Текст книги "Консьянс блаженный"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)
IX
ЖЕНА ГЛАВНОГО ХИРУРГА
Дама ждала Мариетту у открытой двери своей квартиры.
Она взяла девушку за обе руки и повела ее в комнату:
– Проходите же, бедное дитя, и расскажите мне о причине такого глубокого отчаяния.
Она усадила девушку на стул.
Мариетта повиновалась, но не стала сразу говорить, а взглядом указала даме на офицера, сидевшего в этой же комнате перед бюро и что-то писавшего: воротник офицера, расшитый золотом, наподобие генеральского, внушал Мариетте сильную робость.
Дама поняла это с безошибочностью женской интуиции.
– О, пусть вас не тревожит этот занятый своим делом господин! – успокоила она гостью. – Он весь в работе, и мы его интересуем меньше всего на свете.
– Так вы позволите рассказать вам обо всем, сударыня?
– Прошу вас об этом, дорогое мое дитя.
В голосе женщины чувствовался благожелательный интерес и деликатное сочувствие, так что девушка больше не колебалась.
– Что же, сударыня, расскажу вам всю мою историю, – начала Мариетта. – Мы бедные крестьяне из деревеньки Арамон, находящейся на противоположном конце департамента, в четырнадцати-пятнадцати льё отсюда; мы, то есть моя матушка, я и мой младший брат, папаша Каде, Мадлен и Консьянс, живем в двух хижинах, стоящих напротив друг друга; мы никогда не разлучались и ни на одно мгновение не теряли из виду друг друга, нас всех объединяла взаимная любовь, словно мы составляли одну семью; вот только Консьянса я, пожалуй, любила сильнее, чем брата… Но начался рекрутский набор, и у нас забрали Консьянса; мы расстались, а вернее, он нас покинул… Мы получили от него несколько писем, сначала преисполненных надежды, что поддерживало нас на пути смирения. И вот пришло последнее письмо… О сударыня!.. В этом последнем письме Консьянс сообщал матери, что у него неладно с глазами и ему угрожает потеря зрения; но в этом письме было запечатано еще одно, предназначенное мне, где он сказал мне всю правду: он ослеп навсегда… О сударыня, сударыня!.. Узнав эту новость, я едва не умерла… Я упала в обморок и рухнула на дороге под деревьями, уже не видя ни света, ни солнца, ничего… К счастью, Господь меня не оставил, Господь сжалился надо мной, он вернул меня к жизни и, вернув меня к жизни, внушил мысль пойти повидать Консьянса… поухаживать за бедняжкой, который до сих пор жил вместе с двумя матерями и подругой, а теперь не имеет рядом ни одной родной души… Тогда мы продали теленка, и на вырученные деньги я отправилась в путь, рассчитывая дойти до Лана пешком за три дня; но повстречавшиеся в пути добрые люди посочувствовали мне и взяли меня с собой, и таким образом то в повозке, то на ослице я добралась до Лана всего за день, не израсходовав ни единого су. Сегодня утром я хотела войти в лазарет, но мне сказали, что туда без разрешения никто не войдет, особенно к слепым. К кому обратиться? Я никого не знаю, а вас я еще не видела. Я молила моего земляка, гусара Бастьена, который, наверное, сегодня будет драться из-за меня на дуэли, а это приводит меня в еще большее отчаяние! Бастьен стал на посту вместо одного из своих товарищей и позволил мне пройти, не имея на то разрешения; по его словам, за меня, его подругу, он готов рискнуть двумя сутками заточения на гауптвахте. И я вошла, сударыня, в лазарет и проскользнула в палату слепых… Вы когда-нибудь заходили туда? О, как там уныло! Я увидела Консьянса; рядом с ним я была очень счастлива и вместе с тем очень несчастна… Вдруг явился главный фельдшер и хотел силой заставить меня выйти, а так как я противилась, он оскорблял меня и чуть ли не бил…
Человек в мундире с шитым золотом воротником невольно вздрогнул.
– Ох! – воскликнула Мариетта, сообразив, что не желая того, выдала фельдшера. – Но его вины тут нет, он был вынужден действовать именно таким образом согласно приказу, так что я его прощаю… О, вполне искренне, да, от всей души… особенно, когда я встретила вас… И тогда я выбежала как безумная, пообещав Консьянсу найти того, кто поможет нам быть вместе, кто отныне не позволит разлучать нас… Выйдя во двор, я устремила руки и глаза к небу и увидела вас, сударыня… и не знаю почему, мне показалось, что это именно вы станете тем ангелом-хранителем, которого я искала… Вот почему я пришла! Вот почему я у ваших ног!
И Мариетта действительно упала на колени перед отзывчивой хозяйкой дома, по лицу которой, пока девушка говорила, тихо катились слезы. Мариетта с таким религиозным пылом целовала ее колени, словно перед ней была Мадонна.
Однако в ответ дама не промолвила ни слова. Только ее вопрошающий взгляд обратился к сидевшему за бюро офицеру; тот обернулся и, встретив этот взгляд, чуть заметно кивнул в знак согласия.
Затем он заговорил с гостьей:
– Дитя мое, я не очень-то хорошо слышал начало вашей истории, ведь я был занят работой. Скажите, этого молодого человека, этого раненого, этого слепого… зовут Консьянс?
– Да, господин начальник, – сказала Мариетта, вставшая при первых же словах офицера.
– Это солдат-артиллерист, у которого глаза сожгло пламенем при взрыве зарядного ящика, не так ли?
– Да, сударь, все так и есть.
– И кем вам доводится этот солдат, мое прелестное дитя? Он ваш брат?
– Я уже об этом говорила сударыне, – ответила девушка, опустив голову.
– Но ведь я вам тоже сказал, что не расслышал.
Мариетта тихо подняла на собеседника свои чистые, прозрачные глаза.
– Нет, сударь, – сказала она, – я вовсе не сестра ему, но с самого детства мы жили рядом, чуть ли не под одной крышей. Моя мать вскормила своим молоком и меня и его; его родные – мои родные; наконец, с тех пор как мы узнали, что такое труд, радость или страдание, – страдание, радость и труд объединили нас, и настолько тесно, что я годами верила: Консьянс – мой брат.
– А теперь перестали в это верить?
– С тех пор как его постигло несчастье, сударь, я поняла, что вовсе не сестра ему.
Офицер тоже встал, вышел из-за бюро и направился к Мариетте.
Девушка заметно вздрогнула, но хозяйка взяла ее за руку, и Мариетта немного успокоилась.
– Бедное дитя! – вырвалось у дамы.
– Значит, вы его любите? – спросил офицер.
– О да, сударь! – взволнованно воскликнула Мариетта. – Люблю всей душой!
– Вот если бы вы были богаты…
Офицер оборвал начатую фразу и спросил:
– У вас есть какое-нибудь состояние?
– Сударь, у дедушки Консьянса есть земля, которую он сам обрабатывал с помощью быка и осла; но старика разбил паралич, и теперь он не может работать на земле. Кроме того, папаша Каде все еще не полностью расплатился за свои земельные наделы; возможно, он уже будет не в состоянии выплатить долг, потому что казаки разбили лагерь на наших полях и копыта их коней вытоптали все всходы; так что, боюсь, Консьянс окажется не богаче меня…
– Но, дорогое мое дитя, если он не более богат, чем вы, было бы неразумным выходить замуж на бедного слепого.
– Что, что, сударь? – переспросила девушка, плохо поняв услышанное.
– Я говорю, не следует так уж сильно убиваться из-за беды, случившейся с Консьянсом, вам надо полюбить другого.
Мариетта задрожала всем телом.
– Как, сударь! – воскликнула она. – Чтобы я забыла Консьянса, моего дорогого друга, только потому, что он уже не может сам себя обслуживать и ходить без поводыря?! Да неужели же я перестану любить моего брата, моего жениха, потому что он несчастен?! О сударь, не говорите мне ничего подобного, ведь ваши слова рассекают мне сердце словно острый нож и всю меня обдают холодом!
И девушка попятилась; казалось, она вот-вот упадет, как будто и в самом деле в сердце ее вонзили острый нож.
Дама вскочила и подхватила девушку на руки, не дав ей упасть.
– О друг мой, друг мой, – прошептала она, – вы причинили боль бедному ребенку.
– Но не по злому умыслу, – откликнулся офицер, – и я сейчас же дам тому доказательство.
Затем, повернувшись к Мариетте, он сказал ей:
– Красавица моя, так ты была бы рада, если бы твой друг мог вернуться вместе с тобой в вашу деревню?
Девушка непонимающе посмотрела на офицера как человек, не расслышавший сказанного.
– Простите, сударь, – произнесла она.
– Я спрашиваю, дитя мое: ты была бы рада вернуться в деревню вместе со своим другом?
Мариетта вскрикнула, и в ее крике неописуемо слились радость, удивление, боязнь поверить удаче; все эти чувства тенями проскользнули по ее лицу, а огромные голубые глаза девушки, прозрачные, словно небесная лазурь, неотрывно глядели на офицера, как будто призывая его говорить еще и еще.
– Рада?.. Счастлива?.. – бормотала Мариетта. – О сударь, от такого вопроса я могу лишиться чувств. Умоляю вас, сударь, не обманывайте меня… после всего, что я вытерпела, это значило бы убить меня! Неужели такое счастье возможно? Неужели оно возможно? Так я могу надеяться?
И она умоляюще протянула руки к офицеру.
– Надеяться надо всегда, дитя мое, – сказал он. – Только если людям, давшим вам надежду, не удастся ее осуществить, не следует на них сердиться за это.
– О, значит, вы попытаетесь? – обрадовалась девушка.
Офицер, улыбаясь, кивнул в знак согласия.
– Я постараюсь уладить все как можно лучше, – пообещал он.
– О сударыня, – обратилась Мариетта к хозяйке дома, – как же мне выразить господину вашему мужу всю мою признательность?
– Поцелуйте меня, дитя мое, – ответила дама.
– Ах, мне следовало бы целовать ваши ноги.
Дама обняла гостью и приблизила ее лоб к своим губам.
Что касается офицера – а это был не кто иной, как главный хирург, – то он опоясал себя ремнем со шпагой, лежавшей на стуле, взял шляпу, попрощался с женой, улыбнулся Мариетте и вышел.
У девушки уже не хватило сил поблагодарить хирурга: с ее уст сорвалось несколько невразумительных слов вдогонку ее покровителю, быстро спускавшемуся по лестнице.
– А теперь, – сказала дама, оставшись наедине с гостьей, – теперь, когда вы немного успокоились, вернемся к земным заботам. Скоро уже полдень, а я уверена, что вы еще не съели ни крошки.
– Это правда, сударыня, – подтвердила Мариетта. – Я только выпила утром несколько капель вина за здоровье Консьянса.
– Но ведь вы ничего не ели?
– О, разве я могла есть, сударыня? Это было невозможно, у меня камень лежал на сердце.
– Ну а теперь, когда надежда снимет тяжесть с вашего сердца, можно и позавтракать.
– О Боже мой, сударыня!.. – только и вымолвила Мариетта, смущенная такой добротой.
– Кто знает, если вам вернут Консьянса…
– И что тогда, сударыня?
– Тогда, вероятно, вы с ним уедете…
– О, не теряя ни минуты!
– В таком случае вы прекрасно понимаете, что для предстоящего путешествия вам надо подкрепиться.
Она позвонила; появилась служанка.
– Приготовьте завтрак для мадемуазель, – велела ей дама. – Особенно хороший бульон, в нем она больше всего нуждается.
– Ах, сударыня, только Господь может вознаградить вас за такую доброту, – поблагодарила девушка.
– Надеюсь, он вознаградит меня тем, что даст вам счастье, – откликнулась дама.
Сердце Мариетты преисполнилось признательности, но она не знала, как ей еще ее выразить; она едва могла говорить и только поочередно то сжимала, то целовала руки своей благодетельницы.
Через пять минут служанка объявила, что завтрак подан.
Жена хирурга взяла Мариетту под руку и повела в столовую комнату.
Девушка вначале немного стеснялась, но вскоре осмелела. Ее натура, казалось бы, хрупкая, а по сути, здоровая и мужественная, нуждалась в человеческой поддержке; впрочем, добрая и очаровательная хозяйка сидела рядом, ухаживала за ней и заставляла ее есть.
К концу завтрака на лестнице послышался шум: похоже, по ней поднимались несколько человек.
Мариетта, тревожно прислушивавшаяся к каждому звуку, расслышала среди прочих чьи-то спотыкающиеся шаги.
– О Боже мой! – прошептала она.
И, охваченная дрожью предчувствия, повернулась к двери.
Дверь открылась, и, подталкиваемый главным хирургом, на пороге появился Консьянс с мешком за спиной и палкой в руке.
– Мариетта! Мариетта! – позвал он. – Ты здесь, не так ли? Так знай, Мариетта, я уволен со службы и у меня уже есть подорожная! Я больше не солдат, и мне разрешено вернуться с тобой в Арамон.
– Это правда, это правда, сударь? – спросила девушка, еще не смея верить словам своего друга.
– Но я же говорю тебе! – воскликнул Консьянс. – Наш добрый главный хирург – вот кто все это сделал!
И слепой юноша вошел в комнату, вытянув руки перед собой, чтобы найти Мариетту.
И только чувство благодарности помешало девушке пойти ему навстречу; она повернулась к жене главного хирурга и упала перед ней на колени.
– О сударыня! О моя благодетельница! – вскричала она. – Уж если вам не будет даровано вечное спасение, если не для вас откроются двери рая, то кто же тогда достоин Божьей благодати?
И, теряя силы, обняв даму, чтобы только не упасть и не разбиться, она все же смогла прошептать слова благодарности:
– Спасибо, спасибо! Сердце мое разрывается… я умираю от радости… Спасибо!..
X
ПАЛОМНИЧЕСТВО
Мариетта сказала правду: Господь даровал ей такое огромное бремя радости, какое она едва могла вынести; руки ее разжались, глаза угасли; она тяжело вздохнула и упала в обморок.
Но обмороки, вызванные переизбытком счастья, и непродолжительны и неопасны. Мариетта вскоре пришла в себя, оказавшись в объятиях Консьянса.
В этой встрече двух влюбленных, до сих пор считавших себя навсегда разлученными, был мгновенный взлет чистой радости, разделенной ее свидетелями, которые, впрочем, деятельно способствовали этой встрече.
Придя в себя и еще раз от всего сердца поблагодарив великодушного главного хирурга и его супругу, Мариетта испытывала только одно желание – уйти подальше и как можно быстрее от того места, где ей довелось так страдать.
Желание это было таким естественным, что оно было понято без всяких объяснений. Главный хирург порекомендовал больному промывать глаза смягчающими жидкостями, если они ему будут доступны, а за неимением лучшего – просто холодной водой.
Особенно важно, чтобы глаза всегда оставались закрытыми, если не повязкой, совсем не пропускающей света, то хотя бы зеленой вуалью.
Что касается дальнейшего лечения, им предстоит заниматься местному медику.
Главный хирург выразил безоговорочное желание, чтобы Консьянс и Мариетта доехали до Виллер-Котре в карете, идущей из Парижа и делающей остановку в Лане, но молодые люди заявили, что предпочитают идти пешком и одни: если раньше их разделяло пространство, то теперь их стесняло бы присутствие посторонних.
Главный хирург и его супруга пожелали проводить влюбленных до входной двери, у которой их ждал Бастьен.
Увидев главного хирурга и его жену, гусар понял все, что произошло, и шумно порадовался за друзей. Мариетту же тревожила ссора, затеянная Бастьеном из-за нее, ссора, вслед за которой в пять вечера состоится дуэль.
Но гусар успокоил девушку: он подготовил такой безошибочный удар, который основательно попортит физиономию кирасира.
Мариетта не могла не разделить уверенности Бастьена в его победе и потому прощалась с ним уже без прежней тревоги за судьбу земляка.
Бастьену очень хотелось проводить друзей до самого выхода из города, но, поскольку, по его предположению, они собирались выйти из Лана через Суасонские ворота, а ему предстояло уладить дело у Сен-Кантенских ворот, то есть в прямо противоположной стороне, он не стал на этом настаивать.
Так что он обнял друзей и покинул их, пообещав как можно скорее встретиться с ними в Арамоне.
Мариетта отправилась в путь, ведя за руку любимого, но на первом же углу она остановилась.
– Консьянс, – спросила она у друга, – ты захотел вернуться пешком в деревню; есть ли у тебя на это еще какая-нибудь причина кроме той, что мы высказали господину хирургу?
– А у тебя, Мариетта? – вопросом на вопрос ответил юноша, поняв, что в это мгновение его сердце встретилось с сердцем подруги.
– Я, друг мой, – откликнулась девушка, – думаю о том, что дала обет…
– … пойти к Богоматери Льесской, не правда ли?
– Совершенно верно. И поскольку в своем предпоследнем письме, дорогой Консьянс, отосланном из Шалона, ты высказал желание, совпадающее с моим обетом, я решила спросить, не согласишься ли ты исполнить его вместе со мной.
– Удивительно, – сказал Консьянс, – я как раз собирался тебя спросить об этом.
– Итак, мой друг, – промолвила Мариетта, – ты сам видишь, наши сердца пребывают в согласии, как это было всегда и как это будет всегда… Идем же к Богоматери Льесской!
Оставалось только узнать, где находится эта церковь и по какой дороге лучше туда добраться.
Первый же прохожий все им объяснил, и они пустились в путь к чудотворной часовне.
Для начала потребовалось пересечь почти весь город.
Эта пара привлекала взоры множества горожан: они выходили на порог посмотреть на красивую молодую крестьянку в праздничном наряде, ведущую за руку слепого солдата; впрочем, Лан – город небольшой, и история преданности Мариетты не сходила с уст его жителей. Так что каждого из них волновала эта картина: Консьянс, шагающий рядом с юной девушкой, его шинель в скатку на спине, его зеленая повязка на глазах, а сильнее всего поражали людей гордость и радость, торжествующе сиявшие на лице Мариетты и придававшие ее фигуре, ее походке что-то удивительно благородное и восхитительно-прекрасное.
Эта картина была бы не столь впечатляющей, если бы скромный пес Бернар не разделял триумфа своих хозяев.
Что касается Мариетты, то она была настолько горда этим триумфом, что шла с высоко поднятой головой и сияющим лицом, шла, ускоряя шаг, но не опуская глаз перед взглядами, до неприличия навязчиво сопровождавшими ее на всем пути.
Дело было еще в том, что Мариетта рвалась поскорее из города. Победу, ею одержанную, обсуждали столь горячо, что ее это изумляло и почти ставило в тупик. Поэтому она с трудом верила в свою удачу и боялась в любую минуту оказаться жертвой какого-нибудь нового поворота судьбы, так что смертельный холодок пробегал по жилам ее при мысли, что какое-то неожиданное обстоятельство по капризу случая или по прихоти людей могло отнять у нее этого бедного друга, которого она только что отвоевала благодаря своему упорству, слезам и любви.
Дойдя до городских ворот, миновав и предместье, увидев перед собой длинный ряд деревьев, тянущийся вдоль дороги, широкую равнину, далекий горизонт, она, наконец, впервые вздохнула свободно, полной грудью.
И только теперь у нее вырвался крик радости – радости искренней и светлой, только теперь она почувствовала себя действительно спасенной.
– Ах! – вымолвила она, обратив глаза к небу и осеняя себя крестным знамением. – Ах, Консьянс, теперь мы свободны… и больше ничто не стоит между нами и Господним оком!
Консьянса не требовалось побуждать к радости. Оставаясь в городе, он, если не видел, то, по крайней мере, угадывал вокруг себя весь этот мир любопытствующих и назойливых людей. Оказавшись за городом, он вслед за Мариеттой почувствовал себя свободным, умиротворенным и счастливым, настолько счастливым, насколько может им быть бедное слепое существо, прижимающее к сердцу свою возлюбленную, но приговоренное видеть ее отныне только лишь глазами памяти.
И почти так же четко, как зрячим, представали перед внутренним взором Консьянса зеленеющие и цветущие равнины, великолепные густолиственные леса, наполненные птичьим щебетом, прекрасное майское небо, совершенно лазурное, с редким белым облачком, плывущим в бескрайних просторах так медленно, что казалось похожим на молочное пятно, стынущее на голубой небесной тверди.
Как бы дружно и быстро ни шли паломники, они смогли в этот день одолеть только пять льё, ведь они вышли из Лана после трех часов пополудни. Так что заночевать им пришлось в Гизи, в гостинице, где обычно останавливались паломники.
Здесь Мариетта начала входить в свою почти материнскую роль. Она следила за тем, чтобы Консьянс ни в чем не нуждался; она сама промыла водой, набранной из родника, его потускневшие, утратившие прозрачность глаза: внешняя пленка роговицы, пострадавшая от воздействия пламени, начала отслаиваться. Обед двух паломников, каким бы скромным он ни был, намного превосходил и по вкусу, и по обилию обеды, которыми бедного слепого два месяца потчевали в лазарете. После трапезы Мариетта проводила Консьянса в его комнату и с легким сердцем ушла в свою.
И все же это означало на какое-то время покинуть любимого! Но в глубине души она знала, что это отсутствие – не надолго, что никакая сила уже их не разлучит и что на рассвете она найдет Консьянса там, где оставила его накануне вечером.
И правда, на следующий день, как только лучи солнца, восходящего в утреннем тумане, но уже яркие и теплые, проникли сквозь узкие окна гостиницы, как только радостно защебетали птицы в саду, перелетая с ветки на ветку и чистя свои перышки, Мариетта негромко постучала в дверь Консьянса: тот был уже одет и готов идти дальше.
Дюжина других паломников, проведших ночь в той же гостинице, а теперь намеревавшихся тронуться в путь, собрались во дворе.
Среди них были несчастные, совершавшие паломничество в надежде благодаря божественному вмешательству исцелиться от неизлечимых болезней, бороться с которыми медики сочли делом совершенно безнадежным. Были и такие, что отправились в путь из искренней преданности своим близким, религиозные полномочные представители какого-нибудь несчастного калеки, которого само его увечье приговорило к неподвижности. Каждый из этих паломников, действовавший ради себя самого или ради ближнего, из себялюбия или из преданности, казалось, прежде всего испытывал потребность рассказать о своей беде или поведать о своей болезни соседу и, поскольку в нашем печальном мире сомнительно все, подкрепить свою шаткую веру верой более крепкой, чем его собственная.
Через четверть часа пути Консьянс и Мариетта знали обо всех горестях и надеждах своих спутников. Чтобы не выказать пренебрежения ко взаимному доверию несчастных в их горестях, им пришлось тоже рассказать свою историю. Таким образом, паломники узнали не только о слепоте Консьянса, но и об обстоятельствах, ее причинивших.
Пока Мариетта рассказывала об этом, Консьянс слушал и улыбался: он был счастлив, чувствуя, как обволакивает его лаской мягкий голос девушки. Ее повесть вызвала у всех симпатии к молодой паре, выразившиеся в искренних словах утешения и надежды.
Каждый из паломников в свою очередь мог рассказать какую-нибудь свою историю о слепом. Они все были знакомы со слепыми, исцеленными благодаря чудотворному вмешательству Богоматери Льесской. Некоторые из числа исцеленных Пресвятой Девой были даже слепорожденными; казалось, у того, кто ослеп из-за несчастного случая, надежд вновь обрести зрение значительно больше.
Впрочем, эта надежда действительно увеличивалась горячей верой двух прекрасных молодых людей, совершающих благочестивое паломничество.
Тем временем они приближались к своей цели. Добравшись до вершины какого-то холма, они неожиданно на краю небольшой рощи увидели деревню Льес и среди ее домишек – колокольню чудотворной церкви.
Паломники тотчас упали на колени, и один из них затянул духовную песнь, которую все подхватили – кто мысленно, кто в голос.
Закончив песнь, паломники перекрестились, поднялись, и небольшая их группка ускорила шаг, чтобы побыстрее достичь цели путешествия: при виде святого оазиса они забыли об усталости не только этого дня, но и всех предыдущих.
С глубоким волнением молодые люди вошли в церковь, наполненную запахом ладана и озаренную сиянием свечей. Всюду на стенах висели ex-voto [9]9
Приношение по обету (лат.).
[Закрыть]благодарных паломников, а главный алтарь окружили коленопреклоненные молящиеся, перед которыми в нише стояла, держа сына на руках, Пресвятая Мадонна, глубокочтимая Богоматерь Льесская.
Консьянс и Мариетта стали на колени как можно ближе к алтарю, испытывая каждый одно желание – погрузиться в молчаливую сокровенную молитву, которая, разделяя их по видимости, соединяла их по сути, ведь каждый из них, молясь за дорогого человека, чувствовал, как воспламеняет его душа друга, казавшаяся более самоотверженной, более пылкой, более отзывчивой, чем его собственная.
Быть может, Спаситель с небесной высоты видел эти два юных сердца, раскрывшихся у ног его Матери, и благосклонной улыбкой приветствовал такое излияние чувств.
Когда обе молитвы завершились, и завершились почти одновременно, руки влюбленных встретились и снова пожали одна другую: любовь Консьянса и Мариетты была настолько целомудренна, что каждый из них с полной убежденностью видел в этой любви продолжение их молитвы.
Консьянс боялся, что его слова могут опечалить подругу, а потому стиснул ее ладонь и ласково ей улыбнулся прежде чем сказать:
– А теперь, Мариетта, теперь, когда мне надо усвоить привычку видеть все твоими глазами, расскажи мне, какова Пресвятая Дева, у чьих ног мы преклонили колени, расскажи, чтобы я мог увидеть ее во всем великолепии и блеске, подобно звезде в ночи, сгустившейся вокруг меня.
– О! – чуть слышно в почтительном страхе откликнулась Мариетта. – Она так прекрасна! Она так сияет, что я едва осмеливаюсь глядеть на нее!.. Она возвышается над алтарем, украшенным тончайшими кружевами, в красивой мраморной нише; на ней бриллиантовый венец, большое жемчужное ожерелье и золотое платье с серебряными лилиями и розами, такими свежими, что кажутся живыми; на руках у нее, увешанных золотыми браслетами, – божественный младенец; на нем одеяние такое же, как у его матери, и он улыбается, простирая к нам руки. Все это озарено таким великим множеством свечей, что я не хочу даже пытаться сосчитать их… О, если бы ты мог видеть… если бы ты мог видеть, мой бедный Консьянс!
Консьянс на мгновение смежил веки, скрестил руки на груди и, представив себе все рассказанное Мариеттой чем-то вроде снопа лучей, с улыбкой сказал подруге:
– Спасибо! Я вижу все это глазами души!
– Пресвятая Богоматерь Льесская, – шептала Мариетта, – сделай так, чтобы мой возлюбленный Консьянс, преклонивший перед тобою колена, человек, ради которого я готова пожертвовать жизнью, смог бы, после того как он увидел тебя глазами души, в один прекрасный день снова увидеть тебя воочию!
И, словно повинуясь неожиданному наитию, она встала, подошла к одной из двух чаш с освященной водой, находившихся у каждой стороны алтаря, опустила туда уголок своего платка и вернулась, чтобы смочить святой водой сухие веки Консьянса.
– О Боже мой, Мариетта! – воскликнул слепой, догадавшись о действиях девушки. – Уж не совершаешь ли ты святотатство?
– Друг мой, – ответила Мариетта, – суть святотатства – в намерении, и Господь, видевший мое, сам будет его судить.
– О Мариетта, Мариетта! – прошептал Консьянс. – Наверное, ты права: ведь мне кажется, эта вода свежее воды из самого чистого источника… О Мариетта, я думаю, она послужит мне во благо!
Мариетта подняла к небу и руки, и глаза с непередаваемым выражением веры, радости и любви.
– Да будет так! – прошептала она.
