции, Македонии, Малой Азии, Риме и других странах от 220 до 146 г. до н. э.

Фолар, Жан Шарль, шевалье де (1669–1752) – французский военный писатель и теоретик военного искусства, чьи идеи значительно опередили его время; одна из работ Фолара – «Комментарии к Полибию».

54 Месса – католическая обедня, а также хоровое музыкальное произведение на ее текст.

59… буря, нависшая над дворцом Фемиды… – Фемида (Темида,

Темис) – богиня права и законного порядка в древнегреческой мифологии; иносказательно – правосудие, закон. Здесь имеется в виду здание в Париже, где заседал парламент.

Третье сословие – наименование податного населения во Франции в XVI–XVIII вв. – купцов, ремесленников, крестьян, с XVI в. – буржуазии и рабочих. За вычетом духовенства и дворянства – двух привилегированных, не облагаемых налогами сословий, третье сословие включало в себя всю французскую нацию.

… увесистая пощечина возлюбленным и верным советникам… – «Возлюбленным и верным» («amees et feaux») – официальная форма обращения в указах французских королей.

63 «Голландская газета» – под этим общим названием известны газеты и разоблачительные памфлеты, которые издавали в Голландии в конце XVII – начале XIX в. французские эмигранты-протестанты. Эти издания имели также широкое распространение в самой Франции.

… напоминал злого демона из тех, какими Колло населил свои «Искушения»… – Калло, Жак (1592/1593 – 1635) – французский художник и график, автор картин на военные и религиозные сюжеты. Цикл гравюр «Искушения святого Антония» – одно из наиболее известных его произведений.