Текст книги "Джузеппе Бальзамо (Части 4, 5)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Бальзамо обернулся. Глаза старика горели на совершенно неподвижном лице; можно было подумать, что живы одни глаза.

– Да, да, – отвечал Бальзамо. – Да, можешь быть спокоен, у тебя будет то, о чем ты просишь.

Отпустив пружину, он вернул крышку люка на прежнее место: оно сейчас же слилось с потолком, представляя собой часть орнамента.

Затем он поспешил в комнату Лоренцы, но, едва войдя туда, услышал звонок Фрица.

– Господин де Ришелье, – пробормотал Бальзамо. – Ну ничего, хотя он герцог и пэр, но может и подождать!

CXVIII

ДВЕ КАПЛИ ЗЕЛЬЯ ГЕРЦОГА ДЕ РИШЕЛЬЕ

В половине пятого герцог де Ришелье покинул особняк на улице Сен-Клод.

В свое время читатель узнает, зачем он приходил к Бальзамо.

Барон де Таверне обедал у дочери. Ее высочество дофина в этот день предоставила Андре полную свободу, чтобы она могла принять у себя отца.

Герцог де Ришелье вошел в тот момент, когда подавали десерт. Он по-прежнему приносил в семью Таверне только добрые вести: он сообщил своему другу, что утром король во всеуслышание объявил, что хочет дать Филиппу не роту, а полк.

Таверне проявил бурную радость; Андре горячо поблагодарила маршала.

Беседа потекла так, как и следовало после того, что произошло. Ришелье продолжал рассказывать о короле, Андре говорила только о брате, а Таверне – о достоинствах Андре.

В разговоре девушка упомянула о том, что она до самого утра свободна от службы у дофины, что ее королевское высочество принимает в этот день двух немецких принцев, приходящихся ей родней; желая почувствовать себя хоть на несколько часов свободной и вспомнить те времена, когда она жила при венском дворе, Мария Антуанетта не захотела видеть французских слуг и даже удалила фрейлину. Это так потрясло герцогиню де Ноай, что она побежала жаловаться королю.

Таверне, как он заявил, был в восхищении, что Андре свободна и он может побеседовать с ней о вещах, от которых непосредственно зависели состояние и слава семьи Таверне. Услышав это, Ришелье сказал, что готов удалиться, чтобы не мешать отцу пооткровенничать с дочерью. Мадемуазель де Таверне запротестовала, и Ришелье остался.

В этот раз герцог почувствовал тягу к нравоучениям. Он живописал плачевное состояние, в котором оказалась французская знать, вынужденная сносить постыдное иго случайных фавориток, этих беззаконных королев, вместо того чтобы иметь дело с такими фаворитками, как в былые времена. Ведь тогда это были дамы почти столь же знатного происхождения, что и их августейшие любовники; дамы покоряли монархов своей красотой и любовью, а подданных – благородным происхождением, умом и верностью интересам страны.

Слова Ришелье совпали с тем, о чем вот уже несколько дней говорил Андре барон де Таверне, и это ее удивило.

Затем Ришелье перешел к изложению своей теории добродетели, теории возвышенной, языческой и, вместе с тем, истинно французской. Мадемуазель де Таверне была вынуждена признать, что она ни в коей мере не добродетельна. Настоящей добродетелью, как понимал ее маршал, обладали г-жа де Шатору, мадемуазель де Лавальер и мадемуазель де Фоссез.

От слова к слову, от доказательства к доказательству, мысль Ришелье становилась настолько прозрачной, что Андре вообще перестала ее понимать.

Беседа продолжалась в том же духе часов до семи вечера.

Когда часы пробили семь, герцог поднялся: ему было пора, по его словам, отправляться ко двору в Версаль.

Пройдя по комнате в поисках шляпы, он наткнулся на Николь: она всегда старалась найти себе какое-нибудь дело поблизости от того места, где находился герцог де Ришелье.

– Малышка! – воскликнул он, потрепав ее по плечу. —

Проводи-ка меня! Отнесешь цветы, которые герцогиня де Ноай приказала нарвать с клумбы и посылает со мной графине д’Эгмон.

Николь поклонилась, как поселянка из комической оперы Руссо.

Маршал попрощался с бароном и его дочерью, обменялся с Таверне многозначительным взглядом, молодцевато раскланялся с Андре и вышел.

Мы просим позволения у читателя оставить барона и Андре: пусть они обсуждают новую милость, оказанную Филиппу, а мы последуем за маршалом. Мы узнаем, зачем он ездил на улицу Сен-Клод, куда прибыл, как мы помним, в страшную для Бальзамо минуту.

Кстати, принципы морали, которыми руководствовался барон, были, пожалуй, еще сомнительнее, чем у его друга-маршала; они могли бы оскорбить слух человека, обладающего и не такой нежной душой, как у Андре, и, следовательно, способного понять больше, нежели наивная девушка.

Итак, Ришелье спустился по лестнице, опираясь на плечо Николь, и, как только они оказались у клумбы, остановился и заглянул ей в лицо со словами:

– Ах, вот как, малышка? Так у нас теперь есть любовник?

– У меня, господин маршал?! – воскликнула Николь, сильно покраснев и отступив на шаг.

– Может ты не Николь Леге, а?

– Точно так, господин маршал.

– Так вот, у Николь Леге есть любовник.

– Скажете тоже!

– Да, черт побери! Этот бездельник недурно сложен, она его принимала на улице Кок-Эрон, а потом он последовал за ней в окрестности Версаля.

– Клянусь вам, господин герцог…

– Он, кажется, капрал, а зовут его… Хочешь, малышка, я тебе скажу, как зовут любовника мадемуазель Николь Леге?

У Николь оставалась единственная надежда, что маршал не знает имени этого счастливейшего из смертных.

– Ну что же, господин маршал, договаривайте, раз уж начали.

– Его зовут господин де Босир, и, по правде говоря, он оправдывает свое имя.

Николь прижала руки к груди, попытавшись притвориться пристыженной, но это не произвело на маршала никакого впечатления.

– Кажется, мы назначаем в Трианоне свидания, – продолжал он. – Дьявольщина! В королевской резиденции – это не шутки! Да за такие проделки недолго и места лишиться, прелестное дитя, а господин де Сартин отправляет всех уволенных из королевских замков девушек прямо в Саль-петриер.

Николь почувствовала некоторое беспокойство.

– Монсеньер! – заговорила она. – Клянусь, что если господин де Босир и похваляется тем, что он мой любовник, то он просто фат и мерзавец; на самом деле я ни в чем не виновата.

– Я не отрицаю того, что он фат и мерзавец, – отвечал Ришелье, – но ведь ты назначала свидания? Да или нет?

– Свидание еще не улика, господин герцог.

– Назначала ты свидания или не назначала? Отвечай!

– Монсеньер…

– Назначала… Прекрасно! Я тебя не осуждаю, милое дитя. Я люблю юных прелестниц, которые не прячут своей красоты, я и сам всегда по мере сил помогал им в этом. Однако, будучи твоим другом и покровителем, я хочу тебя предупредить.

– Так меня видели?.. – спросила Николь.

– Очевидно, да, раз я об этом знаю.

– Монсеньер, никто меня не видел, – решительно заявила Николь, – потому что это просто невозможно.

– Я ничего не знаю наверное, но такие слухи ходят, и это бросает тень на твою хозяйку. А ты понимаешь, что я более близкий друг семейству Таверне, нежели семье Леге, и мой долг – шепнуть барону два слова о том, что происходит.

– Ах, монсеньер! – вскричала Николь, напуганная разговором, принимавшим такой оборот. – Вы меня погубите. Ведь даже если я и невиновна, меня прогонят по одному подозрению!

– Что ж делать, бедное дитя? Значит, тебя прогонят. Уж не знаю, какой злодей, обладающий извращенным умом, мог найти в этих свиданиях что-то дурное, но, как бы невинны они ни были, о них уже доложили госпоже де Ноай.

– Герцогине де Ноай! Боже милостивый!

– Да, ты сама видишь, что дело не терпит отлагательства.

Николь в отчаянии всплеснула руками.

– Это неприятно, я понимаю, – продолжал Ришелье. – Что же ты собираешься делать?

– А вы? Ведь вы только что называли себя моим покровителем, и вы это доказали… Неужели вы не можете меня защитить? – спросила Николь с лукавством, присущим скорее женщине в тридцать лет.

– Конечно, могу, черт побери!

– И что же, монсеньер?..

– Могу, но не хочу!

– Как, господин герцог?

– Да, ты милая девушка, я знаю, и твои прелестные глазки многое мне говорят, но я уже почти совсем ослеп, бедняжка Николь, и не понимаю языка прелестных глаз. Когда-то я мог бы предложить тебе приют в особняке Гановер, а сегодня к чему мне это? Об этом даже не злословили бы.

– Однако вы уже возили меня в свой особняк, – поморщившись, заметила Николь.

– Как нелюбезно с твоей стороны, Николь, упрекать меня в том, что я возил тебя в свой особняк! Ведь я это сделал для того, чтобы оказать тебе услугу. Признайся, что без волшебной воды господина Рафте, превратившей тебя в прелестную брюнетку, ты не попала бы в Трианон. В конце концов, стоило ли это затевать только ради того, чтобы тебя прогнали, но, с другой стороны, ты сама виновата: за каким чертом назначаешь свидания господину де Босиру, да еще прямо у входа в конюшни?

– Вы даже это знаете? – спросила Николь, решив изменить тактику и всецело положиться на благородство маршала.

– Черт побери! Ты же сама видишь, что мне известно, и не только мне, но и герцогине де Ноай. Да у тебя же свидание назначено на сегодняшний вечер…

– Это правда, ваша светлость. Но даю вам слово, что я не пойду.

– Разумеется, я же тебя предупредил. Зато господин де Босир придет, ведь его никто не предупреждал, и его схватят. Естественно, он не захочет, чтобы его повесили как вора или наказали палками как шпиона, тем более что не так уж неприятно признаться: "Отпустите меня, я любовник малышки Николь".

– Я дам ему знать, господин герцог.

– Дать ему знать ты не сможешь, бедняжечка: через кого, хотел бы я знать, ты его предупредишь? Может, через того, кто тебя выдал?

– Да, да, вы правы, – отвечала Николь, разыгрывая отчаяние.

– Раскаяние тебе к лицу! – воскликнул Ришелье.

Николь спрятала лицо в ладонях, но так, чтобы сквозь пальцы можно было хорошо видеть и не упустить ни одного движения, ни одного взгляда Ришелье.

– Ты в самом деле восхитительна, – похвалил герцог, от которого не скрылась ни одна из ее женских хитростей. – Ах, если бы мне сбросить лет пятьдесят! Ну хорошо, черт меня подери! Николь, я хочу тебе помочь!

– Ах, монсеньер, если вы исполните свое обещание, моя признательность…

– Не нужно мне ничего, Николь. Я готов оказать тебе услугу просто так.

– Это очень мило с вашей стороны, монсеньер, я вам так благодарна.

– Подожди благодарить. Ты же еще ничего не знаешь. Какого черта! Сначала выслушай меня.

– Я на все согласна, господин герцог, лишь бы мадемуазель Андре меня не прогнала.

– Так ты, значит, очень хочешь остаться в Трианоне?

– Больше всего на свете, господин герцог.

– Вот что, милая девочка; выбрось это из головы.

– Но ведь никто меня не видел, господин герцог?

– Видел или нет, тебе все равно придется отсюда убираться.

– Почему?

– Сейчас я тебе все объясню; если тебя видела герцогиня де Ноай, надеяться тебе не на что: даже король тебя не спасет.

– Ах, если бы я могла увидеться с королем!..

– Только этого не хватало, детка! И потом, я сам позабочусь о том, чтобы тебя здесь не было.

– Вы?

– И притом немедленно!

– Откровенно говоря, господин маршал, я ничего не понимаю.

– Как я сказал, так и будет.

– Так вот оно, ваше покровительство?

– Если мое покровительство тебе не нравится, еще есть время, скажи только одно слово, Николь…

– Что вы, господин герцог, напротив, оно мне просто необходимо.

– Я готов тебе его оказать.

– Спасибо.

– Вот что я готов для тебя сделать, послушай!

– Слушаю, монсеньер.

– Вместо того чтобы позволить кому-нибудь выгнать тебя и посадить в тюрьму, я сделаю тебя свободной и богатой.

– Свободной и богатой?

– Да.

– А что от меня требуется, чтобы я стала свободной и богатой? Скажите скорее, господин маршал!

– От тебя требуется сущая безделица.

– Ну, а все-таки?

– То, что я тебе прикажу.

– Это очень трудно?

– Что ты! Это и ребенку по силам!

– Я, стало быть, должна что-то сделать?

– Еще бы! Ты же знаешь закон нашей жизни, Николь: услуга за услугу.

– А то, что я должна буду исполнить, нужно мне или вам?

Герцог взглянул на Николь.

"Ей-Богу, маленькая проказница не такая простушка!" – подумал он.

– Договаривайте, господин герцог.

– Скорее это нужно тебе, – решительно отвечал маршал.

– Ага, – сказала Николь. Она уже начала догадываться, что нужна маршалу. Она перестала его бояться. Ее изобретательный ум изо всех сил пытался разгадать загадку, несмотря на все уловки собеседника. – И что же я должна сделать, господин герцог?

– Вот что. Господин де Босир прибудет в половине восьмого?

– Да, господин маршал, это его обычное время.

– Сейчас десять минут восьмого.

– Верно.

– Если я пожелаю, он будет схвачен.

– Да, но вы этого не хотите.

– Нет. Ты пойдешь к нему и скажешь…

– Что я должна ему сказать?

– Сначала ответь мне, Николь, любишь ли ты его.

– Ну, раз я назначаю ему свидания…

– Это еще не доказательство. Может быть, ты хочешь выйти за него замуж: у женщин бывают иногда такие странные причуды!

Николь расхохоталась.

– Чтобы я вышла за него замуж?

Ришелье был поражен. Даже при дворе нечасто случалось встретить женщину, обладающую такой силой воли.

– Хорошо. Допустим, ты не собираешься выходить за него замуж. Но ведь ты его любишь?

– Положим, что я люблю господина де Босира. А теперь оставим эту тему и перейдем к другой.

– Дьявольщина! Что за плутовка! Куда нам торопиться?

– А как же? Вы должны понимать, что меня интересует…

– Что?

– Я хочу знать, что я должна сделать.

– Прежде всего уговоримся вот о чем: раз ты его любишь, ты должна с ним сбежать.

– Господи! Если уж вы этого так хотите, пожалуй, придется…

– Что ты, детка? Да я ничего не хочу!

Николь поняла, что поторопилась: она не успела еще ни разнюхать тайны, ни выклянчить у своего хитрого противника денег.

Она покорилась, но только затем, чтобы отыграться, когда придет ее время.

– Монсеньер! – сказала она. – Я жду ваших приказаний.

– Так вот, ты пойдешь к господину де Босиру и скажешь: "Нас видели вместе, но у меня есть покровитель, он нас спасет: вас – от Сен-Лазара, меня – от Сальпетриера. Давайте убежим!"

Николь взглянула на Ришелье.

– "Давайте убежим!", – повторила она.

Ришелье понял ее выразительный и недвусмысленный взгляд.

– Ну, конечно, черт побери, я возьму на себя дорожные расходы.

Николь это предложение было по душе. Теперь она во что бы то ни стало решила разузнать все и понять, за что ей платят.

Маршал понял намерение Николь и поспешил сказать все, что собирался, как обыкновенно торопятся расплатиться с долгами, чтобы поскорее о них позабыть.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Николь, – проговорил он.

– О чем? Вам так много известно, господин маршал! Бьюсь об заклад, что вы знаете это лучше меня.

– Ты думаешь, что если сбежишь, то твоя хозяйка может случайно хватиться тебя ночью и, не найдя, поднимет тревогу. Одним словом, тебя могут скоро догнать.

– Нет, – отвечала Николь, – я думала не об этом. Понимаете ли, господин маршал, я не вижу причин, по которым я не могла бы здесь остаться.

– А если господина де Босира арестуют?

– Ну и пусть арестуют.

– А если он признается?

– Пусть признается.

– Тогда можешь считать, что ты пропала, – сказал Ришелье, чувствуя, как в его сердце зашевелилось беспокойство.

– Нет, потому что мадемуазель Андре добрая и в глубине души любит меня. Она попросит обо мне короля, и если даже господина де Босира накажут, то мне-то ничего не будет.

Маршал прикусил губу.

– А я тебе говорю, Николь, что ты дурочка, – снова заговорил он. – У мадемуазель Андре не настолько хороши отношения с королем, чтобы она стала о тебе хлопотать, а я прикажу немедленно тебя схватить, если ты не захочешь прислушаться к моим словам. Ты меня поняла, змея?

– Да ведь не круглая же я дура, монсеньер! Я слушаю, а про себя взвешиваю все "за" и "против".

– Ну хорошо. Итак, ты сию минуту пойдешь к господину де Босиру, и вы вместе обдумаете план побега.

– Как же я могу сбежать, господин маршал? Ведь вы сами мне сказали, что мадемуазель может проснуться, хватиться меня, позвать, да мало ли что? Сразу я о многом не подумала, но вы сами, ваша светлость, предупредили меня, ведь вы человек опытный.

Ришелье в другой раз прикусил губу, да еще посильнее, чем прежде.

– Ну что ж, я и об этом подумал, чертовка. Я придумал, как избежать огласки.

– Как же можно помешать госпоже меня позвать?

– Надо не дать ей проснуться.

– Что вы! За ночь она просыпается раз десять. Это невозможно.

– Так она, значит, страдает тем же недугом, что и я? – с невозмутимым видом молвил Ришелье.

– Что и вы? – смеясь переспросила Николь.

– Разумеется, ведь я тоже часто просыпаюсь. Впрочем, у меня есть против бессонницы одно средство. Вот и она поступит, как я. А если не она сама, так ты ей поможешь.

– Как же это, монсеньер?

– Что пьет твоя хозяйка перед сном?

– Что она пьет?

– Да, теперь пошла мода предупреждать жажду: одни пьют оранжад или лимонную воду, другие воду с мелиссой, третьи…

– Мадемуазель выпивает перед сном только стакан воды, иногда с сахаром или с апельсиновой эссенцией, когда бывает чересчур возбуждена.

– Отлично! – воскликнул Ришелье. – Ну точь-в-точь как я! Значит, мое лекарство ей подойдет.

– Какое лекарство?

– Я добавляю в свое питье каплю некой жидкости и сплю всю ночь, не просыпаясь.

Николь старалась додуматься, к чему клонит маршал.

– Почему ты молчишь? – спросил он.

– Мне кажется, что у мадемуазель нет такого лекарства, как у вас.

– Я тебе его дам.

"Ага!" – подумала Николь, начиная, наконец, догадываться о намерениях маршала.

– Ты добавишь две капли своей хозяйке в питье – две капли, слышишь? Ни больше ни меньше, – и она заснет, заснет так, что не будет тебя звать ночью, и у тебя будет довольно времени, чтобы скрыться.

– Если это все, что нужно сделать, то это совсем не трудно.

– Так ты согласна подмешать эти две капли?

– Разумеется.

– Можешь мне это пообещать?

– Мне кажется, это в моих интересах; а потом я хорошенько запру дверь и…

– Нет, нет, – с живостью возразил Ришелье. – Вот этого тебе как раз и не стоит делать. Напротив, ты должна оставить дверь незапертой.

– Да ну?! – воскликнула Николь, ликуя в душе.

Она, наконец, поняла, и Ришелье это почуял.

– Это все? – спросила она.

– Все. Теперь можешь идти к своему капралу и сказать ему, чтобы он собирал вещи.

– Как жаль, монсеньер, что мне не придется говорить ему, чтобы он прихватил с собой кошелек!

– Ты отлично знаешь, что деньги – это мое дело.

– Да, я помню, что вы, монсеньер, были так добры…

– Сколько тебе нужно, Николь?

– Для чего?

– Для того, чтобы подмешать две капли лекарства в стакан с водой?

– За то, чтобы их подмешать, монсеньер, раз вы уверяете, что это в моих интересах, было бы несправедливо заставлять вас платить. А вот чтобы я оставила незапертой дверь в комнату мадемуазель, монсеньер… Должна вас предупредить, что это обойдется вам в кругленькую сумму.

– Договаривай. Называй цену.

– Мне нужно двадцать тысяч ливров, монсеньер.

Ришелье вздрогнул.

– Николь, ты слишком далеко заходишь, – вздохнул он.

– Что же делать, монсеньер. Я начинаю думать, как и вы, что за мной будет погоня. А с этими деньгами я далеко смогу убежать.

– Ступай предупреди господина де Босира, Николь, а я потом отсчитаю тебе твои деньги.

– Монсеньер! Господин де Босир очень недоверчив, вряд ли он поверит мне на слово, если я не представлю ему доказательств.

Ришелье достал из кармана пачку банковских билетов.

– Вот задаток, – сказал он, – а в этом кошельке – сто двойных луидоров.

– Господин герцог желает пересчитать деньги и отдать мне то, что причитается, как только я переговорю с господином де Босиром?

– Нет, черт побери! Я сделаю это сию минуту. Ты практичная девушка, Николь, это залог твоего будущего счастья.

И Ришелье выплатил всю обещанную сумму: частью – банковскими билетами, частью – луидорами и полулуидорами.

– Теперь ты довольна?

– Еще бы! – отвечала Николь. – Теперь мне не хватает самого главного, монсеньер.

– Лекарства?

– Да. У монсеньера флакон, разумеется, при себе?

– Я всегда ношу его с собой.

Николь улыбнулась.

– И еще, – продолжала она, – ворота Трианона на ночь запираются, а у меня нет ключа.

– Мое звание первого дворянина королевских покоев позволяет мне иметь собственный ключ.

– Правда?

– Вот он.

– До чего же все удивительно совпало, – заметила Николь, – можно подумать, что это просто вереница чудес! Ну, теперь прощайте, господин герцог.

– Почему же?

– Очень просто: я больше не увижу вас, монсеньер, потому что отправлюсь, как только мадемуазель заснет.

– Верно, верно. Прощай, Николь.

Накинув капюшон и украдкой улыбнувшись, Николь исчезла в надвигавшихся сумерках.

"Мне опять повезло, – подумал Ришелье, – но, признаться, мне начинает казаться, что удача считает меня слишком старым и служит мне словно против воли. Эта малышка одержала надо мной верх. Ну, ничего, скоро и я отыграюсь".

CXIX

БЕГСТВО

Николь была девушка добросовестная: она получила деньги от герцога де Ришелье, получила вперед, значит, надо было отплатить за доверие и отработать деньги.

Она побежала напрямик к решетке и была там без двадцати минут восемь вместо половины восьмого.

Привыкший к воинской дисциплине, г-н де Босир был точен: он ждал ее ровно десять минут.

Прошло почти столько же времени с тех пор, как барон де Таверне ушел от дочери. Оставшись одна, Андре задернула занавески.

В это время Жильбер по привычке подглядывал, вернее, пожирал Андре глазами из окна своей мансарды. Вот только трудно было бы с точностью сказать, что выражали его глаза: любовь или ненависть.

Когда занавески были задернуты, Жильберу не на что стало смотреть. Он перевел взгляд в другую сторону.

Тут он заметил шляпу с пером, принадлежавшую г-ну де Босиру, и узнал капрала, который прогуливался и от нечего делать негромко насвистывал.

Через десять минут, то есть без двадцати минут восемь, появилась Николь. Она перекинулась несколькими словами с г-ном де Босиром; он кивнул головой в знак того, что понял ее, и пошел по направлению к небольшой аллее, ведшей в Малый Трианон.

Николь вернулась, порхая подобно птичке.

"Ага! – подумал Жильбер. – Господин капрал и мадемуазель служанка хотят о чем-то поговорить или что-то сделать без свидетелей: отлично!"

Жильбера не интересовала Николь. Но он испытывал к девушке враждебное чувство и пытался собрать побольше способных повредить ее репутации сведений, которые он мог бы представить в том случае, если бы ей вздумалось на него напасть.

Жильбер не сомневался, что военные действия вот-вот начнутся, и, как предусмотрительный солдат, готовился к войне.

То, что он знал о свидании Николь с мужчиной в Трианоне, было мощным оружием, и им не следовало пренебрегать такому умному противнику, как Жильбер, тем более что Николь имела неосторожность почти вложить его Жильберу в руки. Жильберу захотелось услышать подтверждение тому, что он сейчас видел, и перехватить на лету какую-нибудь порочившую Николь фразу, которую он мог бы выставить против девушки, когда придет время сразиться.

Он торопливо спустился из своей мансарды, бросился бегом по коридору через кухни и выскочил в сад по малой лестнице, примыкающей к часовне. Оказавшись в саду, Жильбер успокоился: он знал здесь каждый уголок.

Он шмыгнул под липы, потом добежал до рощи, раскинувшейся шагах в двадцати от того места, где он рассчитывал найти Николь.

Она была уже там.

Едва Жильбер успел спрятаться за деревьями, как его внимание привлек странный звук: это золотая монета со звоном ударилась о камень.

Жильбер как змея скользнул к ограде террасы, густо обсаженной кустами сирени, от которой в мае исходил пьянящий запах; ветки сирени раскачивались над головами прогуливавшихся по этой небольшой аллее, отделяющей Большой Трианон от Малого.

Когда Жильбер добрался туда и его глаза свыклись с темнотой, он увидел, как Николь высыпает деньги на камень по эту сторону решетки, так чтобы их не смог достать г-н де Босир; она доставала их из кошелька, полученного от герцога де Ришелье.

Золотые монеты текли рекой, подпрыгивая и переливаясь, а г-н де Босир с горящим взором и трясущимися руками переводил внимательный взгляд с Николь на луидоры, не понимая, откуда она могла их взять.

Наконец Николь заговорила:

– Вы не раз обещали меня увезти, дорогой господин де Босир…

– И жениться на вас! – с воодушевлением воскликнул капрал.

– Ну, к этому мы еще успеем вернуться, – заметила девушка, – а сейчас главное – убежать. Можно через два часа?

– Да хоть через десять минут, если вам угодно!

– Нет, у меня еще есть кое-какие дела, и на это потребуется два часа.

– Через два часа, так через два часа. Я к вашим услугам, дорогая.

– Отлично! Возьмите пятьдесят луидоров, – девушка отсчитала пятьдесят монет и передала их через решетку де Босиру; тот, не считая, спрятал деньги в кармане камзола, – и через полтора часа ждите меня здесь с каретой.

– Но… – попытался было возразить де Босир.

– Если не хотите, будем считать, что ничего не было; верните мне пятьдесят луидоров.

– Я не отказываюсь, дорогая Николь, я только беспокоюсь о том, что мы будем делать потом.

– За кого вы боитесь?

– За вас.

– За меня?

– Да. Когда мы истратим пятьдесят луидоров, – а мы их рано или поздно истратим – вы станете плакать, жалеть о Трианоне, вы…

– Как вы заботливы, дорогой господин де Босир! Да не бойтесь вы ничего, я не из тех, кого можно сделать несчастной. Пусть вас не мучают угрызения совести. Когда кончатся эти деньги, мы решим, что делать.

И она потрясла кошельком, в котором оставалось еще полсотни луидоров.

Глаза де Босира так и засветились в темноте.

– Ради вас я готов хоть в огонь! – воскликнул он.

– Да что вы, кто же вас об этом просит, господин де Босир? Так мы уговорились? Через полтора часа – карета, а через два – уезжаем!

– Да! – вскричал Босир, схватив Николь за руку и притянув ее к себе в надежде поцеловать через решетку.

– Тише вы! – прошипела Николь. – Вы с ума сошли?

– Нет, я люблю вас!

– Хм! – обронила Николь.

– Вы мне не верите, душа моя?

– Почему не верю? Верю, верю. Постарайтесь найти хороших лошадей.

– Ну, конечно!

На том они и расстались.

Однако через минуту Босир в тревоге вернулся.

– Эй-эй! – позвал он.

– Что такое? – спросила Николь, успев уже довольно далеко уйти и потому приложив ладонь к губам, чтобы ее не услышали чужие уши.

– А как же решетка? – спросил Босир. – Вы сможете перелезть?

– Ну и болван! – прошептала Николь, находясь в эту минуту шагах в десяти от Жильбера.

– У меня есть ключ! – громко сказала она.

Босир, в восхищении чуть слышно вскрикнув, убежал и на сей раз уже не вернулся.

Опустив голову, Николь скорым шагом направилась к дому.

Когда Жильбер остался один, он задал себе четыре вопроса:

"Почему Николь решила убежать с Босиром, которого она не любит?"

"Откуда у Николь так много денег?"

"Где Николь взяла ключ от решетки?"

"Зачем Николь, вместо того чтобы сбежать немедленно, возвращается к Андре?"

Жильбер мог еще понять, откуда у Николь деньги. Но на другие вопросы он не находил ответа.

Его врожденное любопытство или благоприобретенная подозрительность – как вам больше нравится – не давали ему покоя. Несмотря на то что было уже свежо, он решил провести ночь под открытым небом, под влажными от росы деревьями, и дождаться развязки сцены, начало которой он сейчас только видел.

Андре проводила отца до самой решетки Большого Трианона. Она в задумчивости возвращалась назад, когда Николь бегом выскочила ей навстречу из аллеи, той самой, что вела к знаменитой решетке, где она недавно обо всем уговорилась с г-ном де Босиром.

Заметив хозяйку, Николь остановилась и, повинуясь молчаливому приказанию Андре, поднялась вслед за ней в комнату.

Было около половины девятого вечера. Темнота наступила раньше обычного, потому что огромная черная туча, двигавшаяся с юга на север, заволокла небо над Версалем; стоило поднять глаза к вершинам самых высоких деревьев, как становилось видно, что везде, куда проникал взгляд, темная пелена окутала звезды, еще за минуту до того сверкавшие на лазурном небосводе.

Несильный удушливый ветер дышал жаром на жаждущие цветы, и они наклоняли головки, словно выпрашивая у неба дождя или хотя бы росы.

Непогода не испугала Андре; девушка была так грустна и задумчива, что не только не ускорила шаг, но, напротив, ступала будто против воли, поднимаясь по лестнице к себе в комнату; она останавливалась у каждого окна, глядя на небо, вид которого соответствовал ее расположению духа, и оттягивала таким образом возвращение в свои скромные апартаменты.

Раздосадованная Николь кипела от нетерпения, боясь, как бы ее не задержала какая-нибудь причуда хозяйки; горничная сердито ворчала себе под нос, посылая хозяйке проклятия – на них никогда не злятся слуги, если неосторожные хозяева позволяют некоторые вольности в ущерб интересам лакеев.

Наконец Андре добралась до своей комнаты, толкнула дверь и скорее рухнула, чем села в кресло. Она едва слышно попросила Николь приоткрыть выходившее во двор окно.

Николь повиновалась.

Затем она вернулась к хозяйке с заботливым видом, который плутовка так ловко умела на себя напускать в нужную минуту.

– Боюсь, что мадемуазель нынче не совсем здорова, – заметила она. – У мадемуазель красные припухшие глаза, и они как-то неестественно блестят. Мне кажется, вам необходимо отдохнуть.

– Ты так думаешь, Николь? – не слушая, пробормотала Андре и в изнеможении вытянула ноги на ковре.

Николь поняла это как приказание раздеть хозяйку и стала развязывать ленты и вынимать цветы из ее прически, напоминавшей огромную башню, и даже очень ловкие руки не могли бы разобрать ее скорее чем за четверть часа.

За все это время Андре не проронила ни звука. Предоставленная самой себе, Николь делала свое дело довольно неосторожно, но Андре словно не замечала боли – так сильно она была озабочена.

Окончив вечерний туалет, Андре отдала распоряжения на следующий день. Рано утром надо было отправиться в Версаль за книгами, переданными Филиппом для сестры. Кроме того, надо было сходить за настройщиком и пригласить его в Трианон, чтобы он исправил клавесин.

Николь спокойно отвечала, что если ее не станут будить среди ночи, то она встанет пораньше и все поручения будут исполнены прежде чем мадемуазель успеет проснуться.

– Завтра я напишу Филиппу, – продолжала Андре, разговаривая сама с собой, – да, напишу-ка я Филиппу: это меня немного успокоит.

– Во всяком случае, – едва слышно прошептала Николь, – не мне придется относить это письмо!

Однако девушка была еще не окончательно испорчена – она с грустью подумала, что впервые в жизни собирается покинуть свою прекрасную хозяйку, рядом с которой пробудились ее разум и сердце. Мысль об Андре была для нее связана со многими воспоминаниями; вся ее жизнь промелькнула у нее перед глазами, воспоминания детства так и нахлынули на нее.

Пока обе девушки, столь непохожие по характеру и положению, размышляли каждая о своем, время неудержимо шло вперед. Небольшие часы Андре, всегда шедшие немного впереди часов Трианона, пробили девять.