Текст книги "Джузеппе Бальзамо (Части 4, 5)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

Бальзамо вздохнул. Не пытаясь ничего спасти из священного огня, на который лег умирать этот новоявленный Зороастр, Бальзамо снова спустился к Лоренце и отпустил пружину, после чего подъемный люк поднялся к потолку, скрыв от его глаз огромный костер, напоминавший кратер вулкана.

Всю следующую ночь огонь, как ураган, гудел над головой Бальзамо, а тот, однако, ничего не делал для того, чтобы погасить пламя или убежать от него: он не чувствовал никакой опасности рядом с бесчувственным телом Лоренцы. Но вопреки его ожиданию, огонь стих после того, как выгорел весь верхний этаж вплоть до кирпичной сводчатой крыши и языки пламени слизнули дорогие лепные украшения. Бальзамо услышал похожие на рев Альтотаса последние завывания пламени, умиравшего с жалобными стонами.

CXXXV

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГЕРОИ СНОВА СПУСКАЮТСЯ НА ЗЕМЛЮ

Герцог де Ришелье находился в спальне своего версальского особняка, где в обществе Рафте, отчитывавшегося перед ним в расходах, пил шоколад с ванилью.

Он был очень занят своим лицом, издали рассматривая себя в зеркале, и потому почти не обращал внимания на более или менее точные расчеты своего секретаря.

Неожиданно стук каблуков в приемной возвестил о приходе посетителя, и герцог поспешно допил шоколад, беспокойно поглядывая на дверь.

Бывали часы, когда Ришелье, подобно состарившейся кокетке, мог принимать далеко не всех.

Камердинер доложил о приходе барона де Таверне.

Герцог, вероятно, собирался придумать какую-нибудь отговорку и перенести визит своего друга на другой день или хотя бы на другое время, однако едва дверь отворилась, как старик стремительно влетел в к i ходу небрежно сунул руку маршалу и рухнул кресло, жалобно скрипнувшее не столько под его тяжестью, сколько от удара.

Ришелье наблюдал за другом, напоминавшим фантастического героя Гофмана. Он услышал скрип кресла, потом тяжелый вздох и обернулся к гостю.

– Ну, барон, что новенького? – спросил он. – Ты печален, как сама смерть.

– Печален!.. – повторил Таверне. – Печален…

– Черт побери! От радости, как мне кажется, так не вздыхают, как ты.

Барон взглянул на маршала с таким видом, словно хотел сказать: пока Рафте в спальне, объяснений по поводу его вздоха дать нельзя.

Рафте все понял, хотя и не оборачивался: он тоже, как и его хозяин, иногда поглядывал в зеркало.

А как только он понял, он сейчас же скромно удалился.

Барон проводил его взглядом и, едва дверь за ним затворилась, продолжил:

– Ба!

– Печален – это не то слово, скажи лучше – обеспокоен, крайне обеспокоен.

– В самом деле! – вскричал Таверне, умоляюще сложив руки. – И не надо делать вид, что ты удивлен. Вот уже больше месяца ты водишь меня за нос дурацкими отговорками: "Я не видел короля", или "Король меня не заметил", или "Король на меня дуется". Тысяча чертей! Герцог! Так не отвечают старому другу. Месяц – ты только вдумайся! – это же целая вечность!

Ришелье пожал плечами.

– Что, черт возьми, ты хотел бы от меня услышать? – возразил он.

– Правду!

– Дьявольщина! Ведь я тебе уже сказал ее, черт подери! Я тебе твержу эту самую правду, да только ты не хочешь в нее поверить, вот что!

– Как? Ты хочешь заставить меня поверить в то, что ты, герцог и пэр, маршал Франции, дворянин королевских покоев, не видишься с королем, если каждое утро присутствуешь на церемонии выхода короля? Оставь эти шутки для других!

– Я уже говорил тебе и повторяю, это невероятно, но это правда: вот уже три недели я каждое утро являюсь к одеванию, я, герцог и пэр, маршал Франции, дворянин королевских покоев…

– …а король с тобой не разговаривает, – перебил его Таверне, – и ты не говоришь с королем? И ты хочешь, чтобы я поверил этому вранью?

– Дорогой мой барон! Ты становишься дерзким, мой нежный друг! Ты пытаешься меня уличить, откровенно говоря, так, словно мы помолодели лет на сорок и можем вызвать друг друга на дуэль.

– Да ведь от этого можно взбеситься, герцог.

– Это другое дело, бесись, мой друг, я тоже вне себя.

– Ты?

– Да, и есть из-за чего. Я же тебе говорю, что с того самого дня король ни разу на меня не взглянул! Я тебе говорю, что его величество постоянно поворачивается ко мне спиной! Всякий раз как я считаю своим долгом любезно ему улыбнуться, король в ответ строит мне отвратительную гримасу! Да я просто устал от насмешек в Версале! Что, по-твоему, я должен делать?

Таверне кусал ногти во время этой реплики маршала.

– Ничего не понимаю, – признался он наконец.

– Я тоже, барон.

– По правде говоря, можно подумать, что король забавляется при виде твоего беспокойства. В противном случае…

– Да, я тоже так думаю, барон…

– Ну, герцог, нам надо придумать, как выйти из этого затруднения; надо предпринять какой-нибудь ловкий маневр, чтобы все разъяснилось.

– Барон! – заметил Ришелье. – Иногда бывает небезопасно вызывать королей на объяснение.

– Ты полагаешь?

– Да. Хочешь я буду с тобой откровенен?

– Говори.

– Знаешь, я кое-чего опасаюсь…

– Чего? – заносчиво спросил барон.

– Ну вот, ты уже сердишься.

– У меня есть для этого основания, как мне кажется.

– Тогда не будем об этом больше говорить.

– Напротив! Давай поговорим! Но сначала объяснись.

– Ты жить не можешь без объяснений! Это просто мания какая-то! Обрати на это внимание.

– Ты бесподобен, герцог. Ты же сам видишь, что все наши планы повисли в воздухе, ты видишь, что все мои дела по необъяснимым причинам застопорились, и ты советуешь мне ждать!

– Что застопорилось? Ты о чем?

– Вот об этом. Суди сам.

– Ты имеешь в виду это письмо?

– Да, от моего сына.

– A-а, полковника?

– Хорош полковник!

– А что же?

– Да то, что около месяца Филипп ожидает в Реймсе обещанного королем назначения, которое где-то застряло, а полк через два дня снимается.

– Чертовщина! Полк снимается?

– Да, его переводят в Страсбур. Таким образом, если через два дня Филипп не получит королевскую грамоту…

– Что тогда?

– Через два дня Филипп будет здесь.

– Да, понимаю: о нем забыли. Бедный мальчик! Так всегда бывает в канцеляриях новых министров, как у нас!.. Вот если бы министром был я, грамота уже была бы отправлена!

– Гм! – обронил Таверне.

– Что ты говоришь?

– Говорю, что не верю ни одному твоему слову.

– То есть почему?

– Если бы ты был первым министром, ты послал бы Филиппа ко всем чертям.

– Ого!

– И его отца – туда же.

– Вот тебе раз!

– А его сестру еще дальше.

– С тобой приятно разговаривать, Таверне, ты очень остроумен. Впрочем, оставим это.

– Я бы с удовольствием, да вот мой сын не может этого оставить! Он в безвыходном положении. Герцог! Необходимо увидеть короля.

– Говорят тебе, я только и делаю, что смотрю на него.

– Надо с ним поговорить.

– Дорогой мой! С королем говорят, когда он сам этого желает.

– Заставить его!

– Я не папа.

– Тогда я, пожалуй, решусь поговорить с дочерью, – пригрозил Таверне, – потому что тут дело нечисто, господин герцог!

Это слово оказало магическое действие.

Ришелье прощупал Таверне. Он знал, что барон – такой же развратник, как его друзья юности г-н Лафар или г-н де Носе, репутация которых, однако, оставалась безупречной. Он боялся, что отец и дочь вступят в сговор, так же как боялся всего неизвестного, что могло бы вызвать немилость монарха.

– Ну хорошо, не сердись, – сказал он, – я попробую предпринять еще один шаг. Но нужен предлог.

– У тебя есть предлог.

– У меня?

– Разумеется.

– Какой же?

– Король дал обещание.

– Кому?

– Моему сыну. И это обещание…

– Что?

– Можно напомнить о нем королю.

– Это и впрямь удобный предлог. Письмо при тебе?

– Да.

– Давай сюда!

Таверне достал из кармана камзола письмо и подал его герцогу, порекомендовав действовать смело и вместе с тем осмотрительно.

– Союз воды и огня, – заметил Ришелье. – Сразу видно, что мы сумасброды. Ну, раз вино налито – надо его выпить.

Он позвонил.

– Прикажите подать мне одеваться и заложить лошадей.

Он обернулся к Таверне и с беспокойством спросил:

– Хочешь присутствовать при моем одевании, барон?

Таверне понял, что очень огорчит друга, если согласится.

– Нет, дорогой мой, не могу: у меня еще есть дело в городе. Назначь мне где-нибудь свидание.

– Пожалуйста: во дворце.

– Пусть так, во дворце.

– Было бы хорошо, если бы ты тоже увиделся с его величеством.

– Ты так думаешь? – спросил довольный Таверне.

– Я на этом настаиваю. Я хочу, чтобы ты сам убедился, что я говорю тебе правду.

– Да я и не сомневаюсь, но раз тебе хочется…

– Да ведь и ты этого, пожалуй, хочешь, а?

– Откровенно говоря, да.

– Ну, тогда жди меня в Зеркальной галерее в одиннадцать часов, я в это время буду у его величества.

– Условились. Прощай!

– Не сердись, дорогой барон! – проговорил Ришелье, стремившийся до последней минуты не ссориться с человеком, сила которого была ему еще неизвестна.

Таверне сел в карету и поехал в парк, где долго гулял один, глубоко задумавшись, в то время как Ришелье предоставил себя заботам слуг и стал молодеть на глазах; это серьезное занятие заняло у знаменитого победителя при Маоне не меньше двух часов.

Впрочем, он потратил на туалет гораздо меньше времени, чем мысленно отпустил ему Таверне. Барон, подстерегавший герцога, видел, как ровно в одиннадцать карета Ришелье остановилась у дворцового подъезда, где дежурные офицеры отдавали маршалу честь, пока лакеи провожали его в королевские покои.

Сердце Таверне готово было выскочить из груди: он медленно, сдерживая свой пыл, отправился в Зеркальную галерею, где менее удачливые придворные, офицеры с прошениями, а также честолюбивые мелкопоместные дворяне, неподвижные, словно статуи, выстаивали на скользком паркете – пьедестале, прекрасном для поклонников Фортуны.

Таверне против воли смешался с толпой, постаравшись, однако, держаться поближе к углу, где должен был появиться маршал, выйдя от его величества.

– Чтобы я толкался среди этих дворянчиков и их грязных плюмажей! – ворчал он. – И это я, я, всего месяц назад ужинавший в узком кругу с его величеством!

И тут в его душу закралось гнусное подозрение, от которого покраснела бы бедняжка Андре.

CXXXVI

ПАМЯТЬ КОРОЛЕЙ

Как он и обещал, Ришелье отважно подставил себя под гневные взгляды его величества в тот момент, когда принц де Конде протягивал королю рубашку.

Заметив маршала, король отвернулся столь резко, что рубашка едва не упала на пол, а удивленный принц отступил.

– Простите, кузен, – сказал Людовик XV, желая дать понять принцу, что резкое движение относится не к нему.

У Ришелье не осталось сомнений, что король гневается на него.

Но так как он прибыл с решимостью вызвать гнев, если это понадобится для откровенного объяснения, то он сменил, как при Фонтенуа, позицию и встал с другой стороны, там, где король должен был непременно пройти, чтобы попасть в свой кабинет.

Не видя больше маршала, король заговорил милостиво и свободно. Он оделся, выразил желание поохотиться в Марли и долго советовался со своим кузеном, потому что за семейством Конде закрепилась слава отличных охотников.

Но в ту минуту как он переходил в свой кабинет, когда все уже ушли, он снова увидел Ришелье; тот поклонился со всей возможной изысканностью, самой изящной со времен Лозена, прославившегося своими поклонами.

Людовик XV остановился в замешательстве.

– Вы, и здесь, господин де Ришелье? – воскликнул он.

– Я весь к услугам вашего величества, сир.

– Вы что же, никогда не покидаете Версаль?

– Вот уже сорок лет я здесь, сир, и очень редко удаляюсь, разве только по приказанию вашего величества.

Король остановился против маршала.

– Вам что-то от меня нужно? – спросил он.

– Мне, сир? – с улыбкой переспросил Ришелье. – Да что вы!

– Вы же, черт подери, меня преследуете, герцог! Я уже это заметил.

– Да, сир, мою любовь и мое уважение! Благодарю вас, сир!

– Вы делаете вид, что не понимаете меня. Но вы меня отлично поняли. Так вот знайте, господин маршал, что мне нечего вам сказать.

– Нечего, сир?

– Совершенно нечего!

Ришелье напустил на себя безразличный вид.

– Сир! – сказал он. – Я всегда был счастлив тем, что мог сказать себе положа руку на сердце, что моя преданность королю совершенно бескорыстна: для меня это вопрос чести вот уже сорок лет, о чем я уже говорил вашему величеству; даже завистники не могут сказать, что король когда-нибудь что-нибудь для меня сделал. Моя репутация с этой стороны, к счастью, безупречна.

– Вот что, герцог, просите, если вам что-нибудь нужно, но просите скорее.

– Сир! Мне совершенно ничего не нужно, я только хочу умолять ваше величество…

– О чем?

– О том, чтобы вы изволили согласиться выразить благодарность…

– Кому же?

– Сир! Речь идет об одном лице, и так уже многим обязанном королю.

– О ком же, наконец?

– О том, сир, кому вы, ваше величество, оказали неслыханную честь… Ну еще бы! Когда кто-либо удостоен чести сидеть за столом вашего величества, когда этот человек имел возможность наслаждаться вашей изысканной манерой вести разговор, благодаря которой вы, ваше величество, заслуженно считаетесь прекраснейшим собеседником, это невозможно забыть, и к этому так быстро привыкаешь…

– Вы и впрямь обладаете даром слова, господин де Ришелье.

– Ну что вы, сир!..

– Итак, о ком вы хотите поговорить?

– О моем друге Таверне.

– О вашем друге? – вскричал король.

– Прошу прощения, сир…

– Таверне!.. – повторил король с выражением ужаса, что привело в изумление герцога.

– Что же вы хотите, сир! Старый товарищ…

Он помедлил минуту.

– …человек, служивший вместе со мной под начальством Виллара…

Он опять остановился.

– Вы же знаете, сир, что у нас принято называть другом любого знакомого, всякого, кто не является нашим врагом: это просто вежливое слово, оно не содержит в себе зачастую ничего особенного.

– Это компрометирующее слово, герцог, – ядовито заметил король, – такими словами не следует бросаться.

– Советы вашего величества – это заветы, преисполненные мудрости. Итак, господин де Таверне…

– Господин де Таверне – это безнравственный человек!

– Слово дворянина, сир, я так и думал.

– Это человек, лишенный деликатности, господин маршал.

– Да, сир, об этом я даже не стал бы и говорить. Я, ваше величество, отвечаю только за то, что знаю.

– Как, вы не отвечаете за деликатность вашего друга, старого служаки, воевавшего вместе с вами под начальством Виллара, наконец, человека, которого вы мне представляли? Да вы знакомы с ним, по крайней мере?

– С ним – несомненно, сир, – но не с его деликатностью. Сюлли говорил как-то вашему предку Генриху Четвертому, что он видел, как его лихорадка вышла из него одетая в зеленое платье; я же готов со смирением признать, сир, что мне не довелось увидеть, как одевается деликатность барона де Таверне.

– Ну, тогда я сам вам скажу, маршал, что это отвратительный человек, сыгравший омерзительную роль…

– Если это говорите вы, ваше величество…

– Да, сударь, я!

– Ваше величество облегчает мою задачу, говоря подобным образом. Нет, признаться, я заметил, что Таверне не является образцом деликатности. Но, сир, пока вы не соблаговолили сообщить мне свое мнение…

– Извольте: я его ненавижу.

– Приговор произнесен, сир. Однако у этого несчастного, – продолжал Ришелье, – есть сильные заступники, способные защитить его перед вашим величеством.

– Что вы хотите этим сказать?

– Если отец имел несчастье не понравиться королю…

– И очень сильно не понравиться!

– Я и не отрицаю, сир.

– Что же вы хотели сказать?

– Я говорю, что некий ангел с голубыми глазами и светлыми волосами…

– Я вас не понимаю, герцог.

– Да это же и так ясно, сир.

– Мне, однако, хотелось бы услышать ваши объяснения.

– Только такой профан, как я, может трепетать при мысли о том, чтобы приподнять краешек вуали, под которой таятся такие прелести!.. Но, повторяю, неужели нельзя простить Таверне во имя той, которая смягчает королевский гнев? О да, мадемуазель Андре, должно быть, сущий ангел!

– Мадемуазель Андре – это маленькое чудовище в физическом отношении, точно такое же, как ее отец – в нравственном! – вскричал король.

– Неужели? – остолбенев, обронил Ришелье. – Так мы, значит, все ошибались, и эта красивая внешность…

– Никогда не говорите мне больше об этой девице, герцог! Одна мысль о ней вызывает у меня дрожь.

Ришелье лицемерно всплеснул руками.

– О Господи! – воскликнул он. – До чего внешность бывает обманчива!.. Если бы ваше величество, первый ценитель в королевстве, если ваше величество, сама непогрешимость, не сказали бы мне этого… я бы этому ни за что не поверил… Как, сир, можно до такой степени всех провести?

– Больше того, сударь, она страдает… ужасной болезнью… я попал в западню, герцог. Но ради всего святого, ни слова больше о ней, вы меня уморите!

– Боже, Боже! – вскричал Ришелье. – Я ни слова больше о ней не пророню, сир! Чтобы я уморил ваше величество!.. Как это печально! Ну что за семейка! Как не повезло бедному мальчику!

– О ком это вы опять?

– На этот раз я говорю о бедном, искренне преданном слуге вашего величества. Вот, сир, настоящий образец служения своему королю, и вы справедливо его оценили. На сей раз готов поручиться, ваша милость не ошибется.

– О ком все-таки речь, герцог? Говорите скорее, мне некогда!

– Я хочу напомнить вам, сир, – мягко отвечал Ришелье, – о сыне одного и брате другой. Я говорю о Филиппе де Таверне, храбром юноше, которому вы, ваше величество, дали полк.

– Я? Чтоб я кому бы то ни было дал полк?

– Да, сир, Филипп де Таверне ожидает полк; вы изволили ему обещать его.

– Я?

– Разумеется, сир!

– Вы с ума сошли!

– Да что вы?

– Ничего я ему не давал, маршал.

– В самом деле?

– Какого дьявола вы вмешиваетесь в это дело?

– Но, сир…

– Разве вас это касается?

– Ни в коей мере.

– Значит, вы поклялись вместе с этим негодяем поджарить меня на медленном огне?

– Чего же вы хотите, сир! Мне казалось – теперь я и сам вижу свою ошибку – что вы, ваше величество, обещали…

– Это не мое дело, герцог. У меня же есть военный министр. Я не раздаю полки… Полк!.. Кто вам сказал такую чепуху? Так вы стали заступником этой семейки? Ведь я вам говорил, что вы напрасно со мной об этом заговорили. Вы довели меня до бешенства!

– О сир!

– Да, до бешенства! Черт бы побрал этих адвокатов! Теперь мне целый день и кусок хлеба в горло не полезет.

Король повернулся к герцогу спиной и в гневе удалился в кабинет, превратив Ришелье в несчастнейшего из смертных.

– Уж теперь, – пробормотал герцог, – я знаю, как к этому отнестись.

Ришелье отряхнул платком одежду (от потрясения с его лица осыпалась пудра) и направился к галерее, в тот самый угол, где с жадным нетерпением его поджидал друг.

Завидев маршала, барон бросился к нему, как паук на свою жертву, в надежде узнать свежие новости.

Блестя глазами, сложив губы бантиком, с распростертыми объятиями он преградил ему путь.

– Ну, что нового? – спросил он.

– Кое-что новое есть, сударь, – отвечал Ришелье, напрягшись всем телом, презрительно скривив губы и яростно набросившись на свое жабо, – я прошу вас более не обращаться ко мне.

Таверне с изумлением взглянул на герцога.

– Да, вы прогневили короля, – продолжал Ришелье, – а на кого гневается король, тот и мой враг.

Таверне, как громом пораженный, словно врос в мраморный пол.

Ришелье пошел дальше.

На выходе из Зеркальной галереи его ждал выездной лакей.

– В Люсьенн! – приказал ему Ришелье и скрылся.

CXXXVII

ОБМОРОКИ АНДРЕ

Когда Таверне пришел в себя и осмыслил то, что он называл своим несчастьем, он понял, что настало время серьезного объяснения с той, что явилась главной причиной стольких тревог.

Кипя от гнева и возмущения, он направился в апартаменты Андре.

Девушка заканчивала туалет: подняв кверху руки, она прятала за уши две непокорные пряди волос.

Андре услыхала шаги отца в передней в ту минуту, как, зажав под мышкой книгу, она собиралась выйти за порог.

– Здравствуй, Андре! – приветствовал ее барон де Таверне. – Ты уходишь?

– Да, отец.

– Одна?

– Как видите.

– Так ты, стало быть, по-прежнему живешь здесь одна?

– С тех пор как Николь исчезла, у меня нет горничной.

– Нельзя же допустить, чтобы ты одевалась сама, Андре, это может тебе повредить: ты не будешь иметь при дворе успеха. Ведь я тебе уже говорил, как следует себя вести, Андре.

– Прошу прощения, отец, меня ожидает дофина.

– Уверяю тебя, Андре, – продолжал Таверне, все более горячась от собственных слов, – смею вас, мадемуазель, уверить, что над вашей простотой скоро все здесь будут смеяться.

– Отец…

– Насмешка убийственна где угодно, а уж тем более при дворе.

– Я об этом подумаю. А пока, я полагаю, ее высочество дофина простит мне, что я оделась не очень элегантно, потому что торопилась явиться к ней.

– Ступай, но возвращайся, пожалуйста, сразу же, как только освободишься: мне нужно поговорить с тобой об одном очень серьезном деле.

– Хорошо, отец, – отвечала Андре и пошла прочь.

Барон смотрел на нее в упор.

– Подождите, подождите! – воскликнул он. – Нельзя же выходить в таком виде, вы забыли нарумяниться, мадемуазель, вы до отвращения бледны!

– Я, отец? – остановившись, переспросила Андре.

– Нет, в самом деле, о чем вы думаете, когда смотрите на себя в зеркало? Ваши щеки бледнее воска, у вас огромные синяки под глазами. Нельзя, мадемуазель, показываться в таком виде, иначе люди будут от вас шарахаться.

– У меня нет времени что-нибудь менять в своем туалете, отец.

– Это ужасно! – вскричал Таверне, пожимая плечами. – Послал же мне Господь дочку! До чего мне не везет! Андре! Андре!

Но Андре уже сбежала по лестнице.

Она обернулась.

– Скажитесь, по крайней мере, больной! – крикнул Таверне. – Попытайтесь хотя бы заинтриговать, раз уж не хотите быть привлекательной!

– Ну, это будет нетрудно, отец, и, если я скажу, что больна, мне не придется лгать: я действительно чувствую себя не вполне здоровой.

– Ну вот, – проворчал барон, – этого нам только не хватало… больна! – И он процедил сквозь зубы:

– Черт бы побрал этих недотрог!

Он вернулся в комнату дочери и занялся тщательными поисками того, что натолкнуло бы его на мысль и помогло бы ему составить свое мнение о происходящем.

В это время Андре пересекла эспланаду и шла мимо цветника. Временами она поднимала голову и подставляла лицо свежему ветру, потому что запах недавно распустившихся цветов слишком сильно ударял ей в голову и заставлял ее вздрагивать всем телом.

Шатаясь под палящими лучами солнца и в поисках опоры, девушка с трудом добралась до приемных Трианона, пытаясь справиться с неведомым недугом. Герцогиня де Ноай, стоявшая на пороге кабинета дофины, с первых слов дала понять Андре, что ее давно ждут.

В самом деле, аббат ***, носивший звание чтеца ее королевского высочества, завтракал с принцессой: она частенько оказывала подобные милости кому-нибудь из своего ближайшего окружения.

Аббат расхваливал превосходные хлебцы с маслом, которые немецкие хозяйки так умело раскладывают вокруг чашечки кофе со сливками.

Аббат не читал, а говорил: он передавал ее высочеству последние новости из Вены, почерпнутые им у газетчиков и дипломатов. В те времена политика делалась у всех на виду, и это получалось, надо признать, ничуть не хуже, чем в святая святых тайных канцелярий. Нередко также бывало, что кабинет министров узнавал новости от господ из Пале-Рояля, где угадывались, а то и придумывались шахматные ходы Версаля.

В своем рассказе аббат уделил особое внимание свежим слухам о тайном недовольстве по поводу подскочивших цен на хлеб; недовольству этому, как он говорил, немедленно положил конец г-н де Сартин, препроводив в Бастилию пятерых самых крупных скупщиков.

Вошла Андре. У ее высочества, как и у всех, бывали дни дурного настроения и мигреней. Рассказ аббата ее заинтересовал, а чтение Андре, которое должно было последовать за их беседой, заранее вызывало скуку.

Вот почему дофина заметила чтице, чтобы та не опаздывала больше к назначенному времени, прибавив, что все хорошо в свое время.

Смутившись от упрека, тем более упрека несправедливого, Андре ничего не ответила, хотя могла бы сказать, что ее задержал отец и, кроме того, что она была вынуждена идти медленно, так как чувствовала себя нездоровой.

Смущенная, подавленная, она склонила голову и, словно готовая умереть, закрыла глаза и покачнулась.

Не окажись поблизости герцогини де Ноай, она бы упала.

– Что это вы не держитесь на ногах, мадемуазель? – прошептала г-жа Этикет.

Андре ничего не ответила.

– Герцогиня! Ей дурно! – вскрикнула дофина, встав, чтобы помочь Андре.

– Нет, нет, – торопливо возразила Андре; глаза ее наполнились слезами. – Нет, ваше высочество, я чувствую себя хорошо, вернее сказать, лучше.

– Да она бледна как полотно, герцогиня, взгляните! Это я виновата: я ее выбранила… Ах, бедное дитя!.. Садитесь! Сядьте, я вам приказываю!

– Ваше высочество…

– Извольте слушаться, коща я приказываю!.. Дайте ей свой стул, аббат.

Андре присела и мало-помалу под влиянием такой доброты ее разум прояснился, румянец вновь заиграл на щеках.

– Ну что, мадемуазель, теперь вы можете читать? – спросила ее высочество.

– Да, да, разумеется! Во всяком случае, надеюсь.

Андре раскрыла книгу в том месте, где накануне прервала чтение, и, стараясь изо всех сил выговаривать внятно, сообщая своему голосу приятность, она начала читать.

Но, едва осилив две или три страницы, она почувствовала, как буквы запрыгали, закружились у нее в глазах, и она перестала разбирать написанное.

Андре снова побледнела и ощутила в груди холодок, поднимавшийся к голове, а черные круги под глазами, за которые ее горько упрекал Таверне, становились больше… Молчание девушки заставило дофину поднять голову. Посмотрев на нее, принцесса закричала:

– Опять!.. Взгляните, герцогиня! Бедняжка не на шутку больна, она вот-вот упадет!

На сей раз ее высочество сама побежала за флаконом с нюхательной солью и поднесла его своей чтице. Придя в себя, Андре попыталась было положить книгу на колени, но тщетно: ее руки по-прежнему нервно подрагивали, и некоторое время никакими средствами не удавалось унять дрожь.

– Герцогиня! Андре нездорова, и я не желаю усугублять ее тяжелое положение, оставляя ее здесь, – проговорила принцесса.

– В таком случае мадемуазель должна вернуться к себе незамедлительно, – заявила г-жа де Ноай.

– Почему же, сударыня? – удивилась дофина.

– Потому что это похоже на ветряную оспу, – почтительно поклонившись, отвечала придворная дама.

– На ветряную оспу?..

– Да, Головокружение, обмороки, дрожь…

Аббат был до крайности напуган словами герцогини де Ноай. Он поднялся и под предлогом того, что не желает стеснять почувствовавшую недомогание девушку, на цыпочках выскользнул за дверь, да так ловко, что никто не заметил его исчезновения.

Когда Андре увидела, что находится, если можно так выразиться, на руках у дофины, она устыдилась того, что причиняет неудобства великой принцессе, и это придало ей силы или, вернее, смелости: она поспешила к раскрытому окну глотнуть свежего воздуха.

– Вам нужен не только свежий воздух, дорогая мадемуазель де Таверне! – заметила дофина. – Возвращайтесь к себе, я прикажу вас проводить.

– Уверяю вас, ваше высочество, что я совершенно пришла в себя и дойду одна, если ваше высочество соблаговолит разрешить мне удалиться.

– Да, да, и можете быть уверены, что вас никто не будет больше бранить, – продолжала дофина, – раз вы до такой степени чувствительны, маленькая плутовка.

Андре была тронута ее добротой, напоминавшей дружбу старшей сестры; она поцеловала руку у своей покровительницы и вышла из покоев, провожаемая обеспокоенным взглядом ее высочества.

Когда она уже спустилась по лестнице, принцесса прокричала ей вдогонку из окна:

– Не спешите возвращаться, погуляйте немного среди цветов, солнце пойдет вам на пользу.

– Боже мой! Ваше высочество, как вы добры! – пробормотала Андре.

– А еще будьте любезны прислать ко мне аббата – он занимается ботаникой вон там, на квадратной клумбе с голландскими тюльпанами.

В поисках аббата Андре была вынуждена пойти в обратную сторону через цветник.

Она шла, опустив голову, еще не вполне оправившись от странных обмороков, от которых страдала с самого утра; она не обращала внимания ни на птиц, круживших над живыми изгородями и цветущим питомником, ни на пчел, гудевших над тимьяном и сиренью.

Она шла, не замечая шагах в двадцати от себя двух занятых разговором человек, один из которых следил за ней смущенным, беспокойным взглядом.

Это были Жильбер и г-н де Жюсьё.

Первый, опершись на лопату, слушал ученого профессора, объяснявшего ему, как надо поливать нежные растения, чтобы вода проходила в почву, не застаиваясь.

Жильбер делал вид, будто жадно следит за тем, что ему показывают, а г-н де Жюсьё не находил ничего неестественного в такой пылкой любви к науке, тем более что такой наглядный показ не раз заставлял рукоплескать школяров во время публичных лекций. Кроме того, для бедного ученика садовника урок прославленного ботаника, данный прямо на природе, был, как полагал г-н де Жюсьё, неоценимой удачей.

– Здесь, перед вами, как вы видите, дитя мое, четыре типа почвы, – говорил меж тем г-н де Жюсьё, – и будь на то мое желание, я обнаружил бы с десяток других типов, в виде примесей, сочетающихся с четырьмя основными. Однако для помощника садовника и этого деления будет довольно. Цветовод всегда должен пробовать почву на язык, как, например, садовник должен знать вкус фруктов. Вам это понятно, Жильбер?

– Да, сударь, – отвечал Жильбер, глядя в одну точку и приоткрыв рот: он увидал Андре и со своего места мог продолжать наблюдать за ней, не вызывая подозрений у профессора, уверенного в том, что молодой человек с благоговением следит за ним и понимает его объяснения.

– Чтобы определить тип почвы, – продолжал г-н де Жюсьё, введенный в заблуждение раскрытым ртом Жильбера, – необходимо положить горсть земли в корзинку, осторожно налить сверху немного воды, а потом попробовать воду, когда она просочится снизу. Солоноватый, едкий, пресноватый или сладковатый привкус или запах некоторых природных масел следует сочетать с соками растений, которые вы собираетесь выращивать. Ведь в природе, как утверждает ваш бывший покровитель господин Руссо, все стремится к сходству, ассимиляции и единству.

– О Господи! – вскрикнул Жильбер, выбросив руки вперед.

– Что такое?

– Она падает в обморок, она падает в обморок!

– Кто? Вы с ума сошли?

– Она, она!

– Она?

– Да, – торопливо пробормотал Жильбер, – вон та дама.

Его испуг и бледность могли бы ясно дать понять г-ну де Жюсьё, что означало это взволнованное "она", если бы он не отвернулся в ту сторону, куда указывал молодой человек.

Проследив глазами за рукой Жильбера, г-н де Жюсьё в самом деле увидел Андре: с трудом добравшись до скамейки, она упала на нее и лежала неподвижно, готовая вот-вот испустить дух.