Текст книги "Джузеппе Бальзамо (Части 4, 5)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

– Да, и вы прибавили, что так как один из королевских конюхов сопровождал вас от особняка маркизы до нашего дома, то есть на улицу Кок-Эрон, то не оставались с ней ни минуты наедине. Я поверил вам на слово…

– И правильно сделали.

– Однако, вернувшись мысленно к недавним событиям, я был вынужден признать, что месяц назад в Трианоне вы вошли в комнату моей сестры, чтобы поговорить; это было в ту самую ночь, когда вы каким-то образом проскользнули в сад.

– Я никогда не был в Трианоне в комнате вашей сестры, сударь.

– Выслушайте же меня!.. Видите ли, прежде чем пойти к Андре, мы должны все себе уяснить.

– Уясняйте, господин шевалье, я ничего не имею против, для этого мы и приехали.

– Подумайте хорошенько, прежде чем ответить на мой вопрос; то, что я вам сейчас скажу, я слышал из уст своей сестры. Так вот, в тот вечер моя сестра рано легла в постель. Значит, вы застали ее в постели?

Бальзамо покачал головой.

– Вы отрицаете? Берегитесь! – предупредил Филипп.

– Я не отрицаю, сударь. Вы меня спрашиваете – я отвечаю.

– В таком случае, я продолжаю спрашивать, а вы отвечайте мне.

Слова Филиппа ничуть не задели Бальзамо; напротив, он жестом дал понять молодому человеку, что внимательно его слушает.

– Моя сестра лежала в постели, – продолжал Филипп, все больше распаляясь, – когда вы поднялись к ней и своим адским могуществом заставили ее уснуть. Лежа в постели, сестра читала. Вдруг она почувствовала оцепенение, которое испытывает всегда в вашем присутствии, и сейчас же потеряла сознание. А вы говорите, что только задавали ей вопросы, а потом уехали, забыв ее разбудить. Однако на следующий день, когда она пришла в себя, – прибавил Филипп, схватив Бальзамо за руку и с силой сжав ее, – она лежала не в постели, а на полу возле софы и была полуобнажена… Что вы ответите на такое обвинение, сударь? Только не пытайтесь увиливать от ответа!

Пока Филипп все это говорил, Бальзамо слушал его как во сне, отгоняя одну за другой мрачные мысли, теснившиеся у него в голове.

– Признаться, сударь, вам не следовало бы возвращаться к этой теме и снова пытаться со мной поссориться. Я приехав сюда из сострадания к вашему горю; мне кажется, вы об этом забыли. Вы молоды, вы офицер, вы привыкли разговаривать свысока, держа наготове шпагу – все это толкает вас на ложный путь и может привести к серьезным последствиям. Когда мы были у меня дома, я сделал больше того, что следовало бы сделать, чтобы убедить вас и чтобы вы оставили меня в покое. Однако, я вижу, вам угодно начать все сначала? Предупреждаю вас: если вы чересчур меня утомите, я уйду в себя, в свои переживания, по сравнению с которыми ваши страдания – могу за это поручиться – просто приятное времяпровождение. И уж если я забудусь этим сном – не дай Бог кому-нибудь разбудить меня! Я никогда не входил в комнату вашей сестры. Вот все, что я могу сказать. Напротив, ваша сестра сама – ив этом, признаюсь, сыграла большую роль моя воля – сошла ко мне в сад.

Филипп хотел было его перебить, однако Бальзамо его остановил.

– Я обещал представить вам доказательство, – продолжал он, – и вы его получите. Хотите, чтобы это произошло немедленно? Извольте. Давайте войдем в Трианон, вместо того, чтобы тратить время на пустые разговоры. А может, вы предпочитаете подождать? Давайте подождем, но молча: не надо попусту сотрясать воздух.

Эти слова были сказаны с уже знакомым нашим читателям нетерпеливым выражением, после чего взгляд Бальзамо снова потух, и граф опять погрузился в размышления.

Филипп глухо взревел, словно дикий зверь, собирающийся вцепиться зубами в жертву, потом вдруг опамятовался и подумал:

"Такого человека, как Бальзамо, можно переубедить или одолеть только в том случае, если имеешь хоть какое-нибудь преимущество. Раз я сейчас таким преимуществом не располагаю, придется набраться терпения".

Однако ему не сиделось в карете рядом с Бальзамо; он спрыгнул на землю и стал мерить шагами зеленеющую аллею, где остановилась карета.

Спустя десять минут Филипп почувствовал, что дольше ждать нельзя.

Он был готов приказать раньше времени отпереть ворота, пусть даже с риском возбудить подозрения охраны.

– Кстати сказать, какие могут быть у привратника подозрения, если я ему скажу, что состояние здоровья моей сестры обеспокоило меня до такой степени, что я поехал в Париж за доктором и с рассветом привез его сюда? – шептал Филипп, отвечая своей мысли, которая уже не раз приходила ему в голову за то короткое время, что он провел с Бальзамо у решетки Трианона.

Мысль эта так ему понравилась, а желание его было так сильно, что мало-помалу он перестал думать об опасности этой затеи. Приняв окончательное решение, он подбежал к карете.

– Да, вы были правы, – сказал он, – не к чему ждать дольше. Идемте, идемте!

Однако ему пришлось повторить свое приглашение. Только после этого Бальзамо сбросил накидку, в которую он перед тем кутался, застегнул свой широкий темный плащ с пуговицами из вороненой стали и вышел из кареты.

Желая сократить путь, Филипп пошел по тропинке, ведущей к решетке парка.

– Скорее! – сказал он Бальзамо и зашагал так стремительно, что Бальзамо едва за ним поспевал.

Ворота отворились; Филипп объяснил привратнику причину своего появления, и их пропустили.

Когда ворота за ними захлопнулись, Филипп опять остановился.

– Еще одно слово, сударь… – начал он. – Мы у цели. Я не знаю, какой вопрос вы зададите моей сестре. Прошу вас, по крайней мере, избавить ее от расспросов о подробностях отвратительной сцены, которая могла произойти во время ее сна. Избавьте ее душу от той грязи, что пала на ее девственное тело.

– Сударь! Прошу выслушать меня внимательно: я не заходил в парк дальше вон тех деревьев, против служб, где живет ваша сестра. Следовательно, я не был в комнате мадемуазель де Таверне, о чем уже имел честь вам сообщить. Что же касается сцены, которая может, по вашему мнению, оказать нежелательное влияние на рассудок вашей сестры, то смею вас уверить: то, что она скажет, будет иметь значение для вас, но не для спящей девицы; она забудет все, как только проснется. А теперь я приказываю вашей сестре погрузиться в магнетический сон!

Бальзамо остановился, скрестил на груди руки, повернулся лицом к павильону, где жила Андре, и, сдвинув брови, замер, сосредоточенно глядя прямо перед собой. Напряжение всемогущей воли отразилось на его лице.

– Вот и все, – проговорил он, устало уронив руки, – можете быть уверены, что мадемуазель Андре сейчас спит.

Лицо Филиппа выражало сомнение.

– Не верите? – продолжал Бальзамо. – Хорошо, подождите. Чтобы доказать вам, что мне незачем было входить к ней в ту ночь, я сейчас прикажу ей спуститься по лестнице и подойти к нам или, лучше, к тому месту, где я с ней разговаривал в последний раз.

– Хорошо, – согласился Филипп. – Если я увижу это своими глазами, я вам поверю.

– Давайте пойдем по той аллее и подождем за грабами.

Филипп и Бальзамо направились к указанному месту.

Бальзамо протянул руку в сторону жилища Андре.

Едва он сделал это движение, как за грабами послышался едва различимый шорох.

– Там кто-то есть! – предостерег Бальзамо. – Осторожно!

– Где? – спросил Филипп, поискав глазами того, о ком говорил граф.

– Вон там, в кустарнике слева, – отвечал тот.

– Да, верно, – молвил Филипп, – это Жильбер, он служил у нас когда-то.

– Есть ли у вас основания опасаться этого человека?

– Не думаю. Впрочем, остановитесь; раз Жильбер поднялся, значит, нас могут увидеть другие.

В это время Жильбер в ужасе бросился бежать прочь: увидев Филиппа и Бальзамо вместе, он почувствовал, что погиб.

– На что же вы решились, сударь? – спросил Бальзамо.

– Если у вас в самом деле такая сильная воля, что вы можете заставить мадемуазель выйти к нам, то проявите волю как-нибудь иначе, – вопреки собственному желанию попросил Филипп, подпав под магнетическое обаяние, которое Бальзамо распространял вокруг себя. – Не стоит вызывать мою сестру на открытое место: здесь кто угодно может услышать ваши вопросы и ее ответы.

– Поздно! – ответил Бальзамо, схватив молодого человека за руку и указывая на окно коридора, в котором появилась Андре в белом одеянии; лицо ее было строго; повинуясь приказанию Бальзамо, она собиралась спуститься по лестнице.

– Остановите, остановите ее! – воскликнул испуганный Филипп.

– Хорошо, – согласился Бальзамо, Граф протянул руку и тотчас остановил девушку.

Словно ожившая статуя, она повернулась и пошла к себе в комнату.

Филипп бросился за ней. Бальзамо последовал за ним.

Филипп ворвался в комнату Андре почти в одно время с ней и, схватив сестру за плечи, поспешил ее усадить.

Спустя некоторое время в комнату вошел Бальзамо и притворил за собой дверь.

Несмотря на то, что граф появился почти вслед за Филиппом, некто третий успел проскользнуть раньше него и скрылся в комнате Николь, отлично понимая, что от предстоящего разговора зависит его жизнь.

Этим третьим был Жильбер.

CXLVIII

РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Бальзамо запер входную дверь и появился на пороге комнаты, когда Филипп разглядывал сестру с испугом, к которому примешивалось любопытство.

– Вы готовы, шевалье? – спросил граф.

– Да, сударь, – пролепетал Филипп, дрожа всем телом.

– Итак, мы можем задавать вашей сестре вопросы?

– Да, пожалуйста, – тяжело дыша, чтобы избавиться от стеснения в груди, согласился Филипп.

– Прежде чем начать, я прошу вас внимательно посмотреть на вашу сестру.

– Я и так не свожу с нее глаз.

– Вы полагаете, она спит?

– Да.

– Следовательно, она не понимает, что здесь происходит?

Филипп ничего не ответил, он лишь с сомнением покачал головой.

Бальзамо подошел к камину, зажег свечу и поднес ее к лицу Андре: та продолжала смотреть не мигая.

– Да, да, она спит, это ясно, – подтвердил Филипп, – но что за странный сон, Боже мой!

– Итак, я сейчас начну задавать ей вопросы, – продолжал Бальзамо. – Впрочем, нет, раз вы боитесь, что я могу позволить себе нескромный вопрос, то расспрашивайте ее сами, шевалье.

– Да я пытался только что с ней говорить и даже дотронулся до нее, но она меня не слышит и, кажется, ничего не чувствует.

– Это потому, что между вами еще не установились необходимые для этого отношения. Сейчас я вас сведу.

Бальзамо взял Филиппа за руку и вложил ее в руку Андре.

Девушка тотчас улыбнулась и прошептала:

– A-а, это ты, брат?

– Вот видите, теперь она вас узнаёт, – заметил Бальзамо.

– До чего все это странно!

– Спрашивайте! Теперь она будет вам отвечать.

– Если она ничего не могла вспомнить после пробуждения, как же она вспомнит во сне?

– В этом и состоит одно из таинств науки.

Вздохнув, Бальзамо отошел в угол комнаты и сел в кресло.

Филипп по-прежнему не двигался, держа Андре за руку. Он никак не решался начать допрос, который должен был подтвердить его бесчестье и открыть имя виновного, которому, возможно, Филипп не мог бы отомстить.

Андре находилась в состоянии, близком к трансу, хотя лицо ее было скорее безмятежно, чем выражало какое-либо чувство.

Трепеща от волнения, Филипп повиновался выразительному взгляду Бальзамо и приготовился.

Однако по мере того, как он размышлял о своем несчастье, лицо его омрачалось, Андре тоже стала хмуриться и вдруг обратилась. к нему:

– Да, ты прав, брат, это большое несчастье для всей семьи.

Андре передала, таким образом, его мысль, прочитав ее в сердце брата.

Филипп не ожидал такого начала и вздрогнул.

– Какое несчастье? – спросил он, не зная, что на это ответить.

– Ты прекрасно знаешь, брат, о чем я говорю.

– Заставьте ее отвечать, сударь, и она все расскажет.

– Как же я могу ее заставить?

– Стоит вам только пожелать, и все произойдет само собой.

Филипп посмотрел на сестру, продолжая сосредоточенно думать о своем. Андре покраснела.

– Ах, Филипп, как это дурно с твоей стороны! Почему ты полагаешь, что Андре тебя обманула?

– Значит, ты никого не любишь? – спросил Филипп.

– Никого.

– Стало быть, мне предстоит наказать не соучастника, а преступника?

– Я тебя не понимаю, брат.

Филипп взглянул на графа, словно желая услышать его мнение.

– Поторопите ее, – посоветовал Бальзамо.

– Поторопить?..

– Да, спросите прямо!

– Я не могу не щадить ее целомудрия – ведь это ребенок!

– Можете быть спокойны: когда она проснется, она все забудет.

– Да сможет ли она ответить на мои вопросы?

– Вы хорошо видите? – спросил Бальзамо у Андре.

Андре вздрогнула при звуке его голоса и повернула в сторону Бальзамо голову, хотя глаза ее по-прежнему ничего не выражали.

– Я все вижу. Впрочем, я видела бы лучше, если бы меня спрашивали вы.

– Ну что ж, сестра, если ты все видишь, расскажи мне в подробностях о той ночи, когда ты лишилась чувств, – попросил Филипп.

– Почему бы вам, сударь, не начать с тридцать первого мая? Мне кажется, у вас также были сомнения относительно того дня. Сейчас самое время узнать все сразу.

– Нет, сударь, – отвечал Филипп, – в этом нет надобности: с некоторых пор я вам верю. Тот, кто обладает властью, подобной вашей, не станет ее употреблять ради достижения столь заурядной цели. Сестра! – повторил Филипп. – Расскажи мне, что произошло в ту ночь, когда ты лишилась чувств.

– Не помню, – отвечала Андре.

– Слышите, граф?

– Она должна вспомнить и рассказать. Прикажите ей!

– Но если она спала, то…

– Душа бодрствовала.

Он поднялся, протянул руку и сдвинул брови, что свидетельствовало о напряжении воли.

– Вспоминайте, – приказал он, – я хочу этого!

– Вспоминаю, – отвечала Андре.

– Боже мой! – воскликнул Филипп, вытирая со лба пот.

– Что вам угодно знать?

– Все! – выдохнул Филипп.

– С чего начать?

– С того, как ты легла в постель.

– Вы себя видите? – спросил Бальзамо.

– Да, я себя вижу: я держу в руке стакан с питьем, приготовленным Николь… О Господи!

– Что такое? В чем дело?

– Ничтожная!

– Говори, сестра, говори же!

– Она что-то подмешала в воду. Если я ее выпью, я погибла!

– Что-то подмешала? – вскричал Филипп. – Зачем?

– Погоди, погоди…

– Сначала расскажи, что ты сделала с этим питьем.

– Я поднесла его к губам… и в эту минуту…

– Что?

– Меня позвал граф.

– Какой граф?

– Вот он! – проговорила Андре, указывая рукой на Бальзамо.

– Что было потом?

– Я отставила стакан и уснула.

– А дальше? Что было дальше?

– Я встала и пошла к нему.

– Где был граф?

– Под липами напротив моего окна.

– Скажи, сестра: граф не заходил к тебе?

– Ни на мгновение.

Бальзамо взглянул на Филиппа с таким видом, который ясно говорил: "Теперь вы сами видите, сударь, обманывал ли я вас".

– Так ты говоришь, что пошла к графу?

– Да, я ему повинуюсь, когда он меня зовет.

– Что от тебя было угодно графу?

Андре не знала, что ответить.

– Говорите, говорите! – воскликнул Бальзамо. – Я не буду слушать.

Он упал в кресло, обхватил голову руками, словно не хотел слышать то, что скажет Андре.

– Что от тебя было нужно графу? Отвечай.

– Он захотел узнать у меня о…

Она снова замолчала, словно боясь причинить графу боль.

– Продолжай, сестра, продолжай, – попросил Филипп.

– …об одной женщине, которая сбежала из его дома, а… – Андре понизила голос, – сейчас она уже мертва.

Несмотря на то, что Андре произнесла последние слова едва слышно, Бальзамо разобрал или, вернее, угадал их. Он глухо застонал.

Филипп замолчал. Наступила тишина.

– Продолжайте, продолжайте, – потребовал Бальзамо. – Ваш брат желает знать все, мадемуазель; он должен все узнать. Что сделал тот господин после того, как получил интересовавшие его сведения?

– Он ускакал, – отвечала Андре.

– А ты осталась в саду? – спросил Филипп.

– Да.

– Что было с тобой потом?

– Когда он начал удаляться, вместе с ним меня стали покидать силы, и я упала.

– Ты потеряла сознание?

– Нет, я по-прежнему спала, но очень крепко.

– Ты можешь вспомнить, что с тобой случилось, пока ты спала?

– Попытаюсь.

– Что же произошло? Говори!

– Из кустов выскочил человек, поднял меня на руки и понес…

–* Куда?

– Сюда, в комнату.

– Ты можешь сказать, кто был этот человек?

– Погодите… да… да… О! – с отвращением и беспокойством воскликнула Андре. – Опять этот ничтожный Жильбер!

– Жильбер?

– Да.

– Что он сделал потом?

– Опустил меня на софу.

– Дальше?

– Погоди…

– Смотрите, смотрите хорошенько! – приказал Бальзамо. – Я желаю, чтобы вы увидели!

– Он прислушивается… Идет в соседнюю комнату… В испуге отступает… Заходит в комнату Николь… Боже, Боже!

– Что?

– За ним следом появляется еще кто-то… А я не могу даже встать, защитить себя, крикнуть: я сплю!

– Кто этот человек?

– Брат, брат, где ты?

Глубокое страдание исказило лицо Андре.

– Кто этот человек? Говорите, я приказываю! – проговорил Бальзамо.

– Король!.. – пробормотала Андре. – Это король!

Филипп вздрогнул.

– A-а, я так и думал, – прошептал Бальзамо.

– Он подходит ко мне, – продолжает Андре, – он мне что-то говорит, обнимает, целует… Брат! Брат!

Крупные слезы навернулись Филиппу на глаза; он схватился рукой за эфес подаренной Бальзамо шпаги.

– Говорите! Говорите! – властным тоном приказал граф.

– Какое счастье! Он смутился… останавливается… смотрит на меня… Испугался чего-то… убегает… Андре спасена!

Филипп задыхался, жадно ловя каждое слово сестры.

– Спасена! Андре спасена! – машинально вторил он ей.

– Подожди, брат, подожди!

Словно в поисках поддержки, девушка схватила Филиппа за руку.

– Дальше! Что было дальше? – спросил Филипп.

– Не понимаю…

– Как?

– Там, там, в комнате Николь, с ножом в руке…

– С ножом в руке?

– Я вижу его: он смертельно побледнел.

– Кто?

– Жильбер.

Филипп слушал затаив дыхание.

– Он крадется за королем, – продолжала Андре, – запирает дверь, наступает на свечку, от которой едва не загорелся ковер; он подходит ко мне… О!

Девушка бросилась брату в объятия, так и затрепетав всем телом.

– Ничтожество! – вымолвила она наконец и, обессилев, рухнула на софу.

– Боже мой! – воскликнул Филипп, не имея сил прервать ее.

– Это он! Он! – прошептала девушка.

Она прильнула к уху брата и, сверкая глазами, спросила его дрогнувшим голосом:

– Ты его убьешь, правда, Филипп?

– О да! – вскричал молодой человек, подскочив на месте.

Он задел стоявший позади него круглый столик с фарфором и опрокинул его.

Посуда разбилась.

Вслед за звоном разбитого фарфора стало слышно, как громко хлопнула дверь; потом истошный крик Андре заглушил все другие звуки.

– Что такое? – спросил Бальзамо. – Почему открылась дверь?

– Нас подслушивали? – вскричал Филипп, хватаясь за шпагу.

– Это был он, – проговорила Андре, – опять он!

– Кто он?

– Жильбер, все он же! Ведь ты убьешь его, правда Филипп? Ты его убьешь?

– Да, да, да! – воскликнул молодой человек.

Он бросился в переднюю, не выпуская из рук шпагу; Андре снова рухнула на софу.

Бальзамо побежал за молодым человеком и схватил его за руку.

– Остановитесь, сударь! – предупредил он. – Тайное станет явным. Уже утро, а эхо в королевских домах распространяется быстро!

– Жильбер! – шептал Филипп. – Жильбер спрятался и подслушивал нас! Ведь я еще раньше мог его убить! Будь ты проклят, негодяй!

– Успокойтесь! Вы еще встретитесь с ним. Сейчас вам необходимо позаботиться о сестре. Видите, как она устала от пережитых волнений.

– Да, я понимаю, она, должно быть, невыносимо страдает, мне самому очень тяжело. Какое страшное, непоправимое горе! Я этого не вынесу!

– Вы ради нее должны жить, шевалье, вы нужны ей, ведь у нее, кроме вас, никого нет: любите ее, жалейте, берегите! А теперь, – продолжал он после некоторого молчания, – я вам больше не нужен, не правда ли?

– Нет, сударь! Простите мне мою подозрительность, мои оскорбления. Впрочем, все зло исходит от вас.

– Я и не пытаюсь оправдываться, шевалье. Однако, разве вы забыли, что сказала ваша сестра?..

– А что она сказала? У меня голова идет кругом.

– Если бы я не пришел, она выпила бы воду с подмешанным Николь зельем, и тогда на месте Жильбера оказался бы король. Разве, по-вашему, это было бы меньшее несчастье?

– Нет, сударь, все равно… Я вижу, что мы были обречены. Разбудите мою сестру.

– Она меня увидит и, возможно, догадается, что здесь произошло. Будет лучше, если я разбужу ее так же, как и усыпил, – на расстоянии.

– Благодарю вас, благодарю!

– Прощайте, сударь.

– Еще одно слово, граф. Надеюсь, вы порядочный человек.

– Вы имеете в виду вашу тайну?

– Граф…

– Об этом не стоит говорить. Во-первых, я человек чести; во-вторых, я решил совсем удалиться от людей, скоро я позабуду всех вместе с их тайнами. Впрочем, если я когда-нибудь вам понадоблюсь, вы всегда можете на меня рассчитывать. Да нет, нет, я ни на что больше не способен, я ничего больше не значу на этой земле. Прощайте, сударь, прощайте!

Поклонившись Филиппу, Бальзамо еще раз взглянул на Андре: голова ее была запрокинута; по всему было видно, что она очень утомлена и тяжко страдает.

– О наука! – пробормотал он. – Сколько жертв ради ничтожной цели!

Он исчез.

По мере того как он удалялся, Андре оживала. Она с трудом приподняла тяжелую, будто свинцом налитую голову и с удивлением посмотрела на брата.

– Филипп! – прошептала она. – Что здесь произошло?

Филипп подавил душившие его слезы и через силу улыбнулся.

– Ничего, сестричка, – отвечал он.

– Ничего?

– Да.

– А мне показалось, что я сошла с ума и бредила!

– Бредила? И что тебе пригрезилось в бреду, дорогая моя Андре?

– Я видела во сне доктора Луи.

– Андре! – воскликнул Филипп, пожимая ей руку. – Ты чиста, словно утренний луч. Однако все складывается против тебя, все готово тебя погубить. Мы связаны с тобой ужасной тайной. Я пойду к доктору Луи и попрошу его сказать ее высочеству дофине, что ты больна оттого, что очень скучаешь по родным местам и тебе необходимо пожить в Таверне. А потом мы уедем – либо в Таверне, либо еще куда-нибудь. Мы будем жить друг для друга, любя и утешая один другого…

– Брат! Если я чиста, как ты говоришь… – начала было Андре.

– Дорогая Андре! Я объясню тебе все это потом, а пока готовься к отъезду.

– А как же отец?

– Отец? – мрачно переспросил Филипп. – Это мое дело, я сам его приготовлю.

– Так он поедет с нами?

– Отец? Нет, это совершенно невозможно! Нет, Андре, мы с тобой уедем одни, только ты и я.

– Ты меня пугаешь, друг мой! Мне страшно, брат! Ах, как я страдаю, Филипп.

– С нами Бог, Андре, – проговорил молодой человек. – Ну, мужайся. Я бегу к доктору, а ты, Андре, хорошенько запомни: ты заболела от тоски по Таверне и скрывала это от ее высочества. Соберись с силами, сестричка! Это вопрос чести для нас обоих!

Филипп поцеловал сестру и торопливо отвернулся, он задыхался.

Потом он подобрал оброненную шпагу, дрожащей рукой вложил ее в ножны и бросился к лестнице.

Спустя четверть часа он уже стучался в дверь доктора Луи, жившего в Версале, пока двор находился в Трианоне.

CXLIX

САДИК ДОКТОРА ЛУИ

Доктор Луи, у двери которого мы оставили Филиппа, гулял в небольшом садике, окруженном со всех четырех сторон высокими стенами; сад этот был когда-то частью угодий старого монастыря урсулинок, превращенного позднее в фуражный амбар для королевского драгунского полка.

Доктор Луи читал на ходу пробный оттиск своего нового труда, который должен был вскоре появиться. Время от времени он наклонялся и вырывал сорняк либо в аллее, где он прохаживался взад и вперед, либо с одной из клумб, расположенных по обе стороны от нее; эти сорняки раздражали его нарушением симметрии и порядка.

Единственная служанка, на чьем попечении находилось все хозяйство доктора, была ворчунья, как это частенько бывает свойственно прислуге у господ, которые заняты работой и не любят, чтобы их беспокоили по пустякам.

Когда под рукой Филиппа звякнул бронзовый молоток, служанка подошла к двери и приотворила ее.

Не вступая с ней в переговоры, молодой человек толкнул дверь и вошел. Оказавшись в аллее, он окинул взглядом сад и увидел доктора.

Не обращая внимания на возмущенные крики бдительной стражницы, он поспешил в сад.

На шум его шагов доктор поднял голову.

– А! Это вы?! – спросил он.

– Прошу прощения, доктор, за то, что я проник к вам незваный и нарушил ваше одиночество. Однако наступила та самая минута, которую вы предвидели: вы мне очень нужны, я пришел к вам за помощью.

– Я обещал вам помочь, – отвечал доктор, – и я весь к вашим услугам.

Филипп поклонился. Он был слишком взволнован, чтобы самому начать разговор.

Доктор Луи понял причину его молчания.

– Как чувствует себя больная? – спросил он, обеспокоенный бледностью Филиппа и опасавшийся поэтому драматического исхода.

– Очень хорошо, слава Богу! Моя сестра – столь достойная и честная девушка, доктор, что было бы, признаться, несправедливо, если бы Господь послал ей страдание или навлек на нее какую-нибудь опасность!

Доктор вопросительно посмотрел на Филиппа: эти слова, как ему казалось, означали, что молодой человек продолжает все отрицать.

– Так, значит, она стала жертвой чьих-нибудь козней или попала в ловушку?

– Да, доктор, она – жертва неслыханных козней, она попала в страшную ловушку.

Доктор прижал руки к груди и поднял глаза к небу.

– Увы, в этом смысле мы живем в ужасное время! Я полагаю, что настал час врачевателей целых наций, а не отдельных индивидов, – изрек доктор.

– Да, – согласился, Филипп, – пусть придут эти врачеватели, я первый готов их приветствовать, а пока…

Филипп позволил себе угрожающий жест.

– Вы, как мне кажется, из тех, кто полагает, что можно исправить совершенное зло насилием и физическим уничтожением преступника, – предположил доктор.

– Да, я в этом уверен, – невозмутимо проговорил Филипп.

– Дуэль… – со вздохом заметил доктор. – Дуэль не вернет вашей сестре честь даже в том случае, если вы убьете виновного, и приведете ее в отчаяние, если будете убиты вы. А я считал, что вы не лишены здравого смысла!.. Мне казалось, вы сами сказали, что хотите сохранить всю эту историю в тайне?

Филипп коснулся руки доктора.

– Сударь! – сказал он. – Вы обо мне плохого мнения. Я не лишен здравого смысла, основанного на глубоком убеждении и незапятнанной совести. Я хочу не отомстить за себя, но добиться справедливости; я стремлюсь не к тому, чтобы меня убили на дуэли, а моя сестра осталась одна и умерла от горя; я хочу отомстить за нее, убив негодяя.

– И вы убьете его, вы, дворянин? Вы готовы совершить убийство?

– Сударь! Если бы я видел, как за десять минут до преступления он прошмыгнул, словно вор, в комнату, к которой его низкое происхождение не позволяет ему приближаться, и если бы я тогда убил его, всякий сказал бы, что я поступил правильно. Почему же я должен пощадить его теперь? Уж не преступление ли сделало его неприкосновенным?

– Вы, значит, решились на эту кровавую месть умом и сердцем?

– Да, умом и сердцем! Рано или поздно я найду его, где бы он ни скрывался, и клянусь вам, что убью его без малейшей жалости, без угрызений совести, я убью его как собаку!

– В таком случае, – заметил доктор Луи, – вы совершите преступление, не уступающее тому, что уже совершено, а возможно, и более ужасное. Ведь никто не знает, как неосторожное слово или необдуманный кокетливый жест, случайно вырвавшийся у женщины, могут вызвать влечение мужчины, пробудить его дурные наклонности… Убить!.. Можно исправить положение иначе. Существует брак, например…

Филипп поднял голову.

– Разве вы не слышали, что имя Таверне-Мезон-Руж известно со времен крестовых походов, а моя сестра – столь же знатного происхождения, как инфанта или эрцгерцогиня?

– Да, понимаю, а виновник несчастья – простолюдин, деревенщина, презренный, как говорите вы, знатные господа. Да, да, правда, – с горькой усмешкой продолжал доктор Луи, – Господь создал одних людей из глины второго сорта, чтобы их могли убивать другие люди, сделанные из глины более нежной. Да, вы правы, убивайте, сударь, убивайте!

Доктор повернулся к Филиппу спиной и стал вырывать сорняки.

Филипп скрестил руки на груди.

– Доктор! Выслушайте меня! – попросил он. – Речь не идет о соблазнителе, которого более или менее обнадежила кокетка; речь не идет о человеке, которого кто-то на это вызывал. Речь идет о негодяе, воспитанном и вскормленном из жалости в нашем доме. Он проник ночью в комнату моей сестры и, воспользововшись тем, что она была искусственно погружена в сон, похожий на глубокий обморок или даже смерть, предательски, подло осквернил самую святую и чистую из женщин, на которую при свете дня он не смел поднять глаз. Любой суд безусловно приговорил бы его к смертной казни. Ну так я сам осужу его столь же бесстрастно и предам смерти. Доктор! Вы показались мне благородным и великодушным! Неужели вы заставите меня заплатить за вашу услугу деньги или я должен буду принять ваше условие? Неужели, оказывая мне услугу, вы поступите подобно тем, кто, делая одолжение, получает удовольствие от того, что за свою услугу заставляет другого почувствовать себя обязанным? Если это так, доктор, значит, вы не тот святой, вызывавший мое восхищение, вы обыкновенный человек, и, несмотря на высокомерие, с которым вы недавно со мной разговаривали, я выше вас, потому что чистосердечно открыл вам свою тайну.

– Так вы говорите, что виновный сбежал? – в задумчивости проговорил доктор.

– Да, разумеется, он догадался, что скоро его преступление откроется. Он услышал, что его обвиняют, и сбежал.

– Хорошо. Теперь скажите мне, что вам угодно, – спросил доктор.

– Мне необходима ваша помощь, чтобы увезти сестру из Версаля и надежно скрыть ужасную тайну, способную обесчестить нас, если она откроется.

– Я поставлю вам только одно условие.

Эти слова возмутили Филиппа.

– Выслушайте меня! – продолжал доктор, жестом призывая его успокоиться. – Христианин и философ, которого вы только что сделали своим исповедником, вынужден поставить вам условие не как плату за оказываемую услугу, а по праву совести. Человечность не добродетель: это необходимость. Вы мне толкуете об убийстве человека, я же обязан вам в этом помешать любым доступным мне способом, даже силой. Итак, заклинаю вас: дайте мне обещание!

– Никогда! Никогда!

– Нет, вы это сделаете! – вскричал доктор Луи. – Вы сделаете это, кровожадный человек! Научитесь повсюду видеть Божью десницу и не пытайтесь отвести ее удар. Так вы говорите, что преступник был у вас почти в руках?

– Да, доктор. Если бы, войдя в комнату, я догадался, что он прячется за дверью, я столкнулся бы с ним лицом к лицу.

– Ну а теперь он сбежал, он трепещет от страха: начались его муки. A-а, вы улыбаетесь, вам кажется, что Божье наказание слишком слабо. Угрызений совести для вас недостаточно! Погодите! Погодите! Погодите же! Вы должны остаться с сестрой и пообещать мне, что никогда не будете преследовать преступника. Если же вы его встретите случайно, другими словами, если Бог сам выдаст вам его, вот тогда… Я же человек, я понимаю ваши чувства… Вот тогда вы и решите, что вам с ним делать.