Текст книги "Джузеппе Бальзамо (Части 4, 5)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

– Разумеется! – отвечал г-н де Сартин. – Но, насколько я понимаю, вы намереваетесь раскрыть мне глаза на заговор, вдохновителем и виновником которого мог бы оказаться сам король.

– Вы верно меня поняли, – согласился Бальзамо.

– Это смелый шаг, и мне, признаться, было бы чрезвычайно любопытно узнать, как его величество отнесется к вашему обвинению. Боюсь, как бы результат не стал таким, как я себе представлял, перебирая бумаги в шкатулке как раз перед вашим приходом. Будьте осторожны! Бастилия по вас плачет!

– Ну вот вы и перестали меня понимать.

– То есть почему же?

– Господи! До чего же вы дурного обо мне мнения и как вы ко мне несправедливы, если принимаете меня за глупца! Неужели вы воображаете, что я, посол, то есть очень любопытный человек, стал бы нападать на короля? На это был бы способен только круглый дурак. Дайте же мне договорить до конца.

Господин де Сартин кивнул.

– Люди, раскрывшие этот заговор против французского народа (прошу прощения за то, что отнимаю у вас драгоценные минуты, но вы скоро убедитесь, что это время потеряно не напрасно), – те, кто раскрыли заговор против французского народа, – это экономисты, очень старательные, щепетильные, трудолюбиво и тщательно, прямо через увеличительное стекло изучавшие эту махинацию, и они заметили, что не один король замешан в этом деле. Они отлично знают, что король ведет журнал, где скрупулезно записывает цены на зерно на рынках; они знают, что его величество потирает от удовольствия руки, когда повышение цен приносит ему восемь-десять тысяч экю дохода, но они знают и то, что рядом с его величеством находится человек, чье положение облегчает продажу зерна; благодаря его служебным обязанностям – как вы понимаете, этот человек находится на государственной службе, – он следит за торговыми сделками, за доставкой зерна, за его упаковкой, он же является и посредником короля – словом, экономисты, эти люди с увеличительным стеклом, как я их называю, не нападают на короля, ведь они далеко не глупые люди; они обвиняют того самого человека, дорогой мой, что занимает высокое служебное положение, то есть агента, обделывающего делишки самого короля.

Господин де Сартин тщетно пытался удержать свой парик в равновесии.

– Итак, я приближаюсь к развязке, – продолжал Бальзамо. – Точно так же, как вы, имея в своем распоряжении целый штат полицейских, узнали, что я граф де Феникс, я не хуже вас знаю, что вы господин де Сартин.

– Ну и что же? – в смущении пролепетал начальник полиции. – Да, я господин де Сартин. Нашли чем удивить!

– Пора бы вам понять, что господин де Сартин и есть тот самый господин, который ведет учет в регистре, занимается покупкой, упаковкой; именно он втайне от короля, а может быть, и с его ведома, спекулирует на желудках двадцати семи миллионов французов, вопреки своей прямой обязанности досыта их накормить. Вообразите, какой поднимется крик, если эти махинации станут достоянием гласности! Народ вас не любит, а король жесток: как только голодные потребуют вашу голову, его величество – дабы отвести от себя всякое подозрение в соучастии, если и впрямь имело место это соучастие, или для того, чтобы свершилось правосудие, – его величество не преминет приговорить вас к такой же виселице, на которой болтался Ангерран де Мариньи, помните?

– Смутно, – сильно побледнев, пробормотал г-н де Сартин. – Должен заметить, что разговаривать о виселице с человеком моего положения – это, по меньшей мере, дурной тон.

– Я говорю с вами об этом потому, дорогой мой, – возразил Бальзамо, – что у меня перед глазами так и стоит бедный Ангерран. Могу поклясться, что то был безупречный нормандский рыцарь, носивший звучное имя, потомок аристократического рода. Он был камергером Франции, капитаном Лувра, интендантом финансов и построек; он носил имя графа де Лонгвиля, а это графство было, пожалуй, побольше, чем находящееся в вашем владении графство Альби. Так вот, милостивый государь, я видел, как его вешали в Монфоконе, где он сам приказал соорудить виселицу. Помилуй Бог! Я не раз повторял ему: "Ангерран, мой дорогой Ангерран, берегитесь! Вы так самовластно распоряжаетесь финансами, что Карл Валуа этого вам не простит". Он не послушал меня, сударь, и кончил плохо. Увы! Если бы вы знали, сколько я перевидел префектов полиции, начиная с Понтия Пилата, осудившего Иисуса Христа, и кончая господином Бертеном де Бель-Иль, графом де Бурдей, сеньором де Брантомом, вашим предшественником, приказавшим поставить в городе фонари и запретившим купы деревьев.

Господин де Сартин встал, тщетно пытаясь скрыть охватившее его волнение.

– Ну что же, можете выдвинуть против меня обвинение, если вам так угодно. Однако чего стоит свидетельство человека, что сам висит на волоске?

– Будьте осторожны, сударь! – предостерег его Бальзамо. – Чаще всего хозяином положения оказывается тот, чье положение на первый взгляд весьма шатко. Стоит мне во всех подробностях описать историю со скупленным зерном моему корреспонденту, то есть Фридриху (как вы знаете, он философ), и Фридрих немедленно напишет о ней, сопроводив своим комментарием, господину Аруэ де Вольтеру. Надеюсь, о нем вам известно хотя бы понаслышке. Он сделает из этого забавную сказочку в стиле "Человека с сорока экю". Тогда господин д’Аламбер, непревзойденный математик, подсчитает, что скрытым вами зерном можно было бы кормить сто миллионов на протяжении трех-четырех лет. А Гельвеций установит, что если стоимость зерна выразить в экю достоинством в шесть ливров и сложить эти монеты столбиком, то столбик достал бы до Луны, или, если эту сумму перевести в банковские билеты и уложить их в один ряд, можно было бы добраться до Санкт-Петербурга. Эти расчеты вдохновят господина де Лагарпа на скверную драму; Дидро – на беседу в духе "Отца семейства"; Жан Жака Руссо из Женевы – на толкование этой встречи с комментариями, и он больно укусит, стоит ему только взяться за дело; господин Карон де Бомарше напишет воспоминания, а уж ему не приведи Господь наступить на ногу; господин Гримм черкнет письмецо; господин Гольбах сочинит тяжеловесный каламбур; господин де Мармонтель, который погубит вас неловкой защитой, – сочувственную нравоучительную басню. А когда обо всем этом заговорят в кафе "Режанс", в Пале-Рояле, у Одино, у королевских танцовщиков, находящихся, как вы знаете, на содержании господина Николе? Ах, господин граф д’Альби, думаю, что вас, начальника полиции, ждет еще более печальный конец, нежели бедного Ангеррана де Мариньи, о котором вы даже слышать ничего не хотите! Ведь он считал себя невиновным и, уже поднявшись на эшафот, так искренне мне об этом говорил, что я не мог ему не поверить.

При этих словах, забыв всякое приличие, г-н де Сартин сорвал с головы парик и вытер пот со лба.

– Хорошо, пусть так, меня это не остановит, – пролепетал он. – Вы вольны сделать со мной все, что вам вздумается. У вас свои доказательства, у меня – свои. Вы останетесь при своей тайне, а у меня останется эта шкатулка.

– Вот в этом вы глубоко заблуждаетесь, и я, признаться, удивлен тем, что столь умный человек может быть до такой степени наивен. Эта шкатулка…

– Так что шкатулка?

– Она у вас не останется.

– Да, это правда! – насмешливо проговорил г-н де Сартин. – Я и забыл, что граф де Феникс – дворянин с большой дороги, который с пистолетом в руках грабит порядочных людей. Я совсем забыл про ваш пистолет, потому что вы спрятали его в карман. Прошу прощения, господин посол.

– Да причем здесь пистолет, господин де Сартин? Не думаете же вы в самом деле, что я стану отнимать у вас эту шкатулку? Ведь не успею я очутиться на улице, как вы позвоните в колокольчик и закричите "Караул! Грабят!" Нет! Когда я говорю, что эта шкатулка у вас не останется, я имею в виду, что вы вернете мне ее добровольно.

– Я? – вскричал г-н де Сартин и с такой силой ударил кулаком по вещице, о которой шел спор, что едва не разбил ее.

– Да, вы.

– Смейтесь, милостивый государь, смейтесь! Но имейте в виду, что вы получите эту шкатулку только перейдя через мой труп. Да что там мой труп!.. Я сто раз рисковал жизнью и готов отдать всего себя до последней капли крови на службе у его величества. Убейте меня – это в вашей власти. Но на выстрел сбегутся те, кто отомстит вам за меня, а я найду в себе силы перед смертью уличить вас во всех ваших преступлениях. Чтобы я отдал вам эту шкатулку? – с горькой улыбкой прибавил г-н де Сартин. – Да если бы даже у меня ее потребовал сатана, я не отдал бы ее ни за что на свете!

– Да я не собираюсь призвать на помощь потусторонние силы! С меня довольно будет вмешательства одного лица, которое в эту минуту уже стучится в ваши ворота.

Действительно, в это время раздались три громких удара.

– А карета, принадлежащая этому лицу, – продолжал Бальзамо, – въезжает к вам во двор. Прислушайтесь!

– Один из ваших друзей, насколько я понимаю, оказывает мне честь своим посещением?

– Совершенно верно, это мой друг.

– И я отдам ему эту шкатулку?

– Да, дорогой господин де Сартин, отдадите.

Начальник полиции успел только презрительно пожать плечами, как вдруг распахнулась дверь и запыхавшийся лакей доложил о графине Дюбарри, требовавшей немедленной аудиенции.

Господин де Сартин вздрогнул и в изумлении взглянул на Бальзамо; тот сдерживался изо всех сил, чтобы не рассмеяться почтенному сановнику в лицо.

В то же мгновение вслед за лакеем появилась дама, не имевшая привычки ждать разрешения войти; как всегда благоухая, она стремительно вошла в кабинет, задев двери шуршащими пышными юбками. Это была очаровательная графиня.

– Это вы, графиня? Вы? – пролепетал г-н де Сартин, схватив раскрытую шкатулку и судорожно прижав ее к груди.

– Здравствуйте, Сартин! – весело проговорила графиня и обернулась к Бальзамо:

– Здравствуйте, дорогой граф! – прибавила она.

Затем протянула Бальзамо белоснежную руку; тот склонился и прильнул к ней губами в том месте, которого касались обыкновенно губы короля.

Воспользовавшись этой минутой, Бальзамо шепнул графине несколько слов, которые не мог разобрать г-н де Сартин.

– А вот и моя шкатулка! – воскликнула графиня.

– Ваша шкатулка? – пролепетал г-н де Сартин.

– Да, моя шкатулка. Вы ее раскрыли? Ну, я вижу, вы не очень-то церемонитесь!..

– Сударыня…

– Как хорошо, что эта мысль пришла мне в голову!.. У меня похитили шкатулку, тогда я подумала: "Отправлюсь-ка я к Сартину, он непременно ее найдет". А вы меня опередили, благодарю вас.

– И, как видите, господин де Сартин успел даже ее раскрыть, – прибавил Бальзамо.

– Да, в самом деле!.. Кто бы мог подумать? Это отвратительно, Сартин.

– Графиня! Несмотря на все мое к вам уважение, – возразил начальник полиции, – я боюсь, что вас ввели в заблуждение.

– В заблуждение? – возмутился Бальзамо. – Уж не ко мне ли относятся эти слова, сударь?

– Я знаю то, что знаю, – ответил г-н де Сартин.

– А я не знаю ничего, – зашептала г-жа Дюбарри, обращаясь к Бальзамо. – Что здесь происходит, дорогой граф? Вы потребовали от меня исполнить обещание – я посулила вам исполнение любого вашего желания… А я умею держать данное слово по-мужски: я здесь! Так что же вам от меня угодно?

– Графиня, – громко ответил Бальзамо, – вы несколько дней назад отдали мне на хранение эту шкатулку вместе с ее содержимым.

– Разумеется! – проговорила г-жа Дюбарри, многозначительно взглянув в глаза графу.

– Разумеется? – вскричал г-н де Сартин. – Вы сказали "разумеется", сударыня?

– Да, и графиня произнесла это во весь голос, дабы вы услышали.

– Но в этой шкатулке находится, возможно, с десяток заговоров!

– Ах, господин де Сартин, вы прекрасно понимаете, что это слово неуместно. Ну и не надо его повторять! Графиня просит вас вернуть ей шкатулку – верните, и делу конец!

– Вы просите отдать ее вам, графиня? – дрожа от гнева, спросил г-н де Сартин.

– Да, дорогой мой сановник.

– Знайте, по крайней мере, что…

Бальзамо взглянул на графиню.

– Я ничего не желаю знать, – перебила начальника полиции графиня Дюбарри. – Верните мне шкатулку. Надеюсь, вам понятно, что я не стала бы приезжать из-за пустяков.

– Именем Господа Бога, во имя интересов его величества, графиня…

Бальзамо нетерпеливо повел плечами.

– Шкатулку, сударь! – продолжала требовать графиня. – Шкатулку! Да или нет? Хорошенько подумайте, прежде чем сказать "нет".

– Как вам будет угодно, графиня, – смиренно отвечал г-н де Сартин.

Он протянул графине шкатулку, куда Бальзамо успел сунуть все рассыпавшиеся по столу бумаги.

Графиня Дюбарри обернулась к нему с кокетливой улыбкой.

– Граф! – проговорила она. – Будьте любезны отнести эту шкатулку ко мне в карету и дайте мне руку: я боюсь одна идти через приемную – там такие отвратительные физиономии!.. Благодарю вас, Сартин.

Бальзамо направился было к выходу вместе со своей покровительницей, как вдруг увидел, что г-н де Сартин потянулся к колокольчику.

– Госпожа графиня, – обратился Бальзамо к Дюбарри, останавливая своего врага взглядом, – будьте добры сказать господину де Сартину, который не может мне простить того, что я потребовал у него вашу шкатулку; будьте добры предупредить его, что вы пришли бы в отчаяние, если бы со мной случилось какое-нибудь несчастье по вине господина начальника полиции и что вы были бы им недовольны.

Графиня улыбнулась Бальзамо.

– Дорогой Сартин! Вы слышали, что говорит граф? Это все чистая правда. Граф – мой лучший друг, и я никогда вам не прощу, если вы доставите ему какую-нибудь неприятность. Прощайте, Сартин.

Подав руку Бальзамо, уносившему с собой шкатулку, графиня Дюбарри покинула кабинет начальника полиции.

Подавив вспышку гнева, которую так надеялся увидеть Бальзамо, г-н де Сартин смотрел, как они уходят вдвоем.

– Иди, иди! – прошептал побежденный начальник полиции. – Иди, у тебя в руках шкатулка, а у меня – твоя жена!

Давая волю своим чувствам, он изо всех сил стал звонить в колокольчик.

CXXVI

ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ДЕ САРТИН НАЧИНАЕТ ВЕРИТЬ, ЧТО БАЛЬЗАМО – КОЛДУН

На нетерпеливый звонок г-на де Сартина поспешил явиться секретарь.

– Ну что эта дама?

– Какая дама, монсеньер?

– Да та, что упала здесь без чувств и которую я поручил вам.

– Она в добром здравии, монсеньер.

– Отлично! Приведите ее сюда.

– Где я могу ее найти?

– Как где? Да в соседней комнате!..

– Ее там больше нет, монсеньер.

– Нет? Где же она?

– Не имею чести знать.

– Она ушла?

– Да.

– Одна?

– Да.

– Но она же едва держалась на ногах!

– Точно так, монсеньер, она несколько минут оставалась без чувств. Но пять минут спустя после того, как граф де Феникс вошел к вам в кабинет, она пришла в себя после этого странного обморока, из которого ее не могли вывести ни спирт, ни соль. Она раскрыла глаза, поднялась и облегченно вздохнула.

– Что было дальше?

– Потом она направилась к двери. Так как вы, монсеньер, не приказывали ее задержать, она и ушла.

– Ушла? – вскричал г-н де Сартин. – Ах ты болван! Да вы все у меня сдохнете в Бисетре! Немедленно пришли моего лучшего агента! Живо, живо!

Секретарь бросился выполнять приказание.

– Видно, этот подлец – колдун! – пробормотал незадачливый Сартин. – Я начальник полиции его величества, а он начальник полиции самого сатаны.

Читатель, по-видимому, уже догадался о том, чего г-н де Сартин никак не мог взять в толк. Сейчас же после сцены с пистолетом, пока начальник полиции приходил в себя, Бальзамо, воспользовавшись передышкой, поочередно поворачивался в каждую из сторон света, будучи уверенным, что Лоренца непременно находится в одном из этих направлений, и приказал молодой женщине встать, выйти из комнаты и той же дорогой возвратиться в особняк на улице Сен-Клод.

Как только эта воля нашла выражение в его мыслях, между Бальзамо и молодой женщиной установилась магнетическая связь. Повинуясь полученному ею мысленному приказанию, Лоренца встала и вышла раньше, чем кто бы то ни было успел ей помешать.

Вечером г-н де Сартин слег в постель и приказал пустить себе кровь; потрясение оказалось для него слишком сильным и не могло пройти без последствий. Лекарь объявил, что еще четверть часа – и он скончался бы от апоплексического удара.

А Бальзамо проводил графиню до кареты и хотел было откланяться; однако она была не из тех женщин, которых можно было оставить так просто, ничего не объяснив; ей не терпелось хотя бы в нескольких словах услышать о том, что сейчас произошло на ее глазах.

Она пригласила графа подняться вслед за ней в карету. Граф повиновался, и слуга взял Джерида под уздцы.

– Как видите, граф, я верна своему слову, – сказала Дюбарри, – если я кого-нибудь называю своим другом, то говорю это от чистого сердца, а не только устами. Я собиралась отправиться в Люсьенн – туда завтра утром обещал приехать король. Но я получила ваше письмо и ради вас все бросила. Многих привели бы в ужас все эти слова о заговорах и заговорщиках, которые господин де Сартин бросал нам в лицо. Но, прежде чем что-либо предпринять, я смотрела на вас и поступала так, как вы этого хотели.

– Дорогая графиня! – отвечал Бальзамо. – Вы с лихвой заплатили мне за ту пустячную услугу, которую я имел честь оказать вам. Но я надеюсь, что могу вам пригодиться в дальнейшем. У вас еще будет случай убедиться в том, что я умею быть признательным. Только прошу вас не считать меня преступником и заговорщиком, как говорит господин де Сартин. Он получил из рук предателя эту шкатулку; в ней я храню свои маленькие химические секреты, те самые секреты, ваше сиятельство, которыми мне хотелось с вами поделиться, чтобы вы сохранили вашу бессмертную, необыкновенную красоту, вашу ослепительную молодость. Ну, а дорогой господин де Сартин, завидев цифры в моих формулах, призвал на помощь целую канцелярию, и служаки, не желая ударить в грязь лицом, по-своему истолковали мои цифры. Мне кажется, я как-то говорил вам, графиня, что людям моей профессии еще грозят такие же наказания, как в средние века. Только такой смелый и незакоснелый ум, как ваш, может относиться к моим занятиям с благосклонностью. Словом, вы, графиня, вызволили меня из весьма затруднительного положения. Я приношу благодарность за это, и у вас будет возможность убедиться в моей признательности.

– Я хотела бы знать, что с вами было бы, если бы я не пришла вам на помощь.

– Чтобы досадить королю Фридриху, которого ненавидит его величество, меня засадили бы в Венсен или в Бастилию. Разумеется, я бы скоро вышел оттуда, потому что умею одним дуновением разрушить каменную стену. Но при этом я потерял бы шкатулку, а в ней хранятся, как я уже имел честь сообщить вашему сиятельству, прелюбопытные, бесценные формулы, которые мне по счастливой случайности удалось вырвать из вечного мрака неизвестности.

– Ах, граф, вы совершенно меня убедили и обворожили! Так вы обещаете мне зелье, от которого я помолодею?

– Да.

– Когда же я его получу?

– Нам с вами торопиться некуда. Обратитесь ко мне лет через двадцать, милая графиня. Вы же не хотите, я полагаю, стать сейчас ребенком?

– Вы очаровательный человек. Позвольте задать вам еще один вопрос, и я вас отпущу – мне кажется, вы очень торопитесь.

– Слушаю вас, графиня.

– Вы мне сказали, что вас кто-то предал. Это мужчина или женщина?

– Женщина.

– Ага, граф, любовная история!

– Увы, да, графиня, да в придачу еще и ревность, доходящая временами до бешенства и приводящая к последствиям, свидетельницей которых вы только что были. Эта женщина не осмелилась нанести мне удар ножом: она знает, что меня нельзя убить. И вот она решила сгноить меня в тюрьме или разорить.

– Как можно вас разорить?

– На это она, во всяком случае, надеялась.

– Граф, я сейчас прикажу остановить карету, – рассмеялась графиня. – Вы, значит, обязаны своим бессмертием ртути, что течет в ваших жилах? Именно поэтому вас предают, вместо того чтобы убить? Вы хотите выйти здесь или вам угодно, чтобы я подвезла вас к дому?

– Нет, графиня, это было бы чересчур любезно с вашей стороны, не стоит из-за меня беспокоиться. У меня есть Джерид.

– A-а, тот самый чудесный конь, что, как говорят, на скаку обгоняет ветер?

– Я вижу, он вам нравится, графиня.

– В самом деле, великолепный скакун!

– Позвольте предложить вам его в подарок, при условии, что только вы будете на нем ездить.

– Нет, нет, благодарю, я не езжу верхом, а если иногда приходится, то в силу крайней необходимости. Я ценю ваше намерение и буду считать, что получила подарок. Прощайте, граф! Не забудьте, что через десять лет я приду к вам за эликсиром молодости.

– Я сказал: через двадцать.

– Граф! Вам, вероятно, знакома поговорка: "Лучше синицу в руки…" Лучше, если вы сможете дать мне его лет через пять… Никогда не знаешь, что тебя ждет.

– Как вам будет угодно, графиня. Вы же знаете, что я весь к вашим услугам.

– И последнее, граф…

– Слушаю вас, графиня.

– Я вам действительно очень доверяю, раз обращаюсь с этой просьбой.

Бальзамо, ступивший было на землю, превозмог свое нетерпение и опять сел рядом с графиней.

– Теперь на каждом углу говорят, что король увлекся этой маленькой Таверне, – продолжала графиня Дюбарри.

– Неужели это возможно, сударыня? – удивился Бальзамо.

– И, как некоторые утверждают, увлекся довольно серьезно. Я хочу, чтобы вы мне сказали. Если это правда, граф, не надо меня щадить. Будьте мне другом, граф, заклинаю вас, скажите правду!

– Я готов сделать для вас больше, графиня, – отвечал Бальзамо. – Я вам отвечаю, что никогда мадемуазель Андре не будет любовницей короля.

– Почему, граф? – вскричала г-жа Дюбарри.

– Потому что я этого не хочу, – ответил Бальзамо.

– О! – недоверчиво обронила г-жа Дюбарри.

– У вас есть в этом сомнения?

– Разве мне нельзя в чем-нибудь усомниться?

– Никогда не подвергайте сомнению научные данные, графиня. Вы мне поверили, когда я сказал вам "да". Поверьте мне, когда я говорю "нет".

– Значит, вы располагаете каким-нибудь способом…

Она замолчала и улыбнулась.

– Договаривайте.

– …каким-нибудь способом помешать королю и обуздать его капризы?

Бальзамо улыбнулся.

– Я умею возбуждать симпатии, – сказал он.

– Знаю.

– Вы даже верите в это, правда?

– Верю.

– Но в моей власти вызвать и отвращение, а в случае надобности я лишу короля всякой возможности… Итак, успокойтесь, графиня, я на страже.

Бальзамо говорил отрывисто, словно был не в себе, и графиня Дюбарри приняла это за пророчество, даже не подозревая о том лихорадочном нетерпении, с каким Бальзамо стремился как можно скорее увидеть Лоренцу.

– Ну, граф, вы для меня не только вестник счастья, но и ангел-хранитель, – призналась Дюбарри. – Граф! Запомните хорошенько: я вас защищу, но и вы меня защитите. Давайте заключим союз! Союз!

– Согласен! – отвечал Бальзамо.

Он еще раз поцеловал графине руку.

Захлопнув дверцу кареты, остановившейся на Елисейских полях, он вскочил на своего коня. Джерид радостно заржал и вскоре пропал в темноте.

– В Люсьенн! – успокоившись, крикнула г-жа Дюбарри.

Бальзамо тихо свистнул и пришпорил Джерида.

Через пять минут он уже был в передней особняка на улице Сен-Клод. Его встретил Фриц.

– Ну что? – озабоченно спросил Бальзамо.

– Да, хозяин, – отвечал слуга, умевший читать его мысли.

– Она вернулась?

– Она наверху.

– В какой комнате?

– В оружейной.

– Что с ней?

– Очень утомлена. Она бежала так быстро, что, заметив ее издали, потому что я ее поджидал, я даже не успел выскочить ей навстречу.

– Неужели?

– Я даже испугался: она ворвалась сюда словно буря, не останавливаясь, взлетела вверх по лестнице и, едва войдя в комнату, вдруг упала на шкуру большого черного льва. Там вы ее и найдете.

Бальзамо поспешил подняться к себе и в самом деле нашел Лоренцу, безуспешно пытавшуюся побороть первые приступы нервного припадка. Магнетические флюиды слишком долго подавляли ее, и теперь ее воля искала выхода. Ей было больно, она стонала; можно было подумать, что на нее навалилась гора и придавила ей грудь, а она обеими руками будто пыталась освободиться от тяжести.

Бальзамо некоторое время смотрел на нее, гневно сверкая глазами; затем поднял ее на руки и отнес в комнату, затворив за собой потайную дверь.

CXXVII

ЭЛИКСИР жизни

Читатель знает, в каком расположении духа Бальзамо только что вернулся в комнату Лоренцы.

Он собирался разбудить ее и осыпать упреками, которые вынашивал в самых затаенных уголках своей души, как вдруг трижды повторившийся стук в потолок напомнил ему об Альтотасе: старик ожидал его возвращения, чтобы поговорить.

Однако Бальзамо решил подождать, надеясь на то, что ослышался, или на то, что это был случайный шум, но потерявший терпение старик повторил условный знак. Опасаясь, что старик спустится к нему или что Лоренца, разбуженная чужим воздействием, узнает о существовании какой-нибудь тайны, не менее опасной для него, нежели разглашение его политических секретов, Бальзамо поспешил к Альтотасу, перед тем послав Лоренце новую порцию флюидов.

Было самое время: подъемный люк находился уже совсем близко от потолка. Альтотас оставил свое кресло на колесиках и, свесившись, выглядывал в образовавшееся в полу отверстие.

Он видел, как Бальзамо вышел из комнаты Лоренцы.

Скрючившийся над люком старик всем своим видом вызывал отвращение.

Его бледное лицо, вернее, те его черты, в которых еще теплилась жизнь, в эту минуту налились кровью от злости; иссохшие крючковатые пальцы тряслись от нетерпения; свирепо вращая глубоко запавшими глазами, старик поносил Бальзамо на каком-то непонятном наречии.

Покинув кресло ради того, чтобы опустить люк, старик, казалось, стал совершенно беспомощным и мог теперь передвигаться лишь при помощи своих длинных худых рук, похожих на паучьи лапки. Выйдя, как мы уже сказали, из своей комнаты, куда не мог проникнуть никто, кроме Бальзамо, старик собирался спуститься в расположенную под ним комнату.

Должно быть, беспомощный и ленивый старик был в эту минуту чрезвычайно сильно возбужден, если решился оставить удобное кресло, хитроумную машину, избавлявшую от необходимости совершать любые движения, потребные в повседневной низменной жизни; поступиться своими привычками, выйти из состояния блаженного созерцания только ради того, чтобы окунуться в уже забытую им действительность.

Бальзамо, застигший его на месте преступления, сначала удивился, потом забеспокоился.

– Ах, вот ты где, бездельник! – вскричал Альтотас. – Трус! Бросил своего старого учителя.

Бальзамо призвал на помощь все свое терпение, как всегда, когда ему случалось разговаривать со стариком.

– Мне кажется, дорогой друг, что вы меня только сейчас позвали, – вежливо возразил он.

– Я – твой друг? – вскричал Альтотас. – Друг!.. Презренное создание! Кажется, ты пытаешься разговаривать со мной на языке тебе подобных тварей? Я тебе друг? Да я больше чем друг, я тебе отец, вскормивший, воспитавший тебя, я дал тебе образование, состояние… Какой же ты мне друг, если ты меня позабыл, моришь меня голодом. Ты меня убиваешь!

– Успокойтесь, учитель. Вы расстраиваетесь, ожесточаетесь… Так недолго и заболеть!

– Заболеть? Ошибаешься! Разве я когда-нибудь болел, не считая тех случаев, когда ты, вопреки моему желанию, заставлял меня жить по грязным законам человеческого существования? Заболеть… Неужто ты запамятовал, что именно я умею лечить других?

– Учитель! Я перед вами: не будем понапрасну терять времени, – остановил его Бальзамо.

– Да, хорошо, что ты мне напомнил о времени – ведь у меня каждая минута на счету. Время, которое отмерено всякому существу, для меня не должно быть ограничено! Да, мое время истекает; да, мое время теряется даром; да, мое время, как и у простого смертного, минута за минутой утекает в песок вечности… А ведь именно мое время должно стать самой вечностью!

– Ну хорошо, учитель, – проговорил Бальзамо с невозмутимым спокойствием; он опустил подъемный люк, встал рядом со стариком, привел в действие пружину и поднялся вместе с Альтотасом к нему в кабинет. – Что вам для этого нужно? Говорите. Вы сказали, что я морю вас голодом, но не вы ли сами вот уже около сорока дней воздерживаетесь от пищи?

– Да, да, разумеется: процесс регенерации начался тридцать два дня назад.

– Тогда на что же вы жалуетесь? Я вижу у вас три графина с дождевой водой. Вы только ее пьете, не так ли?

– Несомненно, однако неужели ты воображаешь, что я, как куколка тутового шелкопряда, способен в одиночку совершить великое превращение старика в юношу? Неужели ты думаешь, что я, немощный старик, могу один составить эликсир жизни? Неужели ты полагаешь, что, ослабев после питья, – единственное, что я могу себе позволить, так это питье, – я сумею без твоей помощи, без дружеской поддержки посвятить себя кропотливой и нелегкой работе по омоложению?

– Я с вами, учитель, я с вами, – сказал Бальзамо, почти насильно усаживая старика в кресло, словно это был маленький уродец. – Но ведь вы не испытываете недостатка в дождевой воде – я вижу три полных графина. Как вы знаете, эту воду набрали в мае. Вот ваше ячменное и кунжутное печенье. Я сам приготовил вам белые капли, которые вы себе прописали.

– А как же эликсир? Эликсир не готов, и ты не знаешь, как он делается. Тебя при этом не было. Вот твой отец был более преданным другом, чем ты. Впрочем, пятьдесят лет назад я был предусмотрительнее и приготовил эликсир за месяц до своего дня рождения. Для этого я уединился на горе Арарат. Один иудей добыл мне младенца-христианина, еще не оторвавшегося от материнской груди. Я отдал за него столько серебра, сколько он весил. Согласно ритуалу, я выпустил ему кровь. Я взял последние три капли его артериальной крови, и в какой-нибудь час мой эликсир, в котором недоставало только крови, был готов. Омоложение на очередные пятьдесят лет прошло превосходно. Мои волосы и зубы выпадали во время конвульсий, сотрясавших меня по мере того, как я пил этот божественный эликсир. Зубы у меня выросли новые, правда неважные, это я и сам знаю, а все потому, что я пренебрег золотой трубочкой, через которую мне следовало пить эликсир. А вот волосы и ногти полностью восстановились в моей второй молодости, и я зажил так, словно мне исполнилось пятнадцать лет… Однако теперь я снова состарился, и если эликсир не будет изготовлен и закупорен в этой самой бутылке, если я не завершу этот труд всей своей жизни, то вместе со мной уйдут в небытие накопленные мною знания, а божественная тайна, что я держу в своих руках, будет навсегда утеряна для человечества: ведь я хранитель этой тайны и посредник между Богом и человеком! И если мне это не удастся, если я обманусь и не достигну цели, Ашарат, то причиной всех этих несчастий будешь ты! Берегись! Мой гнев будет страшен, ужасен!

При этих словах потухшие глаза старика холодно блеснули, по телу его пробежала дрожь, потом он сильно закашлялся.