Текст книги "Джузеппе Бальзамо (Части 4, 5)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

Когда видишь, как бегущий со всех ног человек внезапно замирает, издает нечленораздельные звуки, потом вдруг надолго замолкает; когда видишь, как он застывает на месте и прислушивается, затем начинает судорожно копаться в земле, со злостью принимается рубить дерево, то невольно остановишься и подумаешь: "Либо он безумец, либо преступник".

После первого приступа раскаяния и сострадания Жильбер задумался о том, что его ожидает. Он чувствовал, что участившиеся обмороки Андре не всем могут показаться естественным следствием какой-то болезни и люди начнут искать причину.

Жильбер вспомнил, что правосудие вершится споро: изворотливые сыщики, которых принято называть судебными следователями, способны раскрыть любое преступление, наносящее ущерб доброму имени человека. Они станут задавать вопросы, проводить дознания, сопоставления, сохраняющиеся до поры до времени в тайне, и скоро нападут на след виновного.

Собственный проступок представлялся Жильберу в нравственном отношении самым отвратительным и наиболее сурово наказуемым.

Вот когда он испугался, как бы болезнь Андре не повлекла за собой расследования.

С этой минуты Жильбер стал похож на изображенного на известной картине преступника, которого преследует олицетворяющий совесть ангел с неярко горящим факелом в руке; Жильбер теперь затравленно озирался на окружавших его людей. Любые слухи, шепот вызывали у него подозрение. Он вслушивался в каждое произнесенное при нем слово, и, как бы малозначаще оно ни было, ему казалось, что оно имеет отношение к мадемуазель де Таверне или к нему самому.

Он видел, как герцог де Ришелье отправлялся к королю, а барон де Таверне пошел к дочери. Ему показалось, что в этот день дом был наполнен необычайным для него духом заговоров и подозрений.

Ему стало совсем худо, когда он приметил, что в комнату Андре направляется доктор дофины.

Жильбер относился к скептически настроенным господам, ни во что не верящим: для него ничего не значили людское мнение и глас Божий – он признавал только науку и проповедовал ее всемогущество.

В иные минуты Жильбер отрицал безошибочное всеведение высшего существа, но никогда не стал бы сомневаться в проницательности врача. Поэтому приход доктора Луи к Андре нанес по душевному равновесию юноши сокрушительный удар, от которого он был не в силах оправиться.

Он побежал к себе в комнату, бросив работу, и оставался, подобно статуе, глухим к приказаниям старших. Там, прячась за убогой занавеской, прилаженной им, чтобы незаметно наблюдать за Андре, он напрягал все свои силы, пытаясь уловить хотя бы слово, хотя бы один жест, который показал бы ему результаты консультации.

Но ему так и не удалось ничего выведать. Лишь однажды он заметил дофину, когда она подошла к окну и выглянула во двор: она, наверное, его никогда до этого не видела.

Он различил также доктора Луи, открывшего окно, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха. Однако он так и не разобрал, о чем говорили, не рассмотрел выражения лиц: плотные шторы скрывали от него происходившее в комнате.

Можно себе представить, что творилось в душе у юноши. Проницательный доктор разгадал тайну. Скандал не мог разразиться в ту же минуту; Жильбер был прав, предположив, что препятствием этому окажется присутствие ее высочества. Однако сразу же после ухода принцессы и доктора последует бурное объяснение между отцом и дочерью.

Совсем потерявшись от страдания и нетерпения, Жильбер стал биться головой об стену.

Потом он увидел, как барон де Таверне выходит с дофиной. Доктор ушел еще раньше.

"Неужели между бароном и дофиной произойдет объяснение?" – подумал он.

Барон не возвращался. Андре осталась в одиночестве; лежа на софе, она либо читала, пока спазмы и мигрень не заставляли ее отложить книгу, либо предавалась размышлениям с таким безучастным видом, что Жильберу, не сводившему глаз с развевавшейся под ветром занавески, временами казалось, будто девушка в полном отчаянии.

Изнемогшая от боли и волнения, Андре заснула. Жильбер воспользовался передышкой, чтобы выйти во двор и послушать, о чем там судачат.

Поразмыслив обо всем хорошенько, он понял, что ему нельзя терять ни минуты.

Опасность была столь велика, что необходимо было срочно решиться на что-то героическое.

Эта мысль его несколько успокоила.

"Однако на что же я могу решиться? Изменить что-либо в подобных обстоятельствах – значит разоблачить себя. Может, убежать? Да, да, бежать! Я молод, а отчаяние и страх прибавит мне сил. Днем я буду прятаться, по ночам – идти вперед и приду, наконец… Куда? Как мне найти такое место, где меня не настигнет карающая десница королевского правосудия?"

Жильбер знал обычаи деревни. Что подумают в каком-нибудь полудиком и полупустынном уголке (в городах об этом и не задумываются), в каком-нибудь селении или деревушке о чужаке, который в один прекрасный день является туда просить подаяние? Его примут за вора. И потом, Жильбер отлично себя знал: у него заметное лицо, к тому же, отныне оно будет носить на себе неизгладимый отпечаток страшной тайны и привлечет внимание первого же мало-мальски наблюдательного человека. Итак: бежать – опасно, а быть уличенным в преступлении – позорно.

Бегство доказало бы виновность Жильбера; он отверг эту мысль. И, словно не имея больше сил искать выход из создавшегося положения, несчастный юноша подумал о смерти.

Это случилось с ним впервые; перед его мысленным взором возник мрачный призрак, однако юноша не почувствовал страха.

"К мысли о смерти никогда не поздно будет вернуться после того, – думал он, – как все другие возможности окажутся исчерпанными. Кстати, Руссо говорил, что самоубийство – это трусость: гораздо достойнее переносить страдания до конца".

Додумавшись до этого парадокса, Жильбер поднял голову и снова пошел бродить по саду.

Перед ним забрезжила надежда на спасение, как вдруг внезапный приезд Филиппа, о котором мы уже знаем, расстроил все его планы и снова поверг в уныние.

Брат! Она вызвала брата! Значит, все открылось! И семья решила молчать. Да, но Жильбер не переставал представлять себе во всех подробностях будущее расследование, а это было для него не меньшим мучением, как если бы его пытали в Консьержери, в Шатле или в Турнели. Он видел, как его волокут по земле мимо Андре, заставляют встать на колени, вырывают у него признание и забивают насмерть палкой как собаку, или убивают ударом ножа. Такая месть была бы вполне законна, она уже имела сколько угодно прецедентов.

Король Людовик XV всегда в подобных случаях принимал сторону знати.

Кроме того, Филипп был для Жильбера, пожалуй, наиболее опасен среди тех, кого мадемуазель де Таверне могла бы призвать для отмщения. Филипп, единственный член семьи Таверне, способный проявить по отношению к Жильберу человеческие чувства и отнестись к нему почти как к равному, точно так же был способен, не дрогнув, уложить Жильбера на месте, и не только шпагой, но и словом, если бы сказал ему, к примеру, следущее:

– Жильбер! Вы ели наш хлеб, а теперь обесчестили наше имя.

Вот почему Жильбер попытался скрыться при первом же появлении Филиппа и вернулся лишь потому, что сердце ему подсказывало: он не должен себя выдавать. Он собрал все свои силы, стремясь только к одному – выстоять.

Он проследил за Филиппом и видел, как тот поднимался к Андре, а потом разговаривал с доктором Луи. Он все разнюхал, взвесил и понял, в какое отчаяние впал Филипп. Он видел, как зародилась и все возрастала душевная мука молодого офицера; по игре теней на занавеске он угадал, какая ужасная сцена разыгрывается между Андре и ее братом.

"Я погиб", – подумал он.

Потеряв рассудок, он схватил нож с намерением убить Филиппа, как только тот появится на пороге его комнаты, или, если понадобится, покончить с собой.

Однако произошло совсем иное: Филипп помирился с сестрой. Жильбер увидел, как он опустился на колени и стал целовать Андре руки. И снова перед Жильбером забрезжила надежда на спасение. Если Филипп до сих пор не ворвался с проклятиями к нему в комнату, стало быть, Андре не знала имени преступника. А если она, единственный свидетель, единственный обвинитель, ничего не знала, стало быть, и никто ничего не знал. Если же предположить, – о безумец! – что Андре знала, но ничего не сказала, то это было уже больше чем спасение, это было счастье, победа!

Отныне Жильбер решительно отбросил все свои сомнения и страхи. Ничто не могло больше поколебать его самоуверенность с тех пор, как он вновь обрел утраченное душевное равновесие.

"Где следы моего преступления, если мадемуазель де Таверне меня ни в чем не обвиняет? – думал он. – Ах, какой же я был дурак! Ну в чем ей обвинять меня: в последствии преступления или самом преступлении? Итак, она не стала обвинять меня в самом преступлении: на протяжении трех недель она ничем не показала, что ненавидит или избегает меня чаще, чем в былые времена. А раз она не видит во мне причины своих бед, значит, и в происшедшем несчастье меня можно обвинить не более, чем любого другого. Зато я своими глазами видел, как сам король входил в комнату мадемуазель Андре. В случае необходимости я мог бы подтвердить это ее брату, и, несмотря на запирательства его величества, поверят скорее всего мне… Да, однако это была бы весьма опасная затея… Лучше я помолчу: у короля слишком большие возможности, чтобы доказать свою невиновность или попросту растоптать мое свидетельство. Как бы за одно упоминание имени короля во всем этом деле не оказаться приговоренным к пожизненному заключению или виселице!.. Зато в моих руках незнакомец, который заставил мадемуазель Андре выйти к нему в сад!.. Разве он может оправдаться? Каким образом об этом узнают? А если и узнают, то как его найти? Уж он-то не король! Чем я хуже его? Вот я и выгорожу себя, подставив под удар этого господина! Впрочем, никому и в голову не придет подозревать меня. Один Бог мне свидетель… – с горькой усмешкой прибавил он. – Но раз Бог так часто видел мои слезы, мои страдания и не проронил при этом ни слова мне в утешение, неужели он окажется на сей раз настолько несправедлив, что выдаст меня, едва позволив вкусить счастья?.. Да, кроме того, если преступление и было, не я за него в ответе, а Бог. Господин де Вольтер убедительно доказал, что чудес на свете не бывает. Итак, я спасен, я спокоен, моя тайна принадлежит только мне. Будущее – за мной".

После этих размышлений, вернее, после этой сделки с совестью, Жильбер собрал инструменты и пошел с товарищами ужинать. Он повеселел, стал беззаботен, вел себя даже вызывающе. Угрызения совести, страхи остались в прошлом: для человека, для философа такая слабость непозволительна. Однако он плохо знал свою совесть: Жильбер всю ночь не сомкнул глаз.

CXLVI

ДВОЕ СТРАЖДУЩИХ

Жильбер все верно рассчитал, говоря о незнакомце, замеченном им в саду в тот самый вечер, оказавшийся роковым для мадемуазель де Таверне:

– Вряд ли его найдут!

Филипп в самом деле не представлял себе, где живет Джузеппе Бальзамо, граф де Феникс.

Однако он вспомнил имя светской дамы, маркизы де Саверни, в доме которой тридцать первого мая Андре оказали помощь.

Был еще не слишком поздний час, чтобы нельзя было явиться к этой даме, проживавшей по улице Сент-Оноре. Собравшись с мыслями и заставив себя успокоиться, Филипп поднялся к этой даме, и ее горничная сию же минуту дала ему адрес Бальзамо: улица Сен-Клод в Маре.

Филипп без промедления отправился по указанному адресу.

Он не без волнения тронул молоток у ворот подозрительного дома, в котором, как он предполагал, навсегда исчезли покой и честь бедняжки Андре. Однако, призвав на помощь волю, он вскоре подавил в себе возмущение, как и всякое другое чувство, чтобы сберечь силы, которые, как он полагал, могли еще ему понадобиться.

Он твердой рукой взялся за молоток, и ворота, как обычно, сейчас же отворились.

Филипп прошел в ворота и очутился во дворе, держа своего коня под уздцы.

Не успел он сделать и несколько шагов, как Фриц вышел из передней и появился на крыльце, остановив его вопросом:

– Что вам угодно, сударь?

Филипп вздрогнул от неожиданности.

Он сердито взглянул на немца, словно забыв, что перед ним лакей, исполняющий свой долг.

– Я хочу поговорить с хозяином дома, графом де Фениксом, – отвечал Филипп, после чего продел поводья коня в кольцо на стене, поднялся на крыльцо и вошел в переднюю.

– Хозяина нет дома, – сообщил Фриц, пропуская, однако, Филиппа вперед, как и подобало вымуштрованному слуге.

Может показаться странным, но Филипп, приготовившийся ко всему, такого ответа не ждал.

Он помолчал немного, затем спросил:

– Где я могу его найти?

– Не знаю, сударь.

– Вы обязаны это знать!

– Прошу прощения, сударь, но хозяин мне не докладывает, где он бывает.

– Друг мой! Мне непременно нужно поговорить с вашим хозяином нынче же вечером, – сообщил Филипп.

– Сомневаюсь, чтобы это было возможно.

– Это совершенно необходимо: дело не терпит отлагательства.

Фриц поклонился, не проронив ни звука в ответ.

– Так он вышел? – спросил Филипп.

– Да, сударь.

– Он, конечно, вернется?

– Не думаю, сударь.

– A-а, вы так не думаете?

– Нет.

– Отлично! – воскликнул Филипп, распаляясь. – А теперь ступайте к своему хозяину и скажите ему…

– Как я уже имел честь вам доложить, – невозмутимо отвечал Фриц, – хозяина нет дома.

– Я знаю, чего стоят такого рода доклады, друг мой, – заметил Филипп, – я ценю вашу исполнительность, однако на меня это приказание распространяться не может, потому что ваш хозяин не мог предвидеть моего визита: меня привел исключительный случай.

– Приказание распространяется на всех, сударь, – неосторожно обмолвился Фриц.

– Раз было такое приказание, стало быть, граф де Феникс дома, – заметил Филипп.

– Ну и что же? – не сдавался Фриц; его начинала выводить из себя настойчивость посетителя.

– В таком случае, я его подожду.

– Говорят вам, хозяина нет дома, – возразил Фриц. – Несколько дней назад в доме случился пожар, и теперь здесь стало невозможно жить.

– Ты, однако, живешь, – заметил Филипп и тут же пожалел о своих словах.

– Я здесь за сторожа.

Филипп пожал плечами, давая понять, что не верит ни единому его слову.

Фриц начал терять терпение.

– В конце концов, совершенно неважно, дома господин граф или его нет. Ни в его отсутствие, ни в его присутствии, никто никогда не войдет к нему силой. Если вам не угодно придерживаться обычаев этого дома, я буду вынужден…

Фриц замолчал.

– Ну что? – забывшись, вскричал Филипп.

– …вышвырнуть вас вон, – спокойно закончил Фриц.

– Ты меня вышвырнешь? – сверкнув глазами, воскликнул Филипп.

– Я, – отвечал Фриц, все более распаляясь, однако внешне оставаясь совершенно невозмутимым, что вообще присуще людям его национальности.

Он шагнул к молодому человеку. Тот вне себя от отчаяния обнажил шпагу.

Не растерявшись при виде шпаги, не зовя никого на помощь – возможно, он и в самом деле был в доме один, – Фриц выхватил из коллекции оружия со стены подобие копья с острым металлическим наконечником, бросился на Филиппа и приемом скорее борца на палках, нежели фехтовальщика, первым же ударом перебил его шпагу пополам.

Филипп взревел от негодования и рванулся к стене в надежде завладеть новым оружием.

В эту минуту распахнулась потайная дверь и в темном проеме появился граф.

– Что здесь происходит, Фриц? – осведомился он.

– Ничего, сударь, – отвечал слуга, опуская копье и становясь так, чтобы загородить собой хозяина. Тот продолжал стоять на ступеньках потайной лестницы, возвышаясь над лакеем на полкорпуса.

– Господин граф де Феникс! – воскликнул Филипп. – Видимо, это в обычаях вашей страны, чтобы лакеи встречали дворянина с пикой в руках? Или, может быть, это приказание является особенностью вашего благородного дома?

Фриц опустил свое оружие и, повинуясь молчаливому приказанию хозяина, поставил его в угол передней.

– Кто вы, сударь? – спросил граф, силясь рассмотреть Филиппа при свете единственной лампы, освещавшей переднюю.

– Тот, кто желает непременно поговорить с вами.

– Желает?

– Да.

– Вот то самое слово, которое вполне извиняет Фрица, сударь, потому что я не собираюсь ни с кем говорить. А коща я у себя, я ни за кем не признаю права "желать" говорить со мной. Итак, вы сами виноваты, это ваша ошибка. Впрочем, – прибавил со вздохом Бальзамо, – я готов вас извинить, при том, однако, условии, что вы немедленно уйдете и не будете больше нарушать моего покоя.

– Ну что же, вы в самом деле вправе требовать покоя после того, как отняли покой у меня! – воскликнул Филипп.

– Я лишил вас покоя? – переспросил граф.

– Я Филипп де Таверне! – вскричал молодой человек, полагая, что, услышав его имя, граф сразу все поймет и смутится.

– Филипп де Таверне?.. Сударь! Я был хорошо принят в доме вашего отца, – отвечал граф, – добро пожаловать ко мне!

– Как все удачно вышло! – пробормотал Филипп.

– Прошу вас следовать за мной, сударь.

Бальзамо затворил дверь на потайную лестницу, и пошел впереди Филиппа, пригласив его в гостиную, где мы уже были свидетелями некоторых сцен, и, в частности, самой последней – встречи Бальзамо с пятью мастерами.

Гостиная была освещена так ярко, словно ожидались посетители; впрочем, было ясно, что таков был один из обычаев этого роскошного дома.

– Добрый вечер, господин де Таверне! – приветливо поздоровался Бальзамо. Его приглушенный голос заставил Филиппа поднять голову и взглянуть на графа.

Однако при виде Бальзамо Филипп отпрянул.

От графа осталась только тень: глубоко ввалившиеся глаза потускнели, щеки впали, а вокруг рта залегли складки, черты лица заострились, и он стал похож на мертвеца.

Филипп был совершенно ошеломлен. Бальзамо заметил его изумление, и на бесцветных губах его появилась печальная улыбка, а в глазах мелькнула смертная тоска.

– Я приношу вам свои извинения за поведение моего лакея, однако, по правде говоря, он выполнял приказание. Позвольте вам заметить, что вы были не правы, пытаясь проникнуть ко мне силой.

– Вы знаете, что бывают чрезвычайные обстоятельства, а я оказался именно в таком положении.

Бальзамо не отвечал.

– Я хотел вас видеть, – продолжал Филипп, – я желал с вами поговорить. Чтобы добраться до вас, я готов был рискнуть жизнью.

Бальзамо по-прежнему молчал, словно ожидая, когда молодой человек выразится яснее; у него не было ни сил, ни любопытства расспрашивать его о чем бы то ни было.

– Вы у меня в руках, – продолжал Филипп, – наконец-то вы у меня в руках, и мы можем объясниться. Однако соблаговолите прежде отпустить вашего человека.

Филипп указал пальцем на Фрица, а тот как раз в эту минуту приподнял портьеру, словно ждал от хозяина распоряжений относительно незваного гостя.

Бальзамо неотрывно смотрел на Филиппа, словно желая угадать его намерения. Но как только рядом с Филиппом оказался человек, равный ему по званию и происхождению, молодой человек взял себя в руки и успокоился: теперь выражение его лица было непроницаемо.

Бальзамо кивком головы или, вернее, одним движением бровей отпустил Фрица, и оба они сели один против другого: Филипп – спиной к камину, Бальзамо – опершись локтем на круглый столик.

– Говорите, пожалуйста, быстро и ясно, – попросил Бальзамо, – я слушаю вас только из любезности и, должен вас предупредить, могу скоро устать.

– Я буду говорить так, как сочту нужным, – возразил Филипп, – и, рискуя доставить вам неудовольствие, начну с того, что задам вам несколько вопросов.

При этих словах Бальзамо грозно сдвинул брови; глаза его метали молнии.

Слова эти натолкнули его на такие воспоминания, что Филипп содрогнулся бы, знай он, какую сердечную рану этого человека он разбередил неосторожным словом.

Однако после минутного молчания Бальзамо взял себя в руки и предложил:

– Спрашивайте!

– Сударь! В свое время вы мне так и не растолковали как следует, чем вы были заняты в ночь на тридцать первое мая, с того момента, как вытащили мою сестру из груды раненых и мертвых тел на площади Людовика Пятнадцатого, – начал Филипп.

– Что вы хотите сказать? – спросил Бальзамо.

– А то, что ваше поведение в ту ночь показалось мне тогда, да и теперь тоже, более чем подозрительным.

– Подозрительным?

– Да, и, по всей видимости, такое поведение не может расцениваться как достойное благородного человека.

– Я вас не понимаю, сударь, – перебил его Бальзамо, – вы, должно быть, заметили, как я устал, ослабел, и эта слабость причиняет мне естественное беспокойство.

– Граф! – вскричал Филипп, раздражаясь из-за того, что Бальзамо говорил с ним по-прежнему высокомерно и в то же время невозмутимо.

– Сударь! – не меняя тона продолжал Бальзамо. – С тех пор как я имел честь с вами познакомиться, на мою долю выпало огромное несчастье; часть моего дома сгорела, и многое дорогое моему сердцу – очень дорогое, понимаете? – оказалось потерянным для меня навсегда. Из-за этого несчастного случая у меня помутился разум. Итак, я прошу вас выражаться яснее, в противном случае я вынужден буду немедленно вас оставить.

– Ну уж нет, напрасно вы полагаете, что вам удастся так легко от меня отделаться! Я готов уважать ваши чувства, если и вы с пониманием отнесетесь к моим страданиям. У меня, сударь, тоже большое несчастье, гораздо большее, чем ваше, смею вас уверить.

На губах Бальзамо появилась уже знакомая Филиппу полная отчаяния усмешка.

– Моя семья обесчещена! – продолжал Филипп.

– Чем же я могу вам помочь в этом несчастье? – поинтересовался Бальзамо.

– Чем вы можете помочь? – сверкнув глазами, вскричал Филипп.

– Нуда…

– Вы можете вернуть мне то, что я потерял.

– Вот как? Вы, верно, сошли с ума? – воскликнул Бальзамо и потянулся к колокольчику.

Однако его движение было столь вяло и равнодушно, что Филипп успел перехватить его руку.

– Я сошел с ума? – отрывисто бросил Филипп. – Вы что же, не понимаете, что речь идет о моей сестре, которая в бессознательном состоянии оказалась в ваших руках тридцать первого мая? Вы отвезли ее в дом, по вашему мнению приличный, а по-моему – непристойный! Словом, за поруганную честь моей сестры я вызываю вас на дуэль!

Бальзамо пожал плечами.

– Господи! Зачем же было идти окольным путем, чтобы прийти к такому простому результату? – пробормотал Бальзамо.

– Презренный! – вскричал Филипп.

– Зачем так кричать, сударь! – произнес Бальзамо с прежним нетерпеливым и печальным выражением. – Вы меня оглушили! Уж не хотите ли вы сказать, что явились ко мне обвинять в том, что я оскорбил вашу сестру?

– Да, подлый трус!

– Опять вы кричите и незаслуженно меня оскорбляете, сударь! Кто сказал вам, что я оскорбил вашу сестру?

Филипп был в нерешительности. То, как Бальзамо произнес эти слова, повергло его в замешательство. Либо это был верх нахальства, либо совесть говорившего была чиста.

– Кто сказал? – переспросил молодой человек.

– Да. Кто вам это сказал?

– Моя сестра.

– В таком случае, ваша сестра…

– Что вы хотите сказать? – с угрозой в голосе перебил Филипп.

– Я хочу сказать, сударь, что у меня складывается о вас и о вашей сестре нелестное впечатление. Это самый грязный шантаж, какой только существует на свете: известного сорта женщины поступают так с обесчестившим их мужчиной. Итак, вы пришли мне угрожать, подобно оскорбленному брату из итальянских комедий, в надежде вынудить меня со шпагой в руках либо жениться на вашей сестре – а это свидетельствует о том, что она очень нуждается в браке, – либо дать вам денег, поскольку вы знаете: я умею делать золото. Так вот, сударь, вы ошиблись дважды: вы не получите денег, а ваша сестра останется без мужа.

– В таком случае, я пущу вам кровь, – вскричал Филипп, – если, конечно, в ваших жилах течет кровь!

– И этого не будет, сударь.

– Почему же?

– Я дорожу своей кровью, а если бы я захотел ею пожертвовать, то уж, во всяком случае, по более серьезному поводу, чем тот, который вы мне навязываете. Одним словом, сударь, я вам буду очень обязан, если вы спокойно вернетесь к себе. Если же вам вздумается поднимать шум, из-за которого у меня болит голова, я кликну Фрица. Он придет и по моему знаку переломит вас пополам, как тростинку. Уходите.

На сей раз Бальзамо успел позвонить. Филипп попытался ему помешать. Бальзамо раскрыл ящик черного дерева, стоявший на круглом столике, достал оттуда двуствольный пистолет и взвел курок.

– Ну что же, лучше так! – вскричал Филипп. – Убейте меня!

– Зачем мне вас убивать?

– А зачем вы меня обесчестили?

Молодой человек проговорил это так искренне, что Бальзамо взглянул на него мягче и спросил:

– Неужели вы говорите это от чистого сердца?

– И вы сомневаетесь? Вы не верите слову дворянина?

– Ну, тогда мне остается предположить, – продолжал Бальзамо, – что мадемуазель де Таверне в одиночку задумала это недостойное дело и подтолкнула к этому вас… И потому я готов удовлетворить ваше любопытство. Даю вам слово чести, что мое поведение по отношению к вашей сестре в ту трагическую ночь тридцать первого мая было безупречным. Ни суд чести, ни людской суд, ни божественное правосудие не могли бы обнаружить в моем поведении ничего предосудительного. Вы мне верите?

– Сударь!.. – в изумлении пролепетал молодой человек.

– Вы знаете, что я не страшусь дуэли, это видно по моим глазам, ведь правда? Ну, а что касается моей слабости, на этот счет не стоит ошибаться: эта слабость – чисто внешняя. Я бледен, это верно; однако в моих руках еще есть сила. Хотите в этом убедиться? Пожалуйста…

Бальзамо одной рукой приподнял без всяких усилий огромную бронзовую вазу, стоявшую на подставке работы Буля.

– Ну что же, сударь, я готов поверить тому, что вы рассказали о событиях тридцать первого мая. Однако вы прибегаете к уловке, пытаясь ввести меня в заблуждение тем, что ручаетесь только за тот день. Позже ведь вы тоже встречались с моей сестрой.

Бальзамо запнулся.

– Это правда, – признал он наконец, – я виделся с ней.

Едва прояснившись, его лицо вновь омрачилось.

– Вот видите! – вскричал Филипп.

– Что особенного в том, что я виделся с вашей сестрой? Что это доказывает?

– А то, что вы необъяснимым образом заставили ее заснуть, как это трижды случалось с ней при вашем приближении; вы воспользовались ее бесчувственным состоянием и совершили преступление.

– Я вас спрашиваю еще раз: кто вам это сказал? – вскричал Бальзамо.

– Сестра!

– Как она может это знать, если она спала?

– A-а, так вы признаете, что она спала?

– Скажу больше: я готов признать, что сам ее усыпил.

– Усыпили?

– Да.

– С какой же целью вы сделали это, если не для того, чтобы обесчестить ее?

– С какой целью?.. Увы!.. – проговорил Бальзамо, роняя голову на грудь.

– Говорите же, говорите!

– Я хотел узнать с ее помощью одну тайну, которая была мне дороже жизни.

– Все это ваши хитрости, уловки!

– А что, именно в тот вечер ваша сестра… – спросил Бальзамо, словно отвечая своим мыслям и не обращая внимания на оскорбительные вопросы Филиппа.

– …была обесчещена? Да, граф.

– Обесчещена?

– Моя сестра ждет ребенка.

Бальзамо вскрикнул.

– Верно, верно, верно! – подтвердил он. – Теперь я припоминаю, что ускакал тогда, забыв ее разбудить.

– Вы признаётесь! Признаётесь! – вскричал Филипп.

– Да. А какой-то мерзавец в ту ночь – ужасную для всех нас! – воспользовался, должно быть, ее сном.

– Вам угодно посмеяться надо мной?

– Нет, я пытаюсь убедить вас в своей невиновности.

– Это будет непросто.

– Где сейчас ваша сестра?

– Там же, где вы ее тогда нашли.

– В Трианоне?

– Да.

– Я еду в Трианон вместе с вами, сударь.

Филипп замер от удивления.

– Я совершил оплошность, – продолжал Бальзамо, – но я не причастен к совершенному преступлению; я оставил бедную девочку погруженной в магнетический сон. Так вот, во искупление моей ошибки, вполне простительной, я помогу вам узнать имя виновного.

– Кто? Кто он?

– Этого я пока и сам не знаю, – отвечал Бальзамо.

– Кто же тогда знает?

– Ваша сестра.

– Но она отказалась назвать его мне.

– Вполне возможно. А мне скажет!

– Моя сестра?

– Если бы ваша сестра назвала имя преступника, вы бы ей поверили?

– Да, потому что моя сестра – ангел чистоты.

Бальзамо позвонил.

– Фриц! Карету! – приказал он явившемуся на звонок немцу.

Филипп метался как безумный взад и вперед по гостиной.

– Имя виновного!.. – бормотал он. – Вы обещаете, что я узнаю имя виновного?

– Сударь! Ваша шпага сломалась во время столкновения с Фрицем, – заметил Бальзамо. – Позвольте мне предложить вам взамен другую.

Он взял с кресла великолепную шпагу с золоченым эфесом и прикрепил ее к поясу Филиппа.

– А как же вы? – спросил молодой человек.

– Мне оружие не понадобится, – отвечал Бальзамо. – Моя защита – в Трианоне, а защитником будете вы, как только ваша сестра заговорит.

Спустя четверть часа они сели в карету, запряженную парой отличных лошадей, Фриц пустил их в галоп, и они поскакали по версальской дороге.

CXLVII

ПО ПУТИ В ТРИАНОН

Все эти поездки и объяснения заняли значительное время. Вот почему было уже около двух часов ночи, когда Бальзамо и Филипп покинули особняк на улице Сен-Клод.

До Версаля они ехали час с четвертью, еще десять минут ушло на то, чтобы добраться от Версаля до Трианона; таким образом, лишь в половине четвертого они оказались у цели.

Когда их путешествие подходило к концу, над полными утренней свежести лесами и холмами Севра уже занималась заря. Казалось, чья-то невидимая рука поднимала прямо у них на глазах тонкую вуаль. В Вильд-Авре и чуть дальше, в Бюке, пруды словно вспыхивали один за другим: в них, как в огромных зеркалах, отражался начинавший алеть небосвод.

Наконец вдалеке показались колоннады и крыши Версаля, горевшие в лучах еще невидимого солнца.

Время от времени то одно, то другое оконное стекло, отражавшее первые лучи, вспыхивало и словно насквозь пронизывало своим светом утреннюю сиреневую дымку.

Когда карета оказалась в конце аллеи, ведущей из Версаля в Трианон, Филипп приказал остановиться и обратился к своему спутнику, за всю дорогу не проронившему ни слова:

– Граф! Боюсь, что нам придется некоторое время подождать. Ворота Трианона открываются около пяти часов утра; если мы нарушим обычай и постучимся раньше этого времени, наше поведение может вызвать подозрение у смотрителей и гвардейцев.

Бальзамо ничего не отвечал – он лишь кивнул головой в знак согласия.

– Кроме того, – продолжал Филипп, – я успею за это время изложить вам некоторые соображения, появившиеся у меня дорогой.

Бальзамо поднял на Филиппа полный тоски и безразличия взгляд.

– Как вам будет угодно, сударь, – отвечал он. – Говорите, я вас слушаю.

– Вы сказали, – продолжал Филипп, – что в ту ночь, тридцать первого мая, вы доставили мою сестру к маркизе де Саверни?

– Вы имели случай сами в этом убедиться, – заметил Бальзамо, – ведь вы тогда же нанесли этой даме визит, чтобы поблагодарить ее за оказанное вашей сестре гостеприимство.