Текст книги "Консьянс блаженный"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)
V
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПОКАЗАНО, ЧТО ПЯТНАДЦАТЬ ШАГОВ БЫВАЮТ ПОРОЙ БОЛЕЕ ТРУДНЫМИ, НЕЖЕЛИ ПУТЬ В ПЯТНАДЦАТЬ ЛЬЁ
Марго двигалась медленнее, чем конь Толстого Шарля, и медленнее, чем лошадь Мартино, так что пришлось два с половиной часа добираться до пресловутой рощи Этувель, столь тревожившей возницу.
Поспешим заявить, что почтенный зеленщик сильно преувеличивал свою обеспокоенность; ему хотелось продлить свое доброе дело, провожая Мариетту как можно дальше, но он не отваживался на это без разрешения Жавотты и, чтобы получить его, придумал опасность, которой на самом деле не было или которая была не столь страшной, как ему хотелось ее представить.
И, поскольку Мариетта обладала даром без усилий привлекать к себе сердца, Жавотта сама опередила желание мужа.
Тем не менее роща Этувель могла бы внушить Мариетте всякие страхи, если бы она пересекала ее одна. Сначала она там наткнулась на казачий патруль из семи-восьми человек, очень напугавших ее своими рыжими бородами, длинными пиками и веревочными стременами; затем встречались одинокие солдаты и группы солдат; трое из них преградили путь маленькому каравану как раз в тот миг, когда он приближался к опушке рощи. Вряд ли намерения чужаков были добрыми, так как Бернар тоже остановился и зарычал, показав свои львиные клыки; рычание было дополнено фехтовальными приемами суковатой палкой, которые мастерски исполнил Толстый Шарль; две подобные демонстрации силы да еще неожиданное появление молодого офицера вынудили злоумышленников отказаться от своих намерений.
Увидев превосходство противника, да еще в присутствии своего офицера, трое русских гренадеров застыли на месте как вкопанные, похожие на античные термины, держа левый мизинец у расшитого пояса панталон, а правую ладонь – на высоте позолоченного головного убора.
Русский офицер был не просто юным, а едва ли не подростком, ведь другой император, император Севера, пришедший притеснять нашу страну, тоже был вынужден забрать в армию всех мужчин своей бесплодной промерзлой земли. Однако, несмотря на юность офицера, на его светлые волосы и по-детски розовые щеки, в его лице таилось что-то варварское, внушающее страх сильнее, нежели жестокие и мужественные лица, встречавшиеся Мариетте по пути.
Он жестом показал девушке, что хочет переговорить с ней, и та остановила Марго.
Толстый Шарль не без тревоги наблюдал эту сцену, но Мариетта с улыбкой указала ему на Бернара, подбежавшего с ласковым видом к молодому человеку.
Тот подошел и тоном полуфамильярным, полувежливым спросил:
– В чем дело, мое прелестное дитя?
– Ни в чем, господин офицер, – ответила Мариетта, слегка дрожа, – только я боюсь.
– Боитесь чего?
– Да этих троих солдат, которые, по-видимому, намерены преградить мне дорогу.
– Эти? – произнес офицер с непередаваемой интонацией презрения и угрозы.
– О, но мы-то здесь! – воскликнул Толстый Шарль, выполняя десятое или двенадцатое мулине.
– Вы? – сказал офицер, почти не изменив прежней интонации.
– Тем более, – поспешила повернуть ход разговора девушка, – что у меня есть пропуск, выданный главнокомандующим.
– Ах, вот как!
И Мариетта торопливо протянула бумагу молодому русскому.
Тот не спеша развернул ее, не сводя глаз с троих гренадеров, неподвижных, словно каменные изваяния, а затем не без удивления прочел на трех языках тройное предписание главнокомандующего.
Потом, держа пропуск в левой руке, офицер вместо нотации влепил правой рукой крепкую пощечину каждому из трех гренадеров, но их рабские физиономии даже не дрогнули. Вразумив нижние чины, офицер вернулся к Мариетте:
– Мадемуазель, – спросил он не без почтительности, – куда вы направляетесь?
– Сегодня, господин офицер, я иду до деревни Шиви, что примерно в одном льё отсюда.
– Хорошо, – сказал офицер, возвращая ей пропуск, – вы не только сможете продолжить ваш путь, но вас еще будет сопровождать эскорт.
И, повернувшись к солдатам, он четким и повелительным голосом отдал им по-русски приказ, содержание которого Мариетта и Шарль не поняли, зато увидели его исполнение.
Попрощавшись с офицером и тронув Марго с места, чтобы воспользоваться полученным разрешением, девушка и ее провожатый увидели, как русские солдаты повернулись кругόм и двинулись вслед за ними на дистанции в два десятка шагов, похожие на автоматы: левая рука у пояса, правая рука на высоте своего рода островерхой шапки, покрывавшей голову.
Таким образом они должны были пройти льё туда и обратно и предстать в той же самой позе перед дверью молодого офицера по его возвращении, и все это под страхом наказания в виде двадцати ударов розгами каждому.
Молодой офицер спокойно продолжил свой путь к Этувелю, последний раз помахав рукой Мариетте.
Не приходилось сомневаться, что приказ его будет точно выполнен.
Добрую душу Мариетты огорчили офицерские пощечины и наказания, наложенные на трех человек, а вот Толстый Шарль, наоборот, не только не разделял ее жалости, но еще и давал волю своему веселью всякий раз, когда он, оборачиваясь, видел все время на одной и той же дистанции троих русских, шагавших нога в ногу, одна рука у пояса, другая – у головы.
Так и добрались до Шиви: трое русских, по-видимому следуя приказу, остановились у входа в деревню, повернулись кругом на каблуках и в той же позе, с той же скованностью движений отправились обратно в Этувель.
Шиви – это деревенька не более чем в шестьдесят или семьдесят домов; дом мамаши Сабо стоял на краю деревни со стороны Лана.
Уже не раз хозяйка дома выходила на порог, глядя на дорогу, не ведут ли Марго. Нетерпение женщины объяснялось тем, что ее мужу предстояло выехать на рассвете с партией товаров.
Неудивительно, что животному, доставившему сюда Мариетту, был оказан теплый прием; ее спутник представил и отрекомендовал девушку г-же Сабо, и все пошло своим чередом.
Зеленщик рассказал историю Мариетты – такую, что всегда впечатляет женщин, так что папаша и мамаша Сабо сердечно предложили путешественнице ужин и ночлег.
Что касается Толстого Шарля, то он, счастливый, поскольку сделал доброе дело, со спокойным сердцем поскорее, как и обещал Жавотте, отправился в Шавиньон, куда и дошел без всяких приключений.
Единственное, что остановило его внимание: проходя через Этувель, он увидел перед дверью дома, вероятно, того, где квартировал молодой офицер, троих русских солдат, стоявших навытяжку и все так же державших левую руку у пояса, а правую – у головного убора.
Молодой офицер, по-видимому, еще не возвратился.
Мариетта спала плохо. Да и как ей было заснуть, если она знала, что Консьянс совсем недалеко? Она поднялась вместе с первым солнечным лучом, и когда уже готовый отправиться по своим делам папаша Сабо постучался к ней, думая, что девушка еще дремлет, она открыла ему дверь уже одетая.
Папаша Сабо дошел вместе с Мариеттой до возвышенности Шиви, откуда до Лана оставалось пол-льё; здесь он свернул с большой дороги и пошел по проселочной.
Мариетта продолжила свой путь в одиночестве; заблудиться было уже невозможно, а бояться – нечего: Лан уже предстал перед ее глазами на возвышенности, венчавшей те плато, куда в последнем отчаянном порыве взбирался Титан и где он без всякой пользы оставил четыре тысячи убитых и три тысячи раненых.
Городские ворота охранял русский пост, но, увидев красивую и грациозную девушку, солдаты даже не потребовали у нее пропуска, так что она беспрепятственно дошла до площади, где некогда возвышалась меровингская башня Людовика Заморского.
Поскольку города она не знала, ей необходимо было спросить дорогу; она подошла к часовому, ходившему взад-вперед перед домом, где, вероятно, жил какой-то большой военный чин, и спросила, как пройти к лазарету.
Часовой мимикой выразил полное непонимание чужой речи.
Тогда Мариетта вытянула из кармана пропуск и показала его солдату.
Тот читать не умел, но, увидев на пропуске большую печать, подумал, что держит в руке приказ или разрешение, а потому знáком пригласил унтер-офицера подойти к нему.
Мариетта приветствовала его еще вежливее, чем солдата, и показала ему пропуск.
Видимо, унтер-офицер счел дело довольно серьезным и требующим рассмотрения более высоким начальством, а потому он почтительно возвратил документ девушке, а сам отправился за офицером.
Появился офицер, небрежно покручивавший кончики усов; внешность Мариетты произвела обычное действие: он приблизился к девушке, невольно ей улыбаясь, затем на французском языке с немецким акцентом сказал:
– Страствуйте, пчелестное титя, шем я моху быть вам полезин?
– Сударь, – ответила девушка, – не могли бы вы указать мне дорогу к лазарету?
– Их есть тва, лазарета; к какому из них ви намерена идти?
– К тому, где находится Консьянс, сударь.
– Што такое Гонзьянс, матемуасель?
– Консьянс, сударь, это бедный француз – его глаза обожгло пламя взрыва во время боя при Лане.
– Он кафалерист или пехотинес, этот Гонсьянс?
– Не понимаю, о чем вы спрашиваете, сударь, – сказала Мариетта.
– Я фас спрашиваю, он бил на коне или пешком?
– Он служил в артиллерии, сударь; он возил зарядный ящик.
– Ах, та, я понимайт: это бил гусар на четырех колесах, как виражаемся ми. Ф таком случае это лазарет для кафалерии.
И повернувшись к солдату, он сказал ему по-немецки несколько слов; тот их почтительно выслушал, держа руку под козырек.
Затем офицер обратился к Мариетте:
– Следуйте за этим парнем, он фас проведет.
Девушка сделала офицеру благодарственный реверанс, а тот в ответ послал ей воздушный поцелуй, чуть слышно приговаривая:
– Der Teufel! Sehr schön! Sehr schön! [5]5
Черт! Очень хороша! Очень хороша! (нем.)
[Закрыть]
Слова эти бросили бы девушку в краску, если бы она могла понять, что говорил услужливый офицер.
Но она была уже далеко: легкая, словно газель, она устремилась за солдатом, шедшим, по ее мнению, слишком медленно.
Через пять минут прусский солдат остановился и указал ей на высокие ворота с большим высеченным из камня крестом наверху; перед воротами прогуливался часовой – левая рука на перевязи, в правой руке сабля, – судя по форменной одежде, принадлежавший к корпусу кирасир. Часовой взглянул на пруссака-провожатого.
– Ihr [6]6
Ваш (нем.).
[Закрыть], – сказал пруссак.
– Ihr? – повторила девушка.
– Ja ihr [7]7
Да, ваш (нем.).
[Закрыть], – сказал пруссак.
Мариетта поняла:
– А, это означает, что лазарет здесь и что мы пришли.
– Ja, – подтвердил пруссак.
– Спасибо, спасибо, – поблагодарила девушка.
И Мариетта бросилась к большим воротам, увенчанным крестом.
Но кирасир преградил ей путь.
– Проходить не разрешается, – заявил он суровым голосом, нахмурив брови.
– Как это не разрешается? – растерянно произнесла девушка, в испуге отступая назад.
– Так! Или вы, может быть, не понимаете по-французски?
– Но именно потому, что я понимаю по-французски, именно потому, что, как мне кажется, я разговариваю с соотечественником, я надеялась, что смогу пройти.
– Вы не правы, сюда нет входа.
– Боже мой, но кто же это запрещает?
– Приказ.
– Господин солдат, сделайте милость, умоляю вас!
– Назад! – потребовал кирасир.
– Если бы вы знали, из какого далека я иду…
– Говорят вам, назад!
И часовой с угрожающим видом шагнул вперед.
– Но, сударь, – возразила, дрожа, Мариетта, – у меня есть пропуск.
– Кем выданный?
– Главнокомандующим.
– Каким главнокомандующим?
– Русским главнокомандующим.
– Не знаю никакого русского главнокомандующего, – упорствовал солдат, все больше раздражаясь.
– О Боже мой, Боже мой! Что делать? Что со мной будет? – воскликнула Мариетта, простирая руки к небу, и слезы хлынули из ее глаз.
– Делайте что хотите, пусть с вами будет все что угодно, меня это не касается, лишь бы вы убрались отсюда, и поживее.
– Послушайте, послушайте, приятель, – закричал кто-то за спиной Мариетты, – по-моему, вы грубо обращаетесь с бедной девушкой…
– Я не знаю бедных девушек, которые приходят в сопровождении прусских солдат и с русским пропуском.
– Дело вот в чем, прекрасное дитя, – объяснил подошедший. – Понимаете, рекомендация может быть хорошей для русских и для пруссаков, но для французов лучше прийти без провожатого и без пропуска и сказать: «Приятель, у меня здесь есть дело» или «Позвольте мне пройти, поверьте, это необходимо».
Но в эту минуту Мариетта обернулась и сначала увидела форменную одежду, знакомую ей, а затем, несмотря на бинты, скрывавшие лоб солдата, его глаза и часть щеки, она узнала знакомое лицо.
– Боже мой! – прошептала девушка. – Неужели я не ошибаюсь? Это было бы просто счастьем найти вас…
– Мариетта! – вскричал гусар.
– Бастьен! – вскричала в ответ Мариетта. – Ах, друг мой, помогите мне! Я пришла из Арамона, чтобы увидеть Консьянса, который уже не сможет увидеть меня, и я умру, – слышите, Бастьен? – умру, если не увижу его!
И она упала на колени, простирая руки к гусару.
– О, успокойтесь, Мариетта, – ответил Бастьен, – вы его увидите, это я вам обещаю, или же я потеряю свое честное имя.
Затем он подошел к кирасиру и обратился к нему:
– Вы видите, приятель, это соотечественница, землячка, а мне друг; она пришла повидать своего возлюбленного, бедного Консьянса, вы хорошо его знаете: у него сожжены глаза.
– Да, – отозвался часовой, – я это знаю.
– И что же?
– А то, что приказом проход запрещен и ваша землячка через ворота не пройдет.
– О, – воскликнула Мариетта, – разве он в состоянии понять, что я стала бы камнем в стене лазарета, лишь бы увидеть Консьянса, что я обещала Мадлен повидать ее сына, что я прошла через столько опасностей, – разве можно вернуться ни с чем, одной, как и пришла!.. О, пусть я буду вынуждена проникнуть через ворота как воровка, я все равно пройду! Пусть сабле этого злого солдата придется пронзить мое сердце, я все равно пройду!
Она сделала шаг вперед, но Бастьен ее остановил.
Затем, оттащив ее назад, он стал между нею и кирасиром.
– Вы слышали? – спросил Бастьен у часового.
– Что?
– То, что сказала эта бедная девушка: она пройдет, даже если ваша сабля пронзит ей сердце.
– Э-э, знаем мы все эти выдумки, знаем! – недоверчиво отозвался кирасир.
– Это не выдумки, – возразил Бастьен, раздраженно покусывая усы, а этот знак не обещал ничего хорошего. – Напротив, это истинное страдание, это искренние слезы, а настоящий солдат, сами знаете, приятель, способен терпеть, видя, как льется кровь мужчин, но он не может спокойно смотреть, как льются слезы у женщин.
Кирасир, почувствовав угрозу, проскользнувшую в словах гусара, сощурил глаза. Таким вот образом он давал понять свое недовольство.
– И ты полагаешь, – съязвил он, – что из-за хныканья твоей землячки я плюну на приказ и рискну просидеть целые сутки под замком на гауптвахте? Весьма благодарен!
– А с каких это пор солдат не готов рискнуть этим, ради того чтобы сделать доброе дело для приятеля?
– Ради другой женщины – охотно, да это еще зависит от того, кáк попросит об услуге приятель.
– Почему так: для другой – охотно, а для этой – нет?
– Потому что она водит знакомство со слишком многими русскими и пруссаками, чтобы быть настоящей француженкой.
– Кирасир, друг мой, ты поймешь, что Мариетта настоящая француженка, как только узнаешь, что она невеста Консьянса и подруга Бастьена!
– Брось! Я в этом не настолько уверен, чтобы рисковать провести сутки на гауптвахте!
Верхняя губа Бастьена почти полностью скрылась за нижней губой.
– Кирасир, друг мой, – произнес он холодно, – если это утверждаю я, ты должен быть уверен в сказанном мною.
Кирасир прищурился так, будто он окривел:
– А если твоего ручательства недостаточно, гусар моего сердца, то что из этого последует?
– А вот что… Я сказал, что Мариетта пройдет в лазарет или же я утрачу свое честное имя. Значит, необходимо, чтобы она туда вошла или по доброй воле, или силой, поскольку я не хочу терять моего честного имени, вот и все!
– Твое имя!.. Не хочешь ли мне его назвать? Тогда в пять вечера я выкрикну его за крепостным валом достаточно громко, чтобы ты услышал его за несколько льё там, где ты окажешься?
– Пусть так, – согласился Бастьен, – в пять вечера, около Сен-Марселя… Тебе не придется кричать громко, поскольку я буду там раньше тебя, несмотря на то что ноги твои длиннее моих и сабля твоя длиннее, чем моя!
– О Боже мой! – воскликнула Мариетта, не в силах унять дрожь. – Бастьен, Бастьен, если я правильно понимаю, вы собираетесь драться из-за меня?
– Что же, моя маленькая Мариетта, – ответил Бастьен, пристально глядя на девушку, – случалось, люди дрались порой из-за мордашек, далеко не столь милых, как ваша…
– Я не хочу… я не хочу этого, Бастьен! Я сейчас же попрошу прощения у этого злобного кирасира и буду так его умолять, что он позволит мне пройти.
– «Э, нет, Лизетта, это портит манжеты», как говорим мы, гусары. Дело идет на лад, и надо его завершить.
– Но если он причинит вам зло по моей вине, Бастьен, я никогда себе этого не прощу!
– О, не беспокойтесь, Мариетта, над такой историйкой можно только посмеяться! Каблучники не так злы, как кажутся, и все это благополучно завершится бутылкой, выпитой за здоровье отца всех французов, Николá, как его называют эти идиоты! Так что предоставьте Жану Шодрону ходить взад-вперед перед лазаретом и пойдемте со мной.
– Как, мне уйти отсюда с вами? – удивилась Мариетта. – Так что, мне необходимо уйти?..
– На некоторое время несомненно, – заявил гусар.
– Но, Бастьен, – воскликнула Мариетта, – я не могу уйти, не повидав Консьянса! Вы же сами сказали, что я его увижу!
– Я сказал это и от своих слов не отказываюсь.
Он посмотрел на церковные часы.
– Каким же это образом? – спросила Мариетта.
– Очень даже простым, – ответил Бастьен, – ваша встреча состоится через полчаса.
– Так я увижу его?
– Да…
– О Бастьен, дорогой мой Бастьен!
– Только нужно отойти подальше, сесть на каменную скамью и немного мирно побеседовать.
– О, сколько хотите! – откликнулась Мариетта, усаживаясь рядом с Бастьеном. – Но через полчаса я увижу Консьянса?
– Теперь уже через двадцать пять минут, поскольку, после того как я дал вам обещание, прошло пять минут.
– И я увижу его несмотря на этого безжалостного кирасира?
– Несмотря на него.
– Объясните мне это, Бастьен.
– Все очень просто, Мариетта. Ведь не будет же он вечно стоять у дверей лазарета.
– Ах, понимаю. Через двадцать минут, в девять, вместо него встанет другой?
– Конечно, Мариетта. Ведь, по всей вероятности, сменяющий его часовой не такая злая тварь, как он, и новый часовой позволит нам то, в чем отказал этот цепной пес.
– А если и он нам откажет?
– Я, Мариетта, нашел способ сделать так, чтобы он нам не отказал.
– Какой способ?
– Увидите сами.
– Скоро?
– Через четверть часа, – ответил Бастьен, взглянув на те же часы.
– Боже мой, Боже мой, как же это долго – четверть часа!
– Ваша правда: когда не куришь и не пьешь, пятнадцать минут провести трудновато.
– Бастьен, друг мой, как я не подумала: ведь вы, быть может, еще в рот ничего не брали?
– Пропустил два-три стаканчика, и это все!
– А если я вам кое-что предложу?
– Ей-Богу, поскольку мне, быть может, придется часа два ждать у закрытых дверей, то я не стану отказываться, Мариетта.
– Так, пойдемте же скорей, – поторопила его девушка и повела в кабачок, находившийся в угловом доме. – Поспешим, Бастьен, ведь в нашем распоряжении не больше десяти минут.
– Ба, десять минут! – усмехнулся гусар. – За десять минут много всего можно сделать.
Бастьен вошел в кабачок и крикнул:
– Гарсон, бутылку вина, ломоть хлеба и два стакана!
– О, господин Бастьен, – заявила девушка, – я-то пить не буду!
– Бросьте, бросьте, я знаю, как вас заставить выпить.
– Ну и хитрец же вы, господин Бастьен.
– А это мы сейчас увидим.
Он взял бутылку, нацедил несколько капель вина в стакан Мариетты, свой же наполнил до краев.
– Неужели вы откажетесь выпить даже эти несколько капель? – не без удивления спросил он, взяв полный стакан.
– Даже эти несколько капель. Ведь вы, господин Бастьен, прекрасно знаете, что я пью только воду.
Бастьен поднял свой стакан:
– За здоровье Консьянса и с надеждой, что через пять минут вы его увидите!
– О, если так, то я не отказываюсь, – переменила решение Мариетта, – правда, я буду бояться, не закончится ли это бедой!
И бедняжка повторила, поднимая вслед за Бастьеном свой стакан:
– За здоровье Консьянса! И с надеждой увидеть его через пять минут!
– Да я и не сомневался, что вы выпьете! – сказал гусар, решительно атакуя ломоть хлеба, исчезающий прямо на глазах, и бутылку, через пять минут оказавшуюся совершенно пустой.
Прозвонило девять утра.
VI
О ТОМ, КАК МАРИЕТТА СДЕЛАЛА, НАКОНЕЦ, СТОЛЬ ТРУДНЫЕ ДЛЯ НЕЕ ПЯТНАДЦАТЬ ШАГОВ
Мариетта вслушивалась в дрожащий звон, как будто молоток, отзванивавший минуты, бил прямо в ее сердце; затем, когда угас последний отзвук, она воскликнула:
– Ах, вот и прошло пять минут!
– Пойдемте, – сказал Бастьен.
Он провел Мариетту к двери кабачка, и там они оба на мгновение остановились, устремив взгляды на вход в лазарет.
Два драгуна и гусар сменили кирасира, приняли приказ и в свою очередь приготовились отстоять два часа на посту.
Раненые не хотели, чтобы у их дверей несли караул часовые-иноземцы, и получили разрешение охранять сами себя, а точнее, это делали те из них, кто был близок к выздоровлению; этим и объяснялось то, что на часах стояли представители разных родов войск и соответственно в разных форменных одеждах.
Бастьен и кирасир обменялись взглядами. Взгляд недавнего часового говорил:
«В пять часов, как договорились?»
А взгляд Бастьена соответствовал примерно такому ответу:
«Все сказано, черт подери!»
Затем кирасир ушел и скрылся за углом улицы.
– Теперь, – предложил Бастьен полной нетерпения Мариетте, – оставайтесь здесь, дитя мое, и, когда драгун уступит мне свое место и скроется из виду, идите.
– Так вы по-прежнему надеетесь? – спросила Мариетта, и сердце ее одновременно сжималось и трепетало.
– Больше чем когда-либо, – подтвердил Бастьен.
И он направился к драгуну той походкой вразвалочку, что свойственна гусарам вообще, а Бастьену в особенности.
Бастьен не был приятелем драгуна, но был с ним знаком; впрочем, между жалкими остатками наполеоновской славной армии установилась духовная общность: то было братство по несчастью.
Кирасир выказал жесткость и неумолимость по отношению к Мариетте только потому, что она появилась перед ним в сопровождении прусского солдата и с русским пропуском в кармане.
То было, по сути, не что иное, как простая и чистая национальная оппозиция; при иных обстоятельствах его сердце, сколь бы оно ни привыкло защищать себя стальным покровом жесткости конечно же уступило бы мольбам Мариетты и настоятельным просьбам Бастьена.
Гусар ничуть не опасался, что встретит нечто подобное со стороны драгуна, но он решил предотвратить и малейшую возможность отказа.
Так что по отношению к новому часовому он предпочел иной маневр и, подойдя к нему вразвалочку, поздоровался:
– Здравствуй, драгун.
– Здравствуй, гусар, – откликнулся часовой.
Наступила короткая пауза.
– Скажи-ка, драгун, – спросил Бастьен, – не настроен ли ты, например, сделать доброе дело для товарища?
– Всегда настроен, – ответил тот, – лишь бы в этом не было ничего оскорбительного для моего полка и нарушения приказа.
– Так вот, – продолжил гусар, – ты же видел того высокого парня, который стоял здесь на страже и которого ты сменил?
– Кирасира?
– Да, его сáмого.
– И что из этого?
– А то, что мы с ним несколько минут назад обменялись не очень дружескими словами.
– Ба-а!
– Да, да.
– А из-за чего?
– Из-за одной моей землячки, что стоит вон там у дверей кабачка на углу площади. Видишь, у ее ног лежит собака?
Драгун посмотрел туда, куда рукой указывал Бастьен, и облизал языком свои усы.
– Ого! – произнес он. – Ей-Богу, красивая девушка, да и собака красива тоже.
– Да, – подтвердил Бастьен. – Так что мы с ним повздорили и в пять часов пополудни должны встретиться за крепостным валом Сен-Марсель и пару раз друг друга продырявить.
– И я тебе нужен в качестве секунданта, гусар?
– Нет, нет, если ты хочешь сделать для меня доброе дело, оставайся здесь, пока мы будем там.
– Как, мне остаться здесь?! Ты что же, думаешь, меня сюда приковали на целые сутки?
– Подожди, я тебе объясню.
– Слушаю, – не без важности сказал драгун.
– Дело в том, что у кирасира есть пунктик, от которого я не смог его избавить.
– Ты говоришь, пунктик?
– Да.
– Какой?
– Ему приспичило драться сегодня в пять часов – ни раньше ни позже.
– Странный пунктик! – удивился драгун, не понимавший, почему нельзя драться в любое время.
– Так что, – продолжал гусар, – я был вынужден принять его условия, потому что это ведь я его разозлил.
– И что?
– А то, что есть только одно маленькое препятствие для назначенной встречи: дело в том, что я свою очередь заступаю на пост от пяти до семи.
– Нужно было сказать ему об этом.
– Я ему и сказал, но он не стал меня слушать.
– Надо же! Так он, значит, упорствует насчет своих пяти часов?
– Да ведь я тебе сказал, что в этом вся его причуда и состоит. Говорю тебе все как есть: он предложил отстоять на посту четыре часа: два – он, два – я, с тем чтобы иметь возможность драться ровно в пять. Чего ты хочешь, наверное, именно в это время он набирается храбрости.
– Французский солдат отважен в любое время суток, – наставительно заметил драгун.
– Это верно, – подхватил гусар, не желавший раздражать того, кого он просил об услуге, – но, драгун, ты меня хорошо поймешь, я отказался от такого предложения.
– И ты был не прав, гусар.
– Нет, прав, потому что я сказал себе: «Какого черта, с этой минуты до пяти часов я наверняка найду товарища, за которого я постою на часах при условии, что он в свою очередь постоит за меня». Увидев, как ты занял место для кадрили, я сказал себе: «Вот я и нашел подходящего человека!» Понимаешь?
– Не понимаю.
– Объясняю: ты окажешь мне услугу, передав мне дежурство; остальное я знаю; ты уступишь мне свое место за бутылку вина из Кламси, разопьем ее; отстояв здесь свое, я пожму твою руку, и мое рукопожатие будет означать: «Драгун, я с тобой на жизнь и на смерть!»
– Ага, – сказал драгун, – и тогда я заступлю на пост в пять часов, а вы в это время расположитесь на лугу.
– Именно так.
– Согласен, – заявил драгун. – Только, – добавил он, поглядев на часы, – ты мне будешь должен десять минут, гусар!
– Хорошо! – согласился Бастьен. – Вместо них ты получишь вторую бутылку вина!
– Договорились. Приказ гласит: «Отдавать честь старшим по званию, брать на караул перед генералами русскими, прусскими или французскими, как только они появятся. Видал? Не пускать в лазарет никаких женщин, кроме сестер милосердия, за исключением тех, у кого есть пропуск. Не позволять выходить из лазарета больным, если они не имеют exeat [8]8
Пропуск (лат.).
[Закрыть]главного хирурга».
– Знаю, – сказал Бастьен, – всегда одно и то же!
– Всегда одно и то же.
– Спасибо. Значит, в пять, не так ли?
– Согласно правилам.
– А теперь, драгун, поскольку всякий труд требует оплаты, подойди к кабачку и скажи глядящей на нас девушке, скажи настолько любезно, насколько ты способен: «Мадемуазель Мариетта, гусар Бастьен хотел бы сказать пару слов, вам и вашему псу». Она ответит: «Благодарю вас, господин драгун». Это и будет вознаграждение за твой труд.
– Будь спокоен, всем известна галантность драгунов: они знают, как говорить с особами женского пола.
– В таком случае, – завершил беседу Бастьен, – поскольку драгуны знают пехотный строй столь же хорошо, как кавалерийский, полуоборот налево и марш вперед!
Драгун повиновался приказу, подошел к Мариетте и сказал ей несколько слов, поднеся ладонь к своей шапке.
Мариетта, не теряя ни минуты, подбежала к земляку.
– О дорогой мой Бастьен, – спросила она, – увижу ли я Консьянса?
– Конечно, – уверил ее гусар.
– Значит, вы получили разрешение?
– Нет, но я сам даю вам разрешение.
– Как это вы мне его даете?
– Конечно, ведь я стою на посту.
– Но приказ, Бастьен?
– Для вас приказа нет, Мариетта!
– В таком случае, я могу войти?
– Можете войти. Только, если у вас спросят пропуск, скажите, что вы передали его часовому, а он на выходе вернет его вам.
– О, спасибо, спасибо, Бастьен… Бастьен, друг мой, что же мне сделать для вас?
Гусар взял девушку за руку и привлек себе:
– Мариетта, вы мне скажете хотя бы одно слово о Катрин, чтобы мне было чем занять мысли, стоя два часа на посту…
А затем он тихо добавил:
– И в течение двадцати четырех часов, которые мне, скорее всего, придется провести на гауптвахте.
– О! – воскликнула Мариетта, расслышавшая только первую фразу. – Неужели Бог допускает, чтобы любовь порождала такой эгоизм?..
– Что и говорить, эгоизм, – поддакнул Бастьен.
– Я говорю о себе, Бастьен, а не о вас… Я, оказывается, настолько эгоистична, что даже не подумала рассказать вам о Катрин.
– Итак? – спросил гусар, словно заранее готовясь к самым большим бедствиям.
– Так вот, Катрин любит вас неизменно, мой дорогой Бастьен. Только она оплакивает вас с утра до вечера, потому что считает вас убитым.
– Ах, – разволновался гусар, – так она считает меня убитым!.. И она меня оплакивает, бедная Катрин!.. Что она скажет, увидев меня теперь с повязкой на глазу?
– Она скажет вам, что вы для нее самый желанный и что день, когда она увидит вас вновь, станет самым прекрасным в ее жизни.
– Так вы полагаете, я могу написать ей, не опасаясь, что письмо распечатает другой мужчина?
– Вы можете ей писать, причем без всяких опасений: только слезы радости, пролитые на ваше письмо, могут помешать Катрин прочесть его!
– Ах, добрая Катрин! – воскликнул гусар, вытирая слезинку, блеснувшую в уголке его глаза. – Добрая Катрин!
– Ну что, – спросила Мариетта, – вы довольны?
– Черт подери, хорош бы я был, если бы оказался недовольным! Но теперь ваш черед быть довольной – идите же!
– Куда же мне идти? – спросила просиявшая Мариетта.
– Прямо и идите: чего тут мудрить?
– Но через какую из всех этих дверей мне пройти?
– Посмотрите сами – через ту, перед которой улегся Бернар!
– Ах, бедняга Бернар, – спохватилась девушка. – Как же я о нем забыла?
И в последний раз в знак благодарности помахав рукой Бастьену, она помчалась во двор, легкая, словно одна из ланей, порою попадавшихся ей на пути, когда она пересекала лес Виллер-Котре.
Глядя ей вслед, Бастьен прошептал:
– За сделанное для нее доброе дело я, наверное, заработаю сабельный удар и двадцать четыре часа взаперти на гауптвахте… Но, ей-Богу, я от содеянного не отрекаюсь: она этого достойна.
И потом добавил, словно подводя черту:
– Эх, черрт подерри! В полку вот это была бы потеха!
