Текст книги "Джузеппе Бальзамо (Части 4, 5)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)

Итак, когда настал день назначенного им самим отъезда – а надобно заметить, что вплоть до этого дня он ожидал своего назначения скорее со страхом, чем с вожделением, – он сел на коня и поскакал в Париж.

Три дня, проведенные им в пути, показались ему вечностью. Чем ближе он подъезжал к Парижу, тем все сильнее пугало его молчание отца, а особенно сестры, обещавшей писать ему, по крайней мере, два раза в неделю.

В полдень описываемого нами дня Филипп подъезжал к Версалю, когда, как мы уже сказали, ему встретился герцог де Ришелье. Филипп провел в пути почти всю ночь, поспав всего несколько часов в Мелёне. Кроме того, он был так занят своими мыслями, что не заметил герцога де Ришелье в карете и даже не узнал ливреи его слуг.

Он отправился прямо к решетке парка, где в день своего отъезда простился с Андре, когда девушка без всякой причины была печальна, несмотря на завидное процветание семьи.

Тогда Филипп был потрясен страданиями Андре и не мог их себе объяснить. Но мало-помалу ему удалось стряхнуть с себя оцепенение и припомнить, что происходило с Андре. И – странное дело! – теперь он, Филипп, возвращаясь в те же места, был охвачен той же беспричинной тревогой, не находя, увы, даже в мыслях успокоения этой невыносимой тоске, походившей на предчувствие грядущей беды.

Когда его конь ступил на посыпанную гравием боковую аллею, зацокав копытами, высекавшими искры, на шум из-за подстриженной живой изгороди, вышел какой-то человек.

Это был Жильбер с кривым садовым ножом в руках.

Садовник узнал бывшего хозяина.

Филипп тоже узнал Жильбера.

Жильбер бродил так вот уже целый месяц: совесть его была неспокойна, и он не находил себе места.

В тот день он, стремясь, как обычно, во что бы то ни стало осуществить задуманное, пытался найти в аллее такое место, откуда были бы видны павильон или окно Андре: он искал возможности беспрестанно смотреть на этот дом, но так, чтобы никто не заметил его беспокойства, его волнений и вздохов.

Прихватив с собой для вида садовый нож, он перебегал от кустов к куртинам, то отрезая усыпанные цветами ветки под тем предлогом, что они мертвы и подлежат удалению, то отсекая здоровую кору молодых лип, объясняя свои действия необходимостью срезать наплывы древесной смолы и растительного клея; притом он не переставал прислушиваться и озираться, вожделеть и сожалеть.

Юноша побледнел за последний месяц. Об его истинном возрасте можно было теперь догадаться лишь по странному блеску глаз да безупречно матовой белизне лица; зато губы, плотно сжатые из-за скрытности, косой взгляд и нервное подвижное лицо говорили скорее о более зрелом возрасте.

Как уже было сказано, Жильбер узнал Филиппа, а едва узнав, порывисто шагнул назад в заросли.

Однако Филипп пришпорил коня с криком:

– Жильбер! Эй, Жильбер!

Первой мыслью Жильбера было сбежать. Еще миг – и безотчетный ужас, ничем не объяснимое исступление, то есть то, что древние, стремившиеся всему найти объяснение, приписали бы богу Пану, подхватили бы его и понесли, словно одержимого, через аллеи, рощи, кусты и водоемы.

К счастью, обезумевший юноша вовремя услышал ласковые слова Филиппа.

– Ты что же, не узнаешь меня, Жильбер? – крикнул Филипп.

Жильбер понял свою неосторожность и внезапно остановился.

Потом он медленно и недоверчиво возвратился на дорожку.

– Нет, господин шевалье, – дрожа всем телом, пролепетал он, – я вас не узнал и принял за одного из гвардейцев, а так как я оставил свою работу, то боялся, что меня узнают и накажут.

Филипп был удовлетворен таким объяснением. Он спешился и, взявшись одной рукой за повод, другую положил Жильберу на плечо; тот заметно вздрогнул.

– Что с тобой, Жильбер? – спросил он.

– Ничего, сударь, – отвечал юноша.

Филипп грустно улыбнулся.

– Ты не любишь нас, Жильбер, – заметил он.

Юноша снова вздрогнул.

– Да, я понимаю, – продолжал Филипп, – мой отец обращался с тобой жестоко и несправедливо. А я, Жильбер?

– О, вы… – пробормотал юноша.

– Я всегда тебя любил и поддерживал.

– Это верно.

– Так забудь зло ради добра. Моя сестра тоже всегда хорошо к тебе относилась.

– Ну нет, вот это уж нет! – с живостью возразил юноша с таким выражением, которое вряд ли кто-либо мог правильно истолковать, потому что оно заключало в себе обвинение против Андре и самооправдание Жильбера; его слова прозвучали гордо, и в то же время Жильбер испытывал угрызения совести.

– Да, да, – подхватил Филипп, – да, понимаю: сестра несколько высокомерна, но она очень славная.

Немного помолчав, он заговорил снова, потому что этот разговор помогал Филиппу оттянуть встречу, которой он из-за дурных предчувствий очень боялся.

– Ты не знаешь, Жильбер, где сейчас моя милая Андре?

Эти слова болью отозвались в сердце Жильбера. Он проговорил сдавленным голосом:

– Предполагаю, что у себя, сударь… Впрочем, откуда мне знать?..

– Как всегда, одна, и, наверное, скучает, бедняжка! – перебил его Филипп.

– Сейчас одна, так мне кажется. Ведь с тех пор, как мадемуазель Николь сбежала…

– Как? Николь сбежала?

– Да, вместе с любовником.

– С любовником?

– Так я полагаю, во всяком случае, – проговорил Жильбер, спохватившись, что сболтнул лишнее, – об этом говорили в лакейской.

– Признаться, я ничего не понимаю, Жильбер, – проговорил Филипп, сильно волнуясь. – Из тебя слова не вытянешь. Будь же полюбезнее! Ведь ты не лишен ума, тебе присуще врожденное благородство, так не скрывай своих хороших качеств под напускной дикостью и грубостью: это так не идет тебе, как, впрочем, никому вообще.

– Да я просто не знаю того, о чем вы меня спрашиваете, сударь. Если вы подумаете хорошенько, вы сами увидите, что я и не могу этого знать. Я с утра до вечера работаю в саду, а что происходит во дворце, я не знаю.

– Жильбер! Жильбер! Мне, однако, казалось, что у тебя есть глаза.

– У меня?

– Да, и что тебе не безразличны те, кто носят наше имя. Ведь как бы скудно ни было гостеприимство Таверне, оно было тебе оказано.

Снисходительность Филиппа, а также некое другое чувство, которое Жильбер не мог распознать, смягчили его суровое сердце.

– Да, господин Филипп, вы мне далеко не безразличны, – отвечал он пронзительным и, в то же время, хриплым голосом, – да, вас я люблю и потому скажу вам, что ваша сестра очень больна.

– Очень больна? Моя сестра? – взволновался Филипп. – Моя сестра очень больна! Что же ты сразу не сказал?

Он бросился бежать.

– Что с ней? – прокричал он на бегу.

– Откровенно говоря, не знаю, – сказал Жильбер.

– А все-таки?

– Я знаю только, что она нынче трижды падала в обморок, а недавно мадемуазель осмотрел доктор ее высочества, и господин барон тоже у нее был…

Филипп не стал слушать дальше – его предчувствие оправдалось; перед лицом опасности он вновь обрел былое мужество.

Он оставил коня на Жильбера и со всех ног кинулся к службам.

Жильбер поспешил отвести коня на конюшню и упорхнул подобно дикой птице, что никогда не дается человеку в руки.

CXLI

БРАТ И СЕСТРА

Филипп нашел сестру лежащей на небольшой софе, о которой мы уже имели случай рассказать.

Войдя в переднюю, молодой человек обратил внимание на то, что Андре убрала все цветы, которые она так любила прежде. С тех пор как она почувствовала недомогание, запах цветов причинял ей невыносимые страдания, и она отнесла на счет этого раздражения нервов все неприятности, преследовавшие ее вот уже две недели.

В тот момент как вошел Филипп, Андре находилась в глубокой задумчивости; она тяжело склонила свою прелестную головку, лицо ее было печально, время от времени на глаза набегали слезы. Руки ее безвольно повисли, и хотя кровь, казалось бы, должна была приливать к ним в таком положении, тем не менее они казались восковыми.

Она застыла, словно неживая. Чтобы убедиться, что она не умерла, приходилось прислушиваться к ее дыханию.

Узнав от Жильбера о болезни сестры, Филипп торопливо зашагал к павильону; подойдя к лестнице, он задыхался, однако передохнул, взял себя в руки и стал подниматься гораздо спокойнее, а когда очутился на пороге, уже бесшумно переставлял ноги, передвигаясь плавно, словно сильф.

Он был заботливым и любящим братом и хотел понять сам, что случилось с сестрой, приняв во внимание все симптомы ее болезни; он знал, что у сестры нежная и добрая душа и она постарается скрыть от брата свое состояние, чтобы не тревожить его.

Вот почему он вошел так тихо, так неслышно отворил застекленную дверь, что Андре не заметила его: он уже стоял посреди комнаты, а она ни о чем не догадывалась.

Филипп успел ее рассмотреть: он заметил бледность, неподвижность и безучастность девушки. Его поразило странное выражение ее словно невидящих глаз. Не на шутку встревожившись, он сейчас же решил, что в недомогании сестры не последнюю роль играет ее душевное состояние.

При виде сестры Филипп почувствовал, как сердце его сжалось, и он не мог скрыть испуга.

Андре подняла глаза и, пронзительно вскрикнув, выпрямилась, будто восстала от смерти. Задохнувшись от радости, она бросилась брату на шею.

– Ты! Ты, Филипп! – прошептала она.

Силы оставили ее прежде, чем она успела вымолвить еще хоть одно слово.

Да и что она могла прибавить?

– Да, да, я! – отвечал Филипп, обнимая и поддерживая ее, потому что почувствовал, как она стала оседать у него в руках. – Я вернулся – и что же вижу? Ты больна! Ах, моя бедная сестричка, что с тобой?

У Андре вырвался нервный смешок, однако, вопреки ожиданиям больной, ее смех не успокоил Филиппа.

– Ты спрашиваешь, что со мной? Так я, значит, плохо выгляжу?

– Да, Андре, ты очень бледна и вся дрожишь.

– Да с чего ты это взял, брат? Я даже не чувствую недомогания. Кто ввел тебя в заблуждение, Филипп? У кого хватило глупости беспокоить тебя понапрасну? Я, правда, не знаю, что ты имеешь в виду: я прекрасно себя чувствую, если не считать легкого головокружения, но оно скоро пройдет.

– Но ты так бледна, Андре…

– Разве я всегда бываю очень румяной?

– Нет, однако обычно ты выглядишь, по крайней мере, оживленной, а сегодня…

– Не обращай внимания.

– Смотри! Еще минуту назад твои руки пылали, а сейчас они холодны как лед.

– Это вовсе не удивительно, Филипп: когда я тебя увидела…

– Что же?

– …я так обрадовалась, что кровь прилила к сердцу, только и всего.

– Ты же не стоишь на ногах, Андре, ты держишься за меня.

– Нет, это я тебя обнимаю. Разве тебе это неприятно, Филипп?

– Что ты, дорогая Андре!

И он прижал девушку к груди.

В то же мгновение Андре почувствовала, что силы вновь ее покидают. Она тщетно пыталась удержаться на ногах, обняв брата за шею. Ее холодные безжизненные руки скользнули по его груди, она упала на софу и стала белее муслиновых занавесок, на фоне которых был отчетливо виден ее дивный профиль.

– Вот видишь!.. Вот видишь: ты меня обманываешь! – вскричал Филипп. – Ах, милая сестра, тебе больно, тебе плохо!

– Флакон! Флакон! – пролепетала Андре, изображая на лице улыбку, стереть которую не могла бы даже смерть.

Ее угасающий взор и с трудом приподнятая рука указывали Филиппу на флакон, стоявший на небольшом шифоньере у окна.

Не сводя глаз с сестры, Филипп оставил ее и, натыкаясь на мебель, бросился за флаконом:

Распахнув окно, он вернулся к девушке и поднес флакон с нюхательной солью к ее лицу.

– Ну вот, – проговорила она, глубоко дыша, и вместе с воздухом к ней словно возвращалась жизнь, – видишь, я ожила! Неужели ты полагаешь, что я в самом деле серьезно больна?

Филипп не ответил: он внимательно разглядывал сестру.

Андре мало-помалу пришла в себя, приподнялась на софе, взяла в свои влажные руки дрожащую руку Филиппа; взгляд ее смягчился, щеки порозовели, и она показалась ему прекраснее прежнего.

– Ах, Боже мой! Ты же видишь, Филипп, что все позади. Могу поклясться, что, если бы не твое внезапное появление, спазмы не возобновились бы и я уже была бы здорова. Ты должен понимать, что появиться вот так передо мной, Филипп… Ведь я так тебя люблю! Ведь в тебе смысл моей жизни, и твое столь неожиданное появление могло бы меня убить, даже если бы я была совершенно здорова.

– Все это очень мило и любезно с твоей стороны, Андре, но все-таки объясни мне, чему ты приписываешь это недомогание?

– Откуда же мне знать, дорогой? Может быть, это весенняя слабость или мне плохо из-за цветочной пыльцы; ты же знаешь, как я чувствительна; еще вчера я едва не задохнулась от запаха персидской сирени в саду. Ты и сам знаешь, что ее восхитительные гроздья покачиваются при малейшем весеннем ветерке и источают дурманящий аромат. И вот вчера… О Господи! Знаешь, Филипп, я даже вспоминать об этом не хочу: боюсь, что мне снова станет дурно.

– Да, ты права, возможно, дело именно в этом: цветы могут быть очень опасны. Помнишь, как еще мальчишкой я придумал в Таверне окружить свою постель бордюром из срезанной сирени? Это было красиво как в алтаре – так нам с тобой казалось. А на следующий день я, как ты знаешь, не проснулся, и все, кроме тебя, решили, что я мертв, а ты и мысли никогда не могла допустить, что я могу бросить тебя, не попрощавшись. Только ты, милая моя Андре, – тебе тогда было лет шесть, не больше – ты одна меня спасла, разбудив поцелуями и слезами.

– И свежим воздухом, Филипп, потому что в таких случаях нужен свежий воздух. Мне кажется, что именно его мне все время не хватает.

– Сестричка! Если бы ты не помнила об этом случае, ты приказала бы принести в свою комнату цветы.

– Что ты, Филипп! Уже больше двух недель здесь не было и жалкой маргаритки! Странная вещь! Я так любила раньше цветы, а теперь просто возненавидела их. Давай оставим цветы в покое! Итак, у меня мигрень. У мадемуазель де Таверне – мигрень, дорогой Филипп! Везет же этой Таверне!.. Ведь из-за мигрени она упала в обморок и этим вызвала толки и при дворе и в городе.

– Почему?

– Ну как же: ее высочество дофина была так добра, что навестила меня… Ах, Филипп, что это за обаятельная покровительница, какая это нежная подруга! Она за мной ухаживала, приласкала меня, привела ко мне своего лучшего доктора, а когда этот строгий господин, который выносит всегда безошибочный приговор, пощупал мне пульс и посмотрел зрачки и язык, то знаешь, как он меня обрадовал?

– Нет.

– Оказалось, что я совершенно здорова! Доктору Луи даже не пришлось мне прописывать никакой микстуры, ни единой пилюли, а ведь он не знает жалости, судя по тому, что о нем рассказывают. Как видишь, Филипп, я прекрасно себя чувствую. А теперь скажи мне, кто тебя напугал.

– Да этот дурачок Жильбер, черт бы его взял!

– Жильбер? – нетерпеливо переспросила Андре.

– Да, он мне сказал, что тебе было очень плохо.

– И ты поверил этому глупцу, этому бездельнику, который только и годен на то, чтобы делать или говорить гадости?

– Андре, Андре!

– Что?

– Ты опять побледнела.

– Да просто мне надоел Жильбер. Мало того, что встречаю его на каждом шагу, так я еще вынуждена слышать о нем, даже когда его не видно.

– Ну-ну, успокойся! Как бы ты снова не лишилась чувств!

– Да, да, о Господи!.. Да ведь…

Губы у Андре побелели, она примолкла.

– Странно! – пробормотал Филипп.

Андре сделала над собой усилие.

– Ничего, – успокоила она брата, – не обращай внимания на все эти недомогания, на всю эту ипохондрию… Вот я снова на ногах, Филипп. Если ты мне веришь, мы сейчас вместе прогуляемся, и через десять минут я буду здорова.

– Мне кажется, ты переоцениваешь свои силы, Андре.

– Нет, вернулся мой брат и возвратил мне силы. Так ты хочешь, чтобы мы вышли, Филипп?

– Не торопись, милая Андре, – ласково остановил сестру Филипп. – Я еще не окончательно уверился в том, что ты здорова. Давай подождем.

– Хорошо.

Андре опустилась на софу, потянув за руку Филиппа и усаживая его рядом.

– А почему, – продолжала она, – ты так неожиданно явился, не предупредив о своем приезде?

– А почему ты сама, дорогая Андре, перестала мне писать?

– Да, правда, о я не писала тебе всего несколько дней.

– Почти две недели, Андре.

Андре опустила голову.

– Какая небрежность! – нежно упрекнул Филипп сестру.

– Да нет, просто я была нездорова, Филипп. А знаешь, ты прав, мое недомогание началось в тот самый день, как ты перестал получать от меня письма: с того дня самые дорогие для меня вещи стали утомительны, вызывали у меня отвращение.

– И все-таки я очень доволен, несмотря ни на что, одним твоим словом, которое ты недавно обронила.

– Что же я сказала?

– Ты сказала, что счастлива. Тебя здесь любят, о тебе заботятся, ну а обо мне этого не скажешь.

– Неужели?

– Да, ведь я был там забыт всеми, даже сестрой.

– Филипп!..

– Поверишь ли, дорогая Андре, со времени моего отъезда – с ним меня так торопили – я не получил никаких известий о пресловутом полке, командовать которым я отправился и который мне обещал король через герцога де Ришелье и моего отца!

– Это неудивительно, – заметила Андре.

– То есть как неудивительно?

– Если бы ты знал, Филипп… Герцог де Ришелье и отец чрезвычайно встревожены; они похожи на двух марионеток. Жизнь этих людей для меня тайна. Все утро отец бегал за своим старым другом, как он его называет; он уговорил его отправиться в Версаль, к королю; потом отец пришел ко мне и здесь его дожидался, засыпая меня непонятными вопросами. Так прошел день: никаких новостей! Тогда господин де Таверне просто рассвирепел. Герцог его обманывает, говорит он, герцог предает его. Герцог предает? Я спрашиваю тебя, потому что сама я ничего не знаю и, признаться, знать не хочу. Господин де Таверне живет, таким образом, как грешник в чистилище, каждую минуту ожидая чего-то, чего не несут, или ждет кого-то, кто не приходит.

– А король, Андре? Что король?

– Король?

– Да, ведь он так хорошо к нам относится!

Андре стала пугливо озираться.

– Что такое?

– Послушай! Король, – будем говорить тихо, – мне кажется, король очень капризен, Филипп. Как ты знаешь, его величество поначалу очень мною заинтересовался, как, впрочем, и тобой, и отцом – в общем, всем семейством. Но вдруг он охладел, да так, что я не могу понять, ни почему, ни как это произошло. И вот его величество больше не смотрит в мою сторону, даже поворачивается ко мне спиной, а вчера, когда я упала без чувств в цветнике…

– Вот видишь: Жильбер мне не солгал. Так ты упала без чувств, Андре?

– А этому ничтожному Жильберу надо было тебе об этом говорить!.. Пусть всему свету расскажет!.. Что ему за дело, упала я в обморок или нет? Я отлично понимаю, дорогой Филипп, – со смехом прибавила Андре, – что неприлично падать без чувств в королевском доме, но ведь не ради собственного удовольствия я это сделала и не нарочно!

– Да кто тебя может осудить за это, дорогая сестра?

– Король!

– Король?

– Да. Его величество выходил из Большого Трианона через сад как раз в ту роковую минуту. Я глупейшим образом растянулась на скамейке на руках милого господина де Жюсьё, который изо всех сил старался мне помочь, как вдруг меня заметил король. Знаешь, Филипп, нельзя сказать, что во время обморока человек совсем ничего не чувствует и не понимает, что происходит вокруг. Когда король меня заметил, то, какой бы бесчувственной я ни выглядела, мне показалось, будто я приметила нахмуренные брови, гневный взгляд, я услышала несколько неприятных слов, которые король процедил сквозь зубы. Потом его величество поспешил прочь, придя в негодование, как я полагаю, оттого, что я позволила себе лишиться чувств в его саду. По правде говоря, дорогой Филипп, в этом совсем нет моей вины.

– Бедняжка! – прошептал Филипп, с чувством сжав руки девушки. – Я тоже полагаю, что ты не виновата. Что же было дальше?

– Это все, дорогой мой. И Жильберу следовало бы избавить меня от своих комментариев.

– Опять ты набросилась на несчастного юнца!

– Ну да, защищай его! Прекрасная тема для разговора.

– Андре, смилуйся, не будь так сурова к нему! Ведь ты его оскорбляешь, третируешь, я сам был тому свидетелем!.. О Боже, Боже! Андре, что с тобой опять?

На сей раз Андре упала навзничь на диванные подушки, не проронив ни слова, и флакон не мог привести ее в чувство. Пришлось ждать, пока вспышка пройдет и кровь снова начнет нормально циркулировать.

– Решительно, ты страдаешь, сестра, – пробормотал Филипп, – да так, что способна напугать людей более отважных, чем я в тот момент, когда речь заходит о твоих страданиях. Можешь говорить все, что тебе заблагорассудится, но мне кажется, что к твоему недомоганию и не следует относиться со свойственным тебе легкомыслием.

– Филипп! Ведь доктор сказал же…

– Доктор меня не убедил и никогда не убедит. И почему я до сих пор сам с ним не поговорил? Где его можно увидеть?

– Он ежедневно бывает в Трианоне.

– Да, но в котором часу? Верно, утром?

– Утром и вечером, смотря по тому, когда бывает его дежурство.

– А сейчас он дежурит?

– Да, дорогой. Ровно в семь часов вечера, а он любит точность, он поднимается на крыльцо, ведущее в покои дофины.

– Ну вот и хорошо, – успокаиваясь, проговорил Филипп, – я подожду в твоей комнате.

CXLII

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Продолжая непринужденный разговор, Филипп краем глаза следил за сестрой, она же изо всех сил старалась взять себя в руки, чтобы не тревожить его новыми обмороками.

Филипп много рассказывал о своих обманутых надеждах, о забывчивости короля, о непостоянстве герцога де Ришелье, но как только часы пробили семь, он поспешно вышел, нимало не думая о том, что Андре могла догадаться о его намерениях.

Он решительно направился к павильону королевы и остановился на таком расстоянии, чтобы его не окликнула охрана, однако довольно близко для того, чтобы никто не мог пройти мимо него незамеченным.

Не прошло и пяти минут, как Филипп увидел описанного сестрой чопорного и почти величественного доктора Луи, шагавшего по садовой дорожке.

День клонился к вечеру, но, несмотря на то что ему, по всей видимости, трудно было читать, почтенный доктор перелистывал на ходу недавно опубликованный в Кёльне труд о причинах и последствиях паралича желудка. Мало-помалу темнота вокруг него становилась все более непроницаемой, и доктор уже не столько читал, сколько домысливал, как вдруг какое-то непрозрачное тело возникло перед ним, и ученый медик вовсе перестал различать буквы.

Он поднял голову, увидал перед собой незнакомого господина и спросил:

– Что вам угодно?

12*

– Прошу прощения, сударь, – отвечал Филипп. – Я имею честь разговаривать с доктором Луи?

– Да, сударь, – кивнул доктор, захлопнув книгу.

– В таком случае, сударь, прошу вас на два слова, – сказал Филипп.

– Сударь! Прошу меня извинить, но мой долг призывает меня к дофине. В этот час я обязан к ней явиться, и я не могу заставлять себя ждать.

– Сударь… – Филипп сделал умоляющий жест, пытаясь остановить доктора. – Лицо, которому я прошу вас оказать помощь, состоит на службе у ее высочества. Эта девушка очень плоха, тогда как ее высочество совершенно здорова.

– Скажите мне прежде всего, о ком вы говорите.

– Об одном лице, которому вы были представлены самой принцессой.

– Уж не о мадемуазель ли де Таверне идет речь?

– Совершенно верно, сударь.

– А-а! – обронил доктор, с живостью подняв голову, чтобы получше разглядеть молодого человека.

– Вы должны знать, что ей очень плохо.

– У нее спазмы.

– Да, сударь, постоянные обмороки. Сегодня на протяжении нескольких часов она трижды падала без чувств мне на руки.

– Молодой особе стало хуже?

– Не знаю. Но вам должно быть понятно, доктор, что когда любишь человека…

– Вы любите мадемуазель де Таверне?

– Больше жизни, доктор!

Филипп произнес эти слова с такой восторженностью, что доктор Луи неверно истолковал их.

– А-а! – молвил он. – Так это значит вы?..

Доктор умолк в нерешительности.

– Что вы хотите этим сказать, сударь? – спросил Филипп.

– Значит, это вы…

– Что я, сударь?

– Любовник, черт побери! – теряя терпение, воскликнул доктор.

Филипп отпрянул, приложив руку ко лбу и смертельно побледнев.

– Берегитесь, сударь! – воскликнул он. – Вы оскорбляете мою сестру!

– Вашу сестру? Так мадемуазель де Таверне – ваша сестра?

– Да, сударь, и мне кажется, что я не сказал ничего такого, что могло бы вызвать подобное недоразумение.

– Прошу прощения, сударь, однако вечерний час, таинственность, с которой вы ко мне обратились… Я подумал… я предположил, что интерес, более нежный, чем просто братский…

– Сударь! Ни любовник, ни муж не смогут любить мою сестру сильнее, чем я.

– Ну и отлично! В таком случае, я понимаю, почему мое предположение вас задело, и приношу вам свои извинения.

Доктор двинулся дальше.

– Доктор! – продолжал настаивать Филипп. – Умоляю вас не покидать меня, не успокоив меня относительно состояния моей сестры!

– Кто же вам сказал, что она больна?

– Боже мой! Да я сам видел!..

– Вы явились свидетелем симптомов, говорящих о недомогании…

– Серьезном недомогании, доктор!

– Ну, это как посмотреть…

– Послушайте, доктор, во всем этом есть нечто странное. Можно подумать, что вы не желаете или не осмеливаетесь дать мне ответ.

– Вы можете представить, как я тороплюсь: меня ожидает сама дофина…

– Доктор, доктор! – ужаснулся Филипп, вытирая рукой пот со лба. – Вы приняли меня за любовника мадемуазель де Таверне?

– Да, но вы меня в этом разубедили.

– Вы, значит, полагаете, что у мадемуазель де Таверне есть любовник?

– Простите, но я не обязан давать вам отчет о своих соображениях.

– Доктор, сжальтесь надо мной! Доктор, у вас случайно вырвалось слово, оставшееся у меня в сердце, словно обломок кинжала! Доктор, не пытайтесь сбить меня с толку, не надо меня щадить, хотя вы человек деликатный и осмотрительный. Что это за болезнь, о которой вы готовы поведать любовнику, но хотите скрыть от брата? Доктор! Умоляю вас! Ответьте мне!

– А я прошу вас освободить меня от необходимости вам отвечать: судя по тому, как вы меня расспрашиваете, я вижу, что вы собой не владеете.

– О Господи! Неужели вы не понимаете, что каждым своим словом толкаете меня в пропасть, в которую я не могу без содрогания заглянуть?

– Сударь!

– Доктор! – порывисто воскликнул Филипп. – Можно подумать, что вы должны открыть страшную тайну и мне, прежде чем ее выслушать, понадобится призвать на помощь все свое хладнокровие и мужество!

– Да я не знаю, в какого рода предположениях вы теряетесь, господин де Таверне; я ничего такого вам не говорил.

– Однако вы поступаете в сто раз хуже, ничего мне не говоря… Вы заставляете меня предполагать такие вещи… Это жестоко, доктор! Ведь вы видите, как на ваших глазах я терзаю свое сердце, вы слышите, как я прошу, как я вас умоляю… Говорите же, говорите! Клянусь вам, что я выслушаю спокойно… Эта болезнь, это бесчестье, возможно… О Боже! Вы не останавливаете меня, доктор? Доктор!

– Господин де Таверне! Я ничего такого не говорил ни ее высочеству, ни вашему отцу, ни вам. Не требуйте от меня большего.

– Да, да… Но вы же видите, как я истолковываю ваше молчание; вы видите, что я, следуя за вашей мыслью, оказался на опасном пути; остановите же меня, по крайней мере, если я заблудился.

– Прощайте, сударь, – проникновенно произнес доктор.

– Вы не можете оставить меня вот так, не сказав ни "да", ни "нет". Одно слово, одно-единственное – вот все, о чем я вас прошу!

Доктор остановился.

– Сударь! – проговорил он. – Вначале это привело к досадному недоразумению, которое вас так задело.

– Не будем больше об этом говорить.

– Нет, напротив. Может быть, несколько позднее, чем следовало бы, вы мне сказали, что мадемуазель де Таверне – ваша сестра. А немного раньше вы с восторженностью, послужившей причиной моей ошибки, сказали, что любите мадемуазель Андре больше жизни.

– Это правда.

– Если ваша любовь к ней так сильна, сестра должна отвечать вам тем же, не так ли?

– Андре любит меня больше всех на свете.

– Тогда возвращайтесь к ней и расспросите ее. Расспросите ее, следуя тем путем, на котором я вынужден вас покинуть. И если она любит вас так же сильно, как вы ее, она ответит на ваши вопросы. Есть такие вещи, о которых можно поговорить с другом, но о которых не рассказывают врачу. Возможно, вам она согласится сказать то, что я ни за что не могу открыть. Прощайте, сударь!

Доктор сделал еще один шаг по направлению к павильону ее высочества.

– Нет, нет, это невозможно! – вскричал Филипп, обезумев от душевной боли и всхлипывая после каждого слова. – Нет, доктор, я не так понял, нет, вы не могли мне это сказать!

Доктор осторожно высвободился и проговорил с состраданием:

– Делайте то, что я вам порекомендовал, господин де Таверне. Поверьте, это лучшее, что вы можете сделать:

– Да подумайте! Поверить вам – это значило бы отказаться от того, чем я жил все эти годы, это значило бы обвинять ангела, искушать Господа! Доктор! Если вы требуете, чтобы я вам поверил, то представьте, по крайней мере, доказательства!

Прощайте, сударь!

Доктор! – в отчаянии воскликнул Филипп.

– ^Будьте осторожны! Если вы станете и впредь разговаривать со мной с такой горячностью, я буду вынужден рассказать о том, о чем поклялся молчать и что хотел бы скрыть даже от вас.

– Да, да, вы правы, доктор, – проговорил Филипп так тихо, словно был при последнем издыхании. – Но ведь наука может ошибаться. Признайтесь, что и вам случалось порой ошибаться.

– Очень редко, сударь, – отвечал доктор, – я человек строгих правил, и мои уста говорят "да" только после того, как мои глаза и мой разум скажут: "Я видел – я знаю – я уверен". Да, вы разумеется, правы, иногда я мог ошибиться, как любой грешный человек, но уж на сей раз, по всей видимости, не ошибаюсь. Итак, желаю вам спокойствия, и давайте простимся.

Однако Филипп не мог так просто отступить. Он положил руку доктору на плечо с таким умоляющим видом, что тот был вынужден остановиться.

– О последней, высшей милости прошу вас, сударь, – взмолился он. – Вы видите, как разбегаются у меня мысли. Мне кажется, я теряю рассудок. Чтобы окончательно решить, должен ли я жить или умереть, мне необходимо услышать подтверждение возникшего подозрения. Я сейчас вернусь к сестре и буду говорить с ней только после того, как вы еще раз ее осмотрите. Подумайте хорошенько!

– Это вам надо думать, потому что мне нечего добавить к уже сказанному.

– Обещайте мне – Бог мой! Это милость, в которой даже палач не мог бы отказать своей жертве, – обещайте мне, что зайдете к моей сестре после визита к ее высочеству. Доктор! Небом заклинаю вас: обещайте!

– Это не исправит положения. Однако, раз вы настаиваете, мой долг – поступить так, как вы того желаете. Когда я выйду от дофины, я зайду к вашей сестре.

– Благодарю, благодарю вас! Да, зайдите, и тогда вы убедитесь в своей ошибке.

– Я от всей души этого желаю, и если ошибся, с радостью в этом признаюсь. Прощайте!

Получив свободу, доктор ушел, оставив Филиппа одного. Филипп дрожал как в лихорадке, обливался холодным потом. Словно в бреду, он не понимал, где находится, с кем сейчас говорил, что ему только что было открыто.