Текст книги "Консьянс блаженный"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)
XIV
НУЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ
Папашу Каде на спине его осла доставил в Арамон мальчик-рассыльный метра Ниге.
Новая беда несколько отвлекла внимание бедного семейства от постигшего их ранее горя.
Доктор Лекосс предписал старику режим лечения, выполнять который следовало с величайшей пунктуальностью.
Поскольку кровоизлияние произошло в правой части мозга, то, несмотря на быстроту и эффективность принятых мер, левой стороне тела угрожал полный паралич и неповоротливый язык старика с трудом произносил некоторые звуки.
Однако доктор Лекосс обещал, что состояние больного улучшится, не гарантируя, правда, полного выздоровления. Ясно было одно: папаша Каде стал неспособен дальше работать на земле и, так как до самого отъезда Консьянса руки папаши Каде будут парализованы, поле останется невозделанным.
Но это несчастье еще не наступило, и, кроме, быть может, одного только папаши Каде с его растревоженным сознанием, никто ничего не видел за пределами уже случившейся беды.
Бастьен возвратился в деревню через два часа после папаши Каде. Весь Арамон говорил о несчастье, постигшем бедного старика. Это была первая новость, с которой деревня встретила Бастьена.
– Хорошенькое дело! Только этого им и не хватало! – воскликнул гусар.
И он пошел в хижину слева осведомиться о здоровье папаши Каде, даже словом не обмолвившись ни о своем путешествии в Суасон, ни о его причине.
Он только время от времени сокрушенно поглядывал на свою искалеченную руку, хотя раньше смотрел на нее с гордостью, и говорил:
– Ну, проклятая рука!
На следующий день Мариетта и Консьянс повезли в город молоко и пришли оттуда в обычное время.
Вернувшись домой, Консьянс, словно не замечая ни матери, ни г-жи Мари, ни Мариетты, ни находившейся там Катрин, пошел прямо к постели старика, стал перед ним на колени и помог старику поднять руки, чтобы возложить их на голову внука.
– О дедушка! – сказал юноша. – Прошу у тебя прощения за то, что я стал причиной страшной беды, случившейся с тобой, и только одному Господу ведомо, как же я тебе благодарен!
Женщины с удивлением глядели на Консьянса и слушали его слова.
Но Мариетта шепотом объяснила им:
– Папаша Каде хотел продать свою землю, чтобы купить замену для Консьянса; метр Ниге обо всем нам рассказал.
Взявшись за руки, женщины в свою очередь склонили колени перед стариком.
Земля папаши Каде! Она была его сердцем, даже чем-то большим, нежели сердце! Следовательно, папаша Каде хотел отдать внуку свое сердце, и даже более того!
Наверное, эта сцена разбудила воображение Катрин, потому что она неожиданно воскликнула:
– Ах, клянусь Богом, он ведь не единственный!
– Что вы хотите этим сказать, дитя мое? – спросила Мадлен.
– Я хочу сказать, что некоторые, даже не будучи родственниками Консьянса, попытались сделать для него то же самое, что и папаша Каде, его дедушка, и что, не имея земли, они предложили самих себя.
Мадлен, г-жа Мари и Мариетта в изумлении смотрели на Катрин.
Консьянс, склонив голову перед постелью старика, похоже, молился.
– Да, – продолжила Катрин, – и я могла бы назвать отважного парня, кстати находящегося совсем недалеко отсюда, который побывал в Суасоне и предложил там себя вместо и на место Консьянса, и, если бы супрефект не отказал ему из-за его увечья, здесь пришлось бы заботиться только о старике.
– Это Бастьен! – воскликнули все в один голос.
– Эй, в чем дело? Кто зовет Бастьена? – спросил гусар, появившись на пороге.
– О Бастьен! – приветствовали его одновременно Мадлен, г-жа Мари и Мариетта. – Вы сделали это!
И у всех трех женщин брызнули из глаз слезы благодарности.
– Хорошенькое дело! – проворчал Бастьен. – Вижу, это Катрин Бог знает чего наговорила! Вот проклятые бабы! Похоже, молчать они просто не могут!
– Ей-Богу, ничего не поделаешь! – откликнулась Катрин. – Да, я не могла удержаться и сказала, что вы побывали в Суасоне…
– Это неправда!
– … что вы видели супрефекта…
– Это неправда!
– … и что он отказал вам в просьбе из-за вашей руки!
– Это неправда! Это неправда! Это неправда!
Мадлен схватила изувеченную руку Бастьена и поднесла ее к губам, в то время как другую его руку г-жа Мари прижала к сердцу, а Мариетта, протиснувшись между двумя женщинами, подставила гусару свой лоб для поцелуя.
– Что это значит? – спросил крайне удивленный Бастьен.
– Ты сам прекрасно это видишь, – сказала Катрин, – Мариетта предлагает тебе, глупому, поцеловать ее в лоб! Ах да, я понимаю, ты ведь не привык целовать женщин в лоб!
– Мариетта! – сказал Бастьен. – Вы тоже!..
– Так вы это сделали, Бастьен? – спросила девушка.
– Это непр… Как странно! Вам, Мариетта, я врать не могу, а вот Катрин вру отменно!
– Вы только поглядите! – возмутилась Катрин.
– Ладно, если уж это правда, то дело хорошее. Разве Консьянс не спас мне жизнь? Разве не ему принадлежит спасенная им жизнь? И кстати, разве такое уж великое для меня дело вернуться на войну?.. Стрельба – это мне знакомо: я был под огнем то ли семь, то ли восемь лет, каждый день, и не только днем, но порою и утром, и вечером, а бывало, и ночью… Но что вы хотите? Мне отказали… не моя тут вина, это все из-за моей проклятой руки… Ладно, не будем больше об этом говорить! Уходи, Катрин, ты сделала неправильно, рассказав об этом женщинам… а впрочем, нет, ты поступила правильно, потому что я таким образом удостоился чести поцеловать мадемуазель Мариетту.
– Посмотрите-ка! Посмотрите, каков он, господин гусар! – воскликнула Катрин.
– Хватит, хватит! Я чувствую, что размягчаюсь, а я, как все, глупею, когда плачу… Уходи, Катрин, уходи!..
И он вывел Катрин из хижины, но на пороге встретил Консьянса.
– Вот как, – сказал Бастьен, – теперь ты меня ждешь.
– Я понимаю, что ты сделал для меня, Бастьен, просто я хотел с тобой поговорить.
– Со мной?
– С тобой.
– Со мною одним?
– С тобой одним.
– Тотчас?
– Нет, завтра, когда Мариетта будет в городе, а доктор Лекосс – у постели дедушки.
– Согласен! Я отведу лошадей соседа Матьё на водопой и буду ждать тебя за домом, у трех дубов.
– Спасибо, Бастьен.
– Ах, – сказала Катрин, уходя, – а он скрытен, этот господин Консьянс.
– Возможно, так, – возразил гусар, – но в двух передрягах он доказал мне, что он не из тех, кто распускает слухи, причиняющие людям немало беспокойства.
Для бедного семейства день прошел в обычных делах, но теперь к ним добавились слезы и новые хлопоты, вызванные болезнью папаши Каде. Однако, дав Консьянсу способность понимать язык животных, Господь, похоже, точно таким же образом наделил его даром разгадывать смысл нечленораздельной прерывистой речи старика. Стоило папаше Каде пожелать чего-либо, как его желание исполнялось. Как только его словно остекленевшие глаза поворачивались к какому-то предмету, Консьянс брал этот предмет и извлекал из него именно ту пользу для больного, какую, по всей видимости, желал для себя сам больной.
На следующее утро Консьянс, вместо того чтобы повезти вместе с Мариеттой молоко в Виллер-Котре, попросил девушку пойти туда без него, причем тотчас, начав визиты с доктора Лекосса, если он еще не уехал в Арамон.
Мариетта никогда не спрашивала Консьянса, что означали его поступки; она знала: благодаря своего рода внутреннему озарению, свет которого, как она видела, переполнял глаза Консьянса, всякое действие юноши таило в себе свой смысл. Мариетта отправилась в город с Бернаром, которому потребовался трижды повторенный приказ Консьянса, чтобы решиться на разлуку с хозяином и пуститься в дорогу с Мариеттой.
Бастьен, по обыкновению, водил лошадей соседа Матьё на водопой точно в девять утра. Но в этот день, спеша оказать Консьянсу услугу, о которой тот, без сомнений, попросит у него, гусар подъезжал к трем дубам без десяти минут девять.
Консьянс лежал под одним из них. Заметив Бастьена, он поднялся.
Со своей стороны гусар, увидев юношу, погнал быстрее трех своих лошадей, а подъехав к трем дубам, спрыгнул на землю и хотел было привязать животных к дереву.
– Нет, – сказал Консьянс, – этого не надо делать. Мне хватит и двух минут, чтобы поговорить с тобой, Бастьен.
– Четыре минуты, бедный мой Консьянс… Ей-Богу, мы так давно не говорили друг с другом и скоро лишимся этого удовольствия.
– Я хотел тебя попросить, дорогой мой Бастьен, – сказал юноша, – передать мне во всех подробностях то, что произошло между тобой и супрефектом.
– А, хорошо, – согласился гусар, – если ради этого ты встретился со мною, такое дело, ей-Богу, не стόит усилий.
И он снова взял поводья в руки.
– Очень даже стόит, – возразил Консьянс, – ведь мне нужно знать все, что он сказал тебе, Бастьен.
Консьянс говорил столь серьезно, что гусар почувствовал себя во власти этого голоса, мягкого и вместе с тем твердого, умоляющего и вместе с тем повелительного.
– Так тебе и вправду, – спросил он, – необходимо это знать?
– Да, мне это нужно, Бастьен.
– Хорошо! Так вот… понимаешь, я очень прошу у тебя прощения, но мне казалось, что у тебя нет большого призвания к ремеслу солдата…
– Это правда, – подтвердил Консьянс.
– Хотя я так и говорю, но, судя по тому, что я видел собственными глазами, во всей армии и даже среди ветеранов, даже среди ворчунов нет ни одного человека отважнее тебя.
– Это не отвага, Бастьен, – тихо объяснил Консьянс, – это доверие к Богу.
– Пусть так, что есть, то есть… Так я говорю: заметив, как мало у тебя призвания к солдатской жизни, да еще услышав слова бедной Жюльенны, положившей своего ребенка к твоим ногам, и увидев слезы у всех на глазах, я пришел к мысли поехать в армию вместо тебя.
– Добрый Бастьен!
– Да, не выходила у меня из головы эта мысль… Я-то люблю военное дело… Я хорош только на службе. И к тому же, видишь ли, там не приходится думать о куске хлеба… Там бывают славные деньки, да и ночи не хуже… Но тебе все это неведомо – у тебя нет никакого призвания к солдатскому ремеслу. Я запросто сказал супрефекту: «Конечно, господин супрефект, вы понимаете, в этом мире надо помогать друг другу. Консьянсу не повезло… он не очень-то рвется в армию, а я готов его заменить».
– Дай мне твою руку, Бастьен.
– Ах, да, проклятая рука! Она-то и испортила все дело… Все было сказано, все договорено; он написал письмо к доктору, дает письмо мне, я протягиваю за ним руку… «Ну-ка, – говорит он, – что это у вас с рукой?» Ты понимаешь: отрицать невозможно. «Что у меня с рукой?.. Ерунда! Сущая безделица: два пальца оторвало австрийской пулей под Ваграмом! Но это ничего не значит! Так что давайте мне письмо!» – «Нет, нет, нет! Спасибо! – говорит он, качая головой, – если даже одного пальца недостает, это уже выбраковка, а уж тем более – двух. Его величество император и король не нуждается в увечных солдатах!»
– А почему один оторванный палец означает выбраковку?
– Один оторванный палец – это уже выбраковка, – пояснил Бастьен с важным видом, – потому что, понимаешь, Консьянс, если ты служишь в пехоте и у тебя оторван указательный палец, ты вполне в состоянии зарядить ружье, но не сможешь из него выстрелить, так как у тебя нет того пальца, которым ты нажимаешь на спусковой крючок. С другой стороны, если ты поступаешь в кавалерию, например в гусары… потому что, понимаешь, если бы ты поступил в кавалерию и тебе позволили бы выбрать ее вид, думаю, ты пошел бы только в гусары… И что же! Отсутствие именно этого пальца не позволит тебе уверенно действовать саблей… Вот почему оторванный палец означает выбраковку.
– Спасибо, Бастьен! – поблагодарил его Консьянс. – Это как раз то, что мне хотелось узнать.
– И это все?
– Да, все.
– Что ж, теперь ты это знаешь… Если тебе нужно узнать еще о чем-то, я расскажу тебе с такой же охотой.
– Теперь обними меня, Бастьен!
– О, от всей души! Но ты еще не уезжаешь?
– Нет.
– И мы увидимся до твоего отъезда?
– Наверняка.
Бастьен отвязал своих лошадей и сел на одну из них.
– Но, – спросил он, приставив ладонь козырьком к глазам, – что это за всадник едет к нам по дороге из Виллер-Котре? Похоже, доктор Лекосс.
– Это и правда он, – подтвердил Консьянс. – Он обещал нанести сегодня визит папаше Каде, и вот он едет… Поезжай поить своих коней, Бастьен, поезжай!
Консьянс произнес эти слова столь серьезно, что Бастьен посмотрел на него с удивлением.
– О чем ты думаешь, Консьянс? – спросил его несколько встревоженный Бастьен.
– Я думаю, – ответил Консьянс, – что, может быть, найдется средство, чтобы матушка Мадлен не умерла от горя, а папаша Каде – от голода.
Бастьен попытался разгадать значение этих слов, но, убедившись, что он не в состоянии проникнуть в замысел Консьянса, сказал:
– Воистину с тобой никогда не надо ни в чем отчаиваться… А ну, эскадрон, живо на водопой! Ах, в полку вот была потеха!
И он ускакал крупной рысью на водопой, находившийся у деревенской площади, в то время как Консьянс не спеша возвратился к папаше Каде через заднюю дверь.
XV
ОТСЕЧЕННЫЙ ПАЛЕЦ
И правда, доктор Лекосс на своей кобыле приехал с визитом к папаше Каде, которого он уже сутки не видел.
Вся несчастная семья с нетерпением его ждала. Ночь прошла спокойно; к семи вечера жар усилился и только теперь словно неохотно отпустил старика, лежавшего в глубине алькова, куда с трудом проникал свет.
Доктор велел зажечь лампу, чтобы как можно тщательнее осмотреть пациента. Лицо папаши Каде было бледно, глаза глубоко запали; пульс, правда, стал немного живее, но язык, дрожавший и произносивший только нечленораздельные звуки, с трудом раздвигал губы; больной мог слабо шевелить только левой рукой, а левая нога не двигалась вовсе.
Однако, несмотря на все это, общее состояние старика заметно улучшилось; поскольку накануне из него выпустили около шести унций крови, доктор не хотел делать повторное, весьма рискованное кровопускание, всегда опасное в подобном случае, особенно у крестьян, людей, чья кровь обеднена из-за скудной пищи. Так что врач посоветовал только сделать для ног припарки с мукой и горчицей, а для головы, которую следовало держать приподнятой, – компрессы, смоченные водой из источника, причем компрессы полагалось время от времени менять, чтобы они постоянно оставались свежими.
Папашу Каде спасли от смерти, но, вероятно, он не сможет пользоваться рукой, а передвигаться если и будет, то лишь с большим трудом.
Однако и это было уже немаловажно для несчастной семьи, чьей душой являлся Консьянс, а головой – папаша Каде, головой, хоть и отяжелевшей, но еще сохранившей разум.
Доктор вышел из хижины, провожаемый благословениями женщин; малыш Пьер держал его лошадь за уздечку; врач сел в седло и отправился обратно в Виллер-Котре.
Проехав сотню шагов, он заметил Консьянса.
Юноша стоял донельзя бледный и держал перед собой правую руку, завернутую в мокрое полотенце, все в пятнах крови.
– О Господи! – вскричал доктор Лекосс, придержав лошадь. – Что с тобой, мой бедный Консьянс?
– Господин доктор, – произнес юноша своим всегда спокойным мягким голосом, – со мной стряслась большая беда…
– Какая же, дорогое мое дитя?
– Я колол топором дрова во дворе папаши Каде и по неловкости отсек себе палец.
И, размотав полотенце, Консьянс показал врачу свою изувеченную руку.
Указательный палец был отсечен ниже второй фаланги, и кровь из раны текла столь обильно, что можно было опасаться кровотечения из малой артерии.
– Когда это случилось?
– Минут десять тому назад, господин доктор.
– А почему же ты сразу не прибежал ко мне за помощью?
– Я боялся сильно напугать матушку Мадлен, матушку Мари и Мариетту и решил, что лучше подождать вас здесь.
– Но, друг мой, – сказал Лекосс, – ты знаешь, что мне придется сделать тебе очень болезненную операцию.
– Я это подозревал, сударь, – спокойно ответил Консьянс.
Врач рассмотрел рану поближе и, словно желая узнать меру мужества Консьянса, заявил:
– Ты знаешь, я вынужден ампутировать остаток твоего пальца.
– Действуйте, господин доктор, – согласился Консьянс, словно не расслышав сказанного доктором или не поняв страшного смысла его слов.
– Но где? – спросил Лекосс.
– Как где?! – удивился юноша.
– Да, где я проведу эту операцию?
– Под тремя дубами, – предложил Консьянс. – Там нам будет удобно, не так ли?
Доктор озадаченно смотрел на молодого человека.
– Хорошо, – согласился он, – но кто мне будет ассистировать?
– Я, господин доктор, – сказал Консьянс.
– Как, ты сам?
– Да, я.
– А если ты обессилешь, если упадешь в обморок?
Юноша улыбнулся так, как, должно быть, улыбались мученики-первохристиане.
– О, этого не опасайтесь, господин доктор, – заверил он врача.
– Э, нет, – возразил тот, – если не опасно для тебя, то опасно для меня, Консьянс… Я должен буду перевязать ладонную артерию, и тут мне понадобится сильный мужчина. Подожди-ка меня здесь! Нажми вот так большим пальцем левой руки на ладонь правой, чтобы потерять как можно меньше крови, а я съезжу за кем-нибудь в деревню…
И Лекосс сделал шаг к своей кобылке.
– Не стоит, господин доктор, – остановил его Консьянс, – вот как раз тот, кто нам нужен.
И он указал кивком на Бастьена, быстро гнавшего лошадей с водопоя; нет сомнений, он и сам воспользовался возможностью утолить жажду, а потому немного опаздывал.
– Ах, да, Бастьен! – воскликнул врач. – Старый вояка… Чудесно!
И он знáком велел ему поскорее подъехать к ним.
Заметив знак, поданный доктором, Бастьен перестал петь «Гусары в боевом походе», пустил лошадей в галоп и уже через минуту стоял рядом с доктором и Консьянсом.
– Что случилось? – воскликнул он, увидев окровавленное полотенце на земле и изувеченную руку Консьянса.
– Дело в том, дорогой мой Бастьен, – объяснил Консьянс, – что доктор собирается сделать операцию и нуждается в твоей помощи.
Глаза Консьянса и Бастьена встретились, и гусар сразу же вспомнил их разговор, закончившийся всего лишь четверть часа тому назад.
– О, несчастный! – прошептал он.
– Так вы поможете нам, Бастьен? – спросил доктор. – В таком случае не будем терять время.
Гусар спрыгнул на землю и привязал лошадей к одному из трех дубов, а доктор поставил свою кобылку, животное весьма кроткого нрава, мирно щипать на противоположной стороне оврага травку, засохшую еще прошлой зимой.
– Ох-ох! – произнес Бастьен, подходя к доктору, успевшему извлечь из саквояжа свой лучший скальпель, в то время как Консьянс не сводил с него любопытного взгляда, и осведомился:
– Значит, это серьезно?
– Хирургическая операция всегда дело серьезное, дорогой мой господин Бастьен, – отвечал доктор, – но вы-то в первую очередь должны знать, что это такое, ведь вы сами претерпели нечто подобное.
– Да, да, – подтвердил Бастьен, – я-то знаю…
– Впрочем, вы, солдат, должны были видеть немало таких операций, не так ли?
– Черт подери! Конечно, я видывал виды… потому-то я здесь, доктор. В вашем распоряжении смельчак, который и глазом не моргнет… Задело! Консьянс, друг мой, побольше мужества… Приступим!
И нетрудно было заметить: Бастьен, несмотря на свою бодрую речь, сильно взволнованный, делал все возможное, чтобы придать себе то мужество, что он желал юноше. А тот, по обыкновению мягко улыбаясь, ограничился только двумя словами:
– Я жду.
И можно было подумать, что его чистая душа парила надо всем происходящим в этом мире и оказалась недоступной даже для боли.
Однако, опасаясь, как бы во время операции силы не покинули Консьянса, доктор поручил Бастьену держать пострадавшую руку юноши, зажимая на ней артерию. До сих пор это делал сам Консьянс.
Доктор разложил бинты, взял в руку скальпель – все было готово к операции.
Он подошел к пациенту.
– Начнем, дитя мое, усаживайся на склоне оврага, – сказал он.
– Зачем, господин доктор? Мне кажется, вам будет удобнее, если я буду стоять.
– Да, но хватит ли у тебя для этого сил?
– Будьте спокойны на этот счет, господин доктор!
– Хорошо! Но тогда, по крайней мере, прислонись к дереву!
– Охотно!
– И правда, – вставил слово Бастьен, – мне тоже это кажется более удобным.
Консьянс оперся спиной о ствол дуба; Бастьен охватил правой рукою дерево, а левой поддерживал руку юноши.
– Приступим, доктор, и, если можно, побыстрее, – попросил Консьянс.
– Это дело двух минут, – заверил его врач.
– И две минуты быстро пройдут, – откликнулся пострадавший.
Доктор снял с себя верхнюю одежду, закатал рукава сорочки и с уверенностью, выдававшей в нем бывшего полкового хирурга, одним движением сделал кольцевой надрез в несколько линий над нижним суставом надсеченного пальца, натянул кожу поближе к запястью, чтобы рельефней проступили мускулы, и с той же уверенностью движений надрезал мышечную ткань, сухожилия и синовиальную оболочку – при всем этом Консьянс не издал ни единой жалобы, ни единого вздоха!
Казалось, бедного юношу поддерживает сверхчеловеческая сила.
Но с Бастьеном, приходится признать, все обстояло совсем по-иному, несмотря на его заверения. Бастьен, видевший, по его же словам, на полях сражений оторванные руки и ноги, теперь кашлял, стонал и, наконец, сжимал руку пациента с такой судорожной силой, что ее не выдерживали его собственные мышцы и нервы.
Поэтому на исходе второй минуты, когда операция подходила уже к концу, силы Бастьена стали иссякать: он страшно побледнел, пробормотал несколько бессвязных слов и, соскользнув вдоль древесного ствола, грузно осел.
– Господин доктор, господин доктор! – воскликнул Консьянс. – Боюсь, бедный Бастьен упал в обморок!
– Эх, черт возьми! – прорычал врач. – Пусть себе надает в обморок, а мы займемся тобой… Возьми свою руку так, как держал ее он, и не двигайся… все кончено.
– Уже? – промолвил оперируемый, снова зажимая артерию так же, как делал это раньше. – Это оказалось недолго, господин доктор.
«По правде говоря, – прошептал про себя Лекосс, завершая операцию, – если бы не воскресная беседа с этим парнем, я бы считал его идиотом, притом совершенно бесчувственным».
– Закончили, господин доктор? – спросил Бастьен, приходя в себя.
– Да, мой друг, еще секунда.
И правда, произведя рассечение, доктор разгладил ткани и, предварительно их соединив, пытался при помощи липких лент укрепить повязку на раненой руке, всячески стараясь стягивать их не слишком туго из опасения вызвать воспалительный процесс.
Так обстояли здесь дела, когда Бастьен приподнял голову и одним взглядом окинул происходящее.
На доктора все это, по-видимому, произвело глубокое впечатление; что касается его пациента, то он оставался спокойным и его глаза, обращенные к небу в созерцании чего-то незримого для обычного взгляда, казалось, черпают эту почти сверхъестественную силу, доказательство чему было только что явлено.
Пока доктор заканчивал перевязку правой руки Консьянса, юноша протянул левую Бастьену: тот, все еще пошатываясь, пытался стать на ноги.
– Ах! – произнес тот, вытирая лоб. – Я вам больше не понадоблюсь, доктор?
– Нет, мой друг, – ответил врач, – и я даже предупреждаю вас: если в другой раз мне понадобится помощник для операции такого же рода, я обращусь к кому-нибудь другому, но только не к вам.
– И правильно сделаете, доктор, – согласился гусар, покачав головой, – особенно, если вы будете делать эту операцию Консьянсу.
– Отчего же? – удивился г-н Лекосс. – Мне кажется, наоборот, эту операцию Консьянс перенес просто стоически.
– И это истинная правда, – подтвердил Бастьен. – Когда на поле боя или в лазарете я видел, как отрезают руки и ноги, эти бедолаги кричали, вопили, проклинали… Так и хотелось сказать им: «Ну-ка, заткнитесь, пискуны!» Тогда как Консьянс, с его мягким взглядом, с его вечной улыбкой, сами видите… Это перевернуло мне всю душу… сердце у меня словно упало, голова закружилась, и – привет!.. Но теперь все позади. Я отведу лошадей к соседу Матьё и буду в твоем распоряжении, Консьянс.
Сев на коня, он пустил его крупной рысью и, удаляясь, кричал:
– А все равно мне-то больше нравятся люди, вопящие от боли… Эх, в полку, вот где потеха!..
– Добрый Бастьен, – произнес Консьянс, глядя ему вслед.
Не отъехал Бастьен и на полсотни шагов, как со стороны хижины послышался мучительный вой.
– Что такое? – испугался г-н Лекосс, невольно вздрогнув.
– О, ничего, это Бернар, вернувшийся из города вместе с Мариеттой, – объяснил Консьянс. – Он понял, что со мной случилась беда и воет от жалости.
– Как! Он знает, что с тобой случилась беда? – удивился доктор Лекосс, закрепляя повязку на пальце булавкой. – И каким же это образом?
– Ах, ей-Богу, – откликнулся Консьянс, – вы задаете мне вопросы, на которые я не в силах ответить… Он это знает, вот и все… и в доказательство послушайте…
И тут раздался повторный вой, еще более жалобный, чем первый.
– В таком случае, – спросил врач, – почему же он не бежит к тебе?
Консьянс улыбнулся:
– О, будьте уверены, как только его отвяжут, он тотчас примчится… только я боюсь, как бы он не привел с собою мою матушку… Ну, посмотрите-ка, что я вам говорил?
И правда, в ту же секунду можно было увидеть, как от угла хижины папаши Каде прямо к трем дубам мчит со всех ног Бернар.
– Это невероятно! – изумился доктор Лекосс, удивленно следя за быстрым бегом собаки.
Но взгляд Консьянса оставался неподвижным; видимо, юноша ждал чего-то другого.
Почти тотчас у хижины показались Мадлен и Мариетта.
– Вы прекрасно видите, господин доктор, что я не ошибся, – сказал Консьянс.
– Но объяснишь ли ты мне, наконец?..
– О, это проще простого, – заявил юноша. – Моя мать считала, что я, как обычно, в Виллер-Котре вместе с Мариеттой. Увидев, что Мариетта возвращается одна, она забеспокоилась. Тогда собака узнала о случившемся со мной несчастье и завыла в первый раз, встревожив мою мать. А когда Бернар завыл еще раз, мать сказала: «С Консьянсом что-то стряслось!» Затем, освободившись, наконец, от своей маленькой повозки и провыв в третий раз, Бернар помчался в мою сторону, а мать пошла вслед за ним…
Пока Консьянс давал это объяснение, Бернар добежал до него и, одновременно грустный и обрадованный, стал прыгать вокруг него, пытаясь ласково лизнуть правую руку хозяина, а тот, подняв над головой левую, подавал успокаивающие знаки Мадлен и Мариетте.
Несмотря на эти знаки, встревоженная мать, задыхаясь, подбежала крайне бледная, ведь она увидела на земле окровавленное полотенце, а на склоне оврага еще незакрытый саквояж врача.
Господин Лекосс пошел ей навстречу.
– О Господи! О Господи, доктор! – кричала она. – Что случилось с моим бедным Консьянсом?
А Мариетта, не решаясь заговорить, вопрошала его взглядом.
– Ничего, – сказал доктор, – а скорее не очень страшный несчастный случай.
– Несчастный случай!.. Консьянс, Консьянс!
– Матушка, – попытался успокоить ее молодой человек, – ничего не бойтесь: я жив-здоров.
– Боже мой, несчастный случай! – кричала бедная мать. – Несчастный случай!
И она рвалась посмотреть руку, которую Консьянс прятал от нее за спиной.
И тогда Мариетта увидела то, чего не могла увидеть Мадлен.
– О матушка моя! – воскликнула девушка. – У Консьянса только четыре пальца на руке.
– И это большое счастье, – добавил доктор Лекосс, – потому что, благодаря этому несчастному случаю, в котором нет ничего опасного, Консьянса не заберут в армию.
– И ты понимаешь, добрая моя мама, я тебя не покину… я не покину Мариетту.
При этих словах Мадлен упала на колени и, воздымая руки к небу, воскликнула:
– Боже мой! Чтó бы ты ни сделал, ты делаешь это к добру. Да будет благословенно твое имя и на земле и на Небесах!
– Консьянс, – прошептала Мариетта, – так вот ради чего ты отправил меня одну в Виллер-Котре?
– Тихо! – остановил ее молодой человек.
В эту минуту из-за небольшого холма появился Бастьен: отведя лошадей в конюшню, он со всех ног помчался обратно, как и обещал другу.
– Пойдемте! Пойдемте! – призвал всех доктор Лекосс, садясь на свою кобылу. – Успокойтесь!.. Завтра я вернусь, и, так как вы люди честные и мужественные, будем надеяться, что всё как-то уладится.
