Текст книги "Консьянс блаженный"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)
Оставались еще бараны. Консьянсу не потребовалось даже входить в овчарню, уже почти загоревшуюся: стоя у двери он позвал их так, как это обычно делают пастухи, и бараны лавиной устремились на его голос, подпрыгивая и блея, а это выражало одновременно и пережитый ими ужас, и радость близкого спасения.
Крестьяне смотрели, как Консьянс выполнял это тройное задание, казавшееся невыполнимым, и их удивление смешивалось чуть ли не с благоговением. Особенно поражался Бастьен, которого едва не растоптали кони и едва не забодали коровы. Бастьен поневоле смотрел на Консьянса как на одного из тех деревенских колдунов, кому приписывают множество чудес, одно необычнее другого. Только таких чудес никто собственными глазами не видел, а тут Консьянс у всех на виду со своим неизменным простодушием выполнил три дела, непосильные для всех других.
Крестьяне толпились вокруг него, словно этот такой непритязательный молодой человек должен был обладать некоей высшей властью, перед которой отступил бы и погас огонь, как вдруг издалека донеслись ужасные крики, сначала со стороны башни Вез, но с каждой секундой приближавшиеся, – то были душераздирающие крики женщины, беспорядочные и уже нечеловеческие; среди них выделялись только слова, все объясняющие:
– Мое дитя! Мое дитя! Спасите моего ребенка!
То прибежала Жюльенна, задыхающаяся, с распущенными волосами и протянутыми вперед руками; своего ребенка, а ему не исполнилось еще и трех лет, она оставила на попечение работницы; та заперла его в комнате, а сама отправилась на вечеринку в деревню Боннёй, хотя знала, что Жюльенна гостит у своего отца, фермера в Вéзе, и должна там заночевать.
Но Жюльенна увидела пожар из Веза; она поняла, что то пылала ее ферма, побежала домой и по дороге встретила женщину, бежавшую так же, как она.
То была злополучная работница с фермы, осознавшая, какие последствия могло повлечь за собой ее легкомыслие, и тоже помчавшаяся на пожар в надежде успеть спасти ребенка.
Заметив, что рядом с ее работницей никого нет, бедная мать все поняла и тогда, оставив девушку далеко позади, собрав все силы, мужество и неистовство, присущие матери, возобновила свой безумный бег.
Услышав ее крики «Мое дитя! Мое дитя! Спасите моего ребенка!», все вздрогнули.
Люди занимались спасением лошадей, коров, баранов и позволили огню завладеть домом, полагая, что он пуст. Они спасли добро Жюльенны и позволили огню поглощать ее жизнь.
Все расступились перед Жюльенной, и она рванулась к двери кухни и стала колотить в нее так, что дверь упала. Но в то же мгновение вовнутрь ворвался поток воздуха и огонь словно хлынул со всех сторон.
До комнаты на втором этаже, где находился ребенок, можно было добраться только по деревянной лестнице.
Лестница пылала.
Жюльенна бросилась в огонь, но ее успели удержать и заставили вернуться во двор.
Там крики удвоились. Женщина тянула руки к окнам, за которыми ярко горел огонь; стекла лопались от жара, и надо всем стоял только крик, ужасающий крик, стенание матери, рык львицы:
– Мое дитя! Мое дитя! Мое дитя!
Мариетта огляделась вокруг и увидела, что все мужчины оцепенели.
Она поискала взглядом Консьянса: он исчез.
– Ах, Бастьен, Бастьен! – обернулась она к гусару. – Неужели вы не видите эту несчастную мать?
– О господин Бастьен! – воскликнула Жюльенна. – Вы солдат! Вы не боитесь ничего…
– Черт подери! – воскликнул Бастьен. – Это все равно, как если бы вы мне сказали: «Бастьен, бросься вниз с арамонской колокольни!» В этом случае у меня оставалось бы столько же шансов уцелеть. Но, что бы там ни было, я попытаюсь.
И он бросился в дом, подбадриваемый криками: «Смелее, Бастьен, смелее!»
Эти крики вырвались изо всех уст, а вернее – изо всех сердец.
Однако, несмотря на это подбадривание, Бастьену удалось подняться только до половины лестницы, и вскоре он появился вновь – пятясь и словно отбиваясь руками от пламени.
Его волосы и усы обгорели.
– О Бастьен, Бастьен, спаситель мой! – закричала Жюльенна. – Бастьен, ради Бога, еще одно усилие!
Гусар бросился к дому еще раз и исчез в дыму, но горящая лестница рухнула под его ногами, и он упал среди ее обломков.
Теперь не оставалось даже надежды добраться до комнаты, где закрыли ребенка.
Однако надежда, утраченная для всех, никогда не утрачена для матери.
– Через окно! – закричала Жюльенна. – Через окно! Здесь есть лестница! Здесь должна быть лестница! О Господи, Боже мой! Если бы здесь была эта лестница, я сама полезла бы за моим ребенком!
– Тысяча громов! – воскликнул разъяренный Бастьен. – Лестница, лестница! Клянусь, никто, кроме меня, не спасет ребенка!
Но лестницу искали безуспешно, и бедная мать заламывала руки и выла от отчаяния.
И в этот миг над всеми головами зазвучал мягкий голос, словно исходивший с неба:
– Дайте место! Дайте место! Вот ребенок!
Все подняли глаза и среди огня и дыма увидели Консьянса: держа на руках малыша, он подошел к окну.
Он-то и взял лестницу, прошел через сад и, забравшись в комнату через окно, кинулся к кроватке, где лежал полузадохнувшийся ребенок.
Консьянс хотел вернуться тем же путем, но после падения лестницы огонь разбушевался еще сильнее и прежний путь для юноши был отрезан.
Вот почему с ребенком на руках он возник у окна, выходившего во двор.
– Простыню, одеяло, чтоб можно было бросить ребенка! – кричал он.
Два-три человека помчались к дому; что же касается несчастной матери, она оставалась недвижной, руки ее простирались к малышу, уста произносили что-то нечленораздельное.
Принесли одеяло; взявшись крепко за углы, его натянули под окном.
И вόвремя: пламя, словно разъярившись оттого, что у него отнимают добычу, вырывалось со всех сторон, окружая Консьянса и обволакивая его дымом.
Поэтому, как только одеяло было натянуто, Консьянс бросил на него ребенка, не причинив тому ни малейшего вреда.
Мать кинулась к своему дитяти, взяла его на руки и, как безумная, унесла подальше в поле.
В трех сотнях шагов от фермы она упала с ребенком перед скирдой.
Что значило для нее сгоревшее зерно, что значил для нее рухнувший дом? Разве не спасла она от гибели то единственное, в чем для матери заключается вся жизнь, – свое дитя?!
Высшая материнская радость вытеснила из ее души даже чувство благодарности к спасителю.
От земли до окна было около двадцати футов.
Бросив малыша на одеяло, Консьянс устремил свой кроткий взгляд к небу, скрестил руки на груди, прошептал несколько слов и выпрыгнул из окна.
Но, хотя он приземлился на ноги, удар был так силен, что юноша покачнулся, испустил вздох и упал без сознания.
Когда Консьянс пришел в себя, он увидел, что лежит во дворе на охапке свежей соломы, а рядом с ним стоит на коленях заплаканная Мариетта и сжимает его левую руку.
Бернар, беспрерывно скуля, лизал его правую руку и время от времени обнюхивал лицо, словно пытаясь удостовериться в том, что его хозяин жив.
К счастью, обе матери, г-жа Мари и Мадлен, ничего обо всем этом не знали.
Открыв глаза, Консьянс встретил взгляд Мариетты.
Он улыбнулся и попытался приблизить свое лицо к лицу девушки.
Мариетта от радости забыла обо всем: она вскрикнула и прильнула устами к устам юноши.
Если не считать детских ласк, это был их первый поцелуй.
Оба невинных ребенка осознали теперь то, чего сами не подозревали: они перестали быть только братом и сестрой и любили уже друг друга как возлюбленный и возлюбленная.
Держась за руки, они тихо поднялись и в сопровождении Бернара молча пошли к родным хижинам.
Пройдя две трети пути, они встретили своих матерей, вышедших им навстречу.
И только теперь женщины узнали, как Консьянс помог бедной Жюльенне; так же как она, обе матери ни на мгновение не подумали о лошадях, коровах и баранах, обе воскликнули:
– О сын мой! Так ты спас ее ребенка!
Консьянс улыбался и ничего не отвечал, но Мариетта рассказала о том, что он сделал в эту страшную ночь; этот рассказ, шедший от сердца, омытый слезами любви, поведал матерям все подробности случившегося, и в их глазах юноша явился тем, кем он был на самом деле, – посредником между бедой и Провидением.
Две матери в изумлении молча слушали Мариетту; они никогда прежде не видели ее, столь переполненной восторгом; они никогда прежде не видели Консьянса в столь полном спокойствии.
Наконец, не нуждаясь в словах, матери поняли, что желания их сердец услышаны. Госпожа Мари толкнула Мариетту в объятия Мадлен, а Мадлен толкнула Консьянса в объятия г-жи Мари.
И тогда уста их детей проронили тихим шепотом слова:
– Госпожа Мари, я люблю Мариетту.
– Госпожа Мадлен, я люблю Консьянса.
– И прекрасно! – ответили обе матери, вздыхая от радости. – В любви ничего плохого нет. Расскажем об этом папаше Каде.
Папаша Каде, понятно, был великим вершителем судеб обоих семейств.
На следующий день Мадлен сообщила ему эту новость.
Старик слушал с важным видом и, когда невестка сказала все, что намеревалась сообщить, произнес:
– Гм-гм! Надо посмотреть!
Поскольку так звучал обычный ответ старика в том случае, когда он был склонен уступить, обе семьи сочли его слова выражением согласия, и радость, это благословение Неба, снизошла на оба семейства.
Увы!..
VII
О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИЛО В ЕВРОПЕ С 1810 ГОДА ПО 1814-Й
В то самое мгновение, когда глаза Консьянса встретили устремленный на них взгляд Мариетты, в то самое мгновение, когда целомудренные уста двух детей слились в первом поцелуе, то есть около десяти часов вечера 9 ноября 1813 года, железные решетчатые ворота Тюильри с грохотом распахнулись, чтобы пропустить три почтовые кареты, в одну из которых была запряжена шестерка лошадей; кареты промчались через двор и остановились – одна под аркой, две другие – под открытым небом.
Выездные лакеи в зеленых с золотом ливреях бросились к открывшейся дверце первой кареты; подножка ее опустилась, и человек в сером рединготе поверх зеленого мундира, в белых лосинах и ботфортах, покрытый прославленным на весь мир головным убором, соскочил с подножки и, подняв глаза, увидел на верхней ступени лестницы изящную светловолосую женщину в красном бархатном платье, державшую на руках розовощекого и тоже светловолосого ребенка, и посреди толпы придворных, не удостоив их даже взглядом, человек обнял женщину и ребенка и повлек их в будуар, сплошь обтянутый зеленым кашемиром; закрыв за собою дверь, он со вздохом сказал:
– Ах, честное слово, завтра достанет времени быть императором! Сегодня же вечером я буду мужем, отцом, мужчиной. Ах, добрая моя Луиза! Ах, бедное мое дитя! Вот мы и вместе!
Пять минут спустя в большом зале появился старший камергер и обратился к присутствующим:
– Господа, его величество император благодарит вас за усердие, но сегодня он устал и принимать будет только завтра.
И все эти люди в золотых галунах поклонились и, учитывая усталость своего повелителя, в молчании удалились.
Ведь человек, перед которым растворились ворота Тюильри, человек, пожелавший быть мужчиной, мужем и отцом прежде чем вновь стать императором, был не кто иной, как император Наполеон.
Увы, за последние три года в его судьбе произошли большие перемены.
Если когда-либо Небо возлагало на человеческое существо роль вершителя судеб, то, конечно, избранником его был победитель в битве при Маренго и побежденный в битве под Лейпцигом.
Вплоть до 1810 года, пока он представлял интересы всего народа Франции, все удавалось этому человеку.
В 1810 году он отверг Жозефину и женился на Марии Луизе, а это означало, что он порывает с Францией и пытается заключить союз с чужой страной.
И тогда все стало противодействовать императору.
Правда, еще ничто не могло ему противиться.
Португалия вошла в сношения с англичанами – и он захватил Португалию.
Годой с оружием в руках проявил враждебность по отношению к нему – и он принудил Карла IV отречься от престола.
Папа Пий VII превратил Рим в место сбора английских агентов – и он стал смотреть на Пия VII как на светского монарха и сместил его с папского престола.
Природа отказала Жозефине в праве иметь от Наполеона детей – и он, забыв подругу своих молодых лет, ангела своей первой славы, развелся с Жозефиной.
Голландия, вопреки своим обещаниям, превратилась в склад английских товаров – и он лишил королевства своего брата Луи и присоединил Голландию к Франции.
В то время он находился не то чтобы в апогее своей силы (ведь часть его сил была уже израсходована), но в апогее своей власти.
В то время французская империя, словно воскрешая римский мир Августа или империю франков Карла Великого, включала в себя до ста тридцати департаментов.
В то время французская империя простиралась от Атлантического океана до греческих морей, от Тахо до Эльбы.
В то время сто двадцать миллионов человек, послушные одной воле, подчиняющиеся единой власти, ведомые к одной и той же цели, кричали «Да здравствует Наполеон!» на восьми различных языках.
Наконец, 20 марта 1811 года сто один пушечный выстрел возвестил его подданным, что у властителя мира появился наследник.
Это оказалось последней милостью судьбы, вознамерившейся одарить его духовной слепотой.
Так из жалости правосудие налагает повязку на глаза приговоренного к смертной казни.
– Сир, существуют границы человеческого благоденствия; на Юге вы натолкнулись на неприступный океан жарких песков и были вынуждены повернуть обратно. Сир, теперь на Севере вы натолкнетесь на полярные льды, и они отбросят вас, принеся еще больше увечий, нежели пески Юга.
Напрасные слова! Провидение толкает его, и он идет вперед.
Впрочем, разве этот человек, воевавший со всей Европой, не имеет теперь всю Европу на своей стороне, за исключением России, к войне с которой он готовится?
Разве Австрия, разбитая им под Аустерлицем, не поставила под его начало тридцать тысяч солдат?
Разве Пруссия, разбитая им под Йеной, не поставила под его начало двадцать тысяч солдат?
Разве Рейнский союз, протектором которого он стал, не отдал в его распоряжение восемьдесят тысяч солдат?
Разве Италия, королем которой он стал, не отдала в его распоряжение двадцать пять тысяч солдат?
Наконец, разве Сенат своим решением не разделил национальную гвардию на три разряда для службы внутри страны и разве, кроме гигантской армии, продвигающейся к Неману, не располагает он сотней когорт, насчитывающих по тысяче солдат каждая?
Поэтому-то 22 марта 1812 года прогремела эта прокламация, обращенная к шестистам тысячам солдат, то есть к самой огромной армии, какой не видел мир даже во времена Аттилы, армии, послушной приказам одного своего вождя:
«Солдаты!
Россия клятвенно обещала быть вечной союзницей Франции и вести войну с Англией. Ныне она нарушила свою клятву. Она желает объяснить свое странное поведение только тогда, когда французские орлы обратно переправятся через Рейн, оставив в ее полном распоряжении наших союзников. Так неужели же она полагает, что мы вырождаемся? Разве мы не те же самые воины, которые сражались под Аустерлицем?
Россия вынуждает нас сделать выбор между бесчестием и войной, и в нашем выборе не придется сомневаться: мы двинемся вперед, мы перейдем через Неман и принесем войну на земли России. Война прославит французское оружие, и мир, что мы заключим, положит конец тому пагубному влиянию, которое вот уже пятьдесят лет московское правительство оказывает на дела в Европе».
Однако, достигнув берегов той самой реки, где три года тому назад Александр клялся ему в вечной дружбе, где он вместе с русским царем мечтал о завоевании Индии и сокрушении английского могущества, Наполеон остановился в задумчивости и неподвижности.
Затем, касаясь ладонью лба, он прошептал:
– Русских влечет рок! Так пусть же свершится судьба!
Однако это его судьбе предстояло свершиться: он не замечал, что это его влечет всемогущая рука, но не рука судьбы, а рука Провидения.
Армии Наполеона потребовалось три дня, чтобы переправиться через Неман. Но вскоре император стал читать свою судьбу в Русской кампании словно на страницах открытой книги. Но то были вовсе не три огненных слова из неведомого языка, начертанные на стенах пиршественного зала, то была явная угроза из недалекого будущего.
Русские отступали и при этом уничтожали все – хлеба, усадьбы, избы. Шестьсот тысяч солдат продвигались вперед по той самой пустыне, которая за сто лет до того не смогла накормить Карла XII и двадцатитысячное шведское войско; от Немана до Витебска армии Наполеона шли вперед при зареве неутихающих пожаров; они не встречали на своем пути ни русских солдат, ни русских генералов, ни русского войска. Страшна та война, где тщетно ищешь противника и находишь только дух разрушения.
Поэтому по прибытии в Витебск, переставая что-либо понимать в этой войне, где натыкаешься только на пустоту, Наполеон, подавленный, рухнул в кресло, вызвал графа Дарю и сказал ему:
– Я здесь останусь; я хочу встретить здесь мою армию, собрать ее, дать ей отдых и навести порядок в Польше. Кампания тысяча восемьсот двенадцатого года завершена, все остальное осуществим в кампании тысяча восемьсот тринадцатого года. Подумайте над тем, как нас прокормить здесь, сударь, ведь мы не повторим безумия Карла Двенадцатого.
Затем, повернувшись к Мюрату, он продолжил:
– Пусть наши орлы опустятся здесь; Москву мы увидим в тысяча восемьсот тринадцатом году, а Петербург – в тысяча восемьсот четырнадцатом; война с Россией будет продолжаться три года.
То былой его гений, гений первых дней, гений Аркольского моста, Пирамид и Маренго, внушает ему подобные мысли. Но император забывает, что, подобно Вечному жиду, он отмечен роковой печатью и что, услышав голос этого доброго гения, другой голос, голос предопределения, жаждущий его поражения ради поражения свободы в мире, кричит ему не переставая: «Иди! Иди! Иди!»
И правда, для того чтобы заставить Наполеона отказаться от этого решения, а в правильности его он сам не был до конца уверен, Александру требуется всего лишь показать ему русских солдат, до сих пор ускользавших из поля зрения завоевателя. Как задремавший игрок просыпается при первом же звоне золотых монет, так Наполеон просыпается от первой перестрелки и бросается преследовать противника, в чьем существовании он стал уже сомневаться.
Четырнадцатого августа Наполеон настигает его и сражается с ним под Красным; 18 августа он выбивает русских из пылающего Смоленска; 30 августа он овладевает Вязьмой, где находит разрушенные склады. Наконец, в то время, когда он мог бы еще повернуть назад и спасти свою могучую армию от разгрома, подготавливаемого Москвой, ему сообщают, словно бросая вызов на дуэль, что русская армия под командованием победителя турок ждет его под Бородином на берегах речки Колочь.
Вызов принят, и 6 сентября в три часа утра обе армии стоят друг против друга.
Но Бог уже начинает отворачиваться от Наполеона. Напрасно г-н де Боссе доставляет ему словно ласковое и прелестное предзнаменование – портрет его сына, написанный Жераром, вместе с письмами Марии Луизы: показав перед своим шатром портрет сына этим королям и принцам, этим герцогам и маршалам, служащим под его началом, показав лишь на минуту, к их полному восхищению, император впадает в ту мрачную меланхолию, какую знавали Цезарь и Карл Великий, и делает знак рукой:
– Отнесите в шатер портрет этого ребенка; слишком рано показывать ему поле битвы.
И он прав, поскольку не будет поля битвы более кровавого и победы более сомнительной, и никогда «Те Deum» [3]3
«Тебе, Господи [хвалим]» (лат.).
[Закрыть]не будет куплен столь дорогой ценой.
Одиннадцать генералов останутся лежать на этой невозделанной земле, столь же твердой для шпаги, как и для плуга.
С этой минуты он обречен! Подобно кораблю в полярных морях, он плавает среди льдин, и они вскоре сомкнутся вокруг него.
Тогда он вступает в Москву; император рассчитывал занять русскую столицу в следующем году, но овладевает ею в первый же год войны.
Однако Москва вовсе не похожа на все остальные столицы: завоевав Москву, он не завоевал Россию.
В первый же вечер, когда Наполеон вступил в русскую столицу, она встретила его пожарами.
И тут его охватывает сомнение, он испытывает колебания – ужасное сомнение, роковые колебания, каких он не знал 18 брюмера и какие познает в 1814 году в Фонтенбло и в 1815 году в Елисейском дворце! Тогда, вместо того чтобы принять решение, вместо того чтобы двинуться на Петербург или возвратиться в Париж, вместо того чтобы стать на зимние квартиры в самом сердце России, как это делал Цезарь в Галлии, он развлекается перепиской с Александром, который целый месяц продержит его в Москве в неопределенном положении – драгоценный месяц, утраченное время, невосполнимая потеря, решающие часы, протекшие между пожарами и снегами!
Наконец, 22 октября Наполеон покидает Москву – это его первый шаг вспять.
Теперь он будет двигаться назад вплоть до Ватерлоо.
Двадцать третьего октября Кремль взлетает на воздух.
Еще одиннадцать дней отступление будет проходить без особых бедствий. Но 7 ноября ртутный столбик термометра неожиданно опускается с пяти градусов до восемнадцати градусов мороза.
По крайней мере, Бог утешит гордость завоевателя тем соображением, что его победила стихия, а не люди. Но какое поражение!
По своим масштабам эта катастрофа не уступает самым великим нашим победам; таков Камбиз, занесенный песками Аммона; таков Ксеркс, переправляющийся на лодке через Геллеспонт; таков Варрон, ведущий обратно в Рим остатки армии, разбитой в сражении при Каннах.
Двадцать дней, двадцать смертельных дней протекли под снежным небом на заснеженной земле, между саваном над нашими головами и саваном под нашими ногами.
За эти двадцать дней армия оставит на своем пути двести тысяч человек и пятьсот пушек, а потом, как бурный поток, она подойдет к Березине, зияющей, словно бездонная пропасть.
Пятого декабря, в то время как остатки его армии агонизируют в Вильне, Наполеон садится в сани и выезжает из Сморгони, а 18-го вечером в плохонькой коляске появляется у ворот Тюильри, которые не хотят открыть перед ним.
Ведь все полагали, что он еще в Вильне.
На следующий день высшие государственные деятели приходят поздравить его с возвращением.
Двенадцатого января 1813 года сенатским решением в распоряжение военного министра представляются триста пятьдесят тысяч новобранцев.
Десятого марта стало известно о предательстве Пруссии.
За четыре месяца Франция, похоже, превратилась в военный плацдарм.
Триста пятьдесят тысяч новобранцев поступили на военную службу! Все было взято, все было отнято, за исключением единственных сыновей у вдов.
У бедных родителей, потративших свое состояние на оплату одного, двух, а то и трех мужчин, согласившихся служить в армии вместо их сына, отрывали от сердца этого сына: на этот раз для них уже не оставалось ни единой возможности избавить его от огня вражеской артиллерии.
Матери плакали и начинали роптать; они полагали, что звучные фразы наполеоновских прокламаций весьма слабый бальзам для столь глубоких ран.
Но материнские слезы немного значили для этого титана войны, который мог существовать только в атмосфере битв, среди пламени и дыма!
Поэтому 1 мая 1813 года он находился в Люцене, где русской и прусской армиям он мог противопоставить двести пятьдесят тысяч солдат, из которых двести тысяч ему дала несчастная, почти обессиленная Франция, а остальные пятьдесят тысяч – Саксония, Вестфалия, Вюртемберг, Бавария и Великое герцогство Берг.
Титан, считавшийся поверженным, поднялся, готовый не только противостоять, но и начать новую битву.
Антей прикоснулся к земле Франции, этой щедрой и неистощимой матери.
Но он катился вниз по склону слишком быстро, чтобы остановиться надолго; лишь на одно мгновение он смог устоять, цепляясь за победы при Люцене, Бауцене и Вюршене.
Там он оставляет на поле боя двух своих вернейших сподвижников – Дюрока и Бессьера; затем в череде кровавых дат наступает недоброй памяти битва под Лейпцигом – сражение, где со стороны французов производится сто семнадцать тысяч пушечных выстрелов, что на сто одиннадцать тысяч больше, чем при Мальплаке. Под Лейпцигом мы оставим на поле боя тридцать пять тысяч убитых!
Понимаете ли вы, народы? Понимаете ли вы, матери? Понимаешь ли ты, Господь? Тридцать пять тысяч убитых!.. Ведь сражение длилось три дня!
Каждый выстрел французской пушки стоил два луидора; кто нам скажет, скольких слез стоил каждый выстрел русской, прусской или саксонской пушки!
О Карл Великий! Вот еще один из твоих пэров уснул мертвым сном во втором Ронсевальском ущелье: Понятовский утонул в Эльстере!..
Но несмотря ни на что, 1 ноября Наполеон отправляет в Париж двадцать вражеских знамен: печальная и последняя ложь гордыни, вынужденной во второй раз признать себя побежденной!
В этой последней кампании потери Наполеона составили всего лишь сто тысяч убитых, тридцать тысяч пленных, триста орудий и две тысячи повозок…
Кампания также оказалась короткой: она продлилась с 1 мая по 30 октября.
Пять месяцев!
По прибытии 23 сентября в Эрфурт французская армия насчитывала всего лишь восемьдесят тысяч солдат.
Тридцатого сентября она встретила на своем пути австро-баварскую армию, стоявшую перед Ганау и преградившую дорогу на Франкфурт.
Французы наголову разбили противника, уничтожив шесть тысяч вражеских солдат, и 6–7 ноября переправились через Рейн.
Наконец, 9 ноября, как мы уже говорили в начале этой главы, в ту минуту, когда глаза Консьянса открылись и встретили устремленный на них взгляд Мариетты, в ту самую минуту, когда невинные уста двух детей слились в поцелуе, Наполеон, во второй раз принужденный к бегству, возвратился во дворец Тюильри.
Наверное, у читателя возникнет вопрос: какая может быть связь между современным Цезарем, новым Ганнибалом, со смиренными детьми, чью историю мы рассказали, и каким образом страшные события, поведанные нами, могли повлиять на обычную и неприметную жизнь двух бедных арамонских крестьян?
Сейчас мы скажем об этом несколько слов.
Прибыв в Тюильри 9 ноября, Наполеон уже 10-го выступает в Сенате.
– Господа, – говорит он, – год тому назад вместе с нами шла вся Европа. Сегодня вся Европа идет против нас. Мне нужны солдаты.
Тотчас был объявлен новый набор трехсот тысяч солдат.
В него включили единственных сыновей вдовых женщин, молодых людей от восемнадцати до двадцати пяти лет.
Консьянсу исполнилось восемнадцать, и он был единственным сыном вдовы.
Разве вы не знаете, что молния, этот бич Божий, сверкающий в высоком небе, поражает порою самые смиренные хижины?
