Текст книги "Консьянс блаженный"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)
XX
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПРОИСХОДИТ ИНЦИДЕНТ, ВОПРОС О КОТОРОМ НЕ ПОДНЯЛ АДВОКАТ ИЗ СУАСОНА
Вас, возможно, удивляет, что мы уже давно не упоминали о г-же Мари и Мариетте. А почему нужно было говорить о них? Жизнь двух женщин настолько слилась с жизнью их соседей, что рассказывать об одних – значит рассказывать о других. Сказать, что Мадлен плакала, – значит сказать, что г-жа Мари была несчастна; сказать, что Консьянс не отчаивался, – значит сказать, что Мариетта не теряла надежды.
К тому же два бедных ребенка, казалось, любили друг друга тем больше, чем больше становилась их нищета. Они опирались друг на друга, чтобы легче справиться с бедой.
Напомним, что уже к концу января был назначен срок продажи.
Консьянс ничего не предпринимал до 15-го: судя по его виду, юношу меньше всего волновало предстоящее событие; затем, 16-го утром, он отправился в путь.
Вечером того же дня он вернулся, пройдя за это время четырнадцать льё, но выглядел словно после прогулки – так прекрасна была дорога, покрытая великолепной зимней изморозью.
Его возвращения ожидали с тревогой.
Бернар, сопровождавший хозяина в Суасон, издалека лаем возвестил о его возвращении и первым появился на пороге дома.
Все бросились навстречу Консьянсу.
Он подошел, спокойный и улыбающийся, жестами стараясь успокоить домашних.
– Ну, как? – одновременно выдохнули вопрос их уста.
– Все хорошо, – ответил Консьянс, – Господь благословил мое путешествие. Я просто не мог пройти через Лонпон, не навестив доброго доктора… ты помнишь, Мариетта, того доктора, кто так радушно принял нас и у кого я прозрел во второй раз?
– Да, и что же?
– Я рассказал ему о цели моего путешествия; он дал мне письмо к своему другу-адвокату, и адвокат не только взялся бесплатно поднять вопрос об инциденте, но обещал при необходимости внести аванс в королевскую судебную палату, в случае если мы туда обратимся.
Госпожа Мари всплеснула руками.
– А что я говорила? – воскликнула Мадлен.
– О, я в этом не сомневалась, – заявила Мариетта.
Папаша Каде только покачал головой; он перестал уже что-либо понимать: судебные исполнители отказались его преследовать, а адвокаты не только бесплатно защищали его интересы, но еще и вносили вместо него авансы.
Не мог же Консьянс сотворить столь немыслимые чудеса!
Поэтому папаша Каде в них не верил.
Однако двенадцать дней спустя ему пришлось в них убедиться.
В один прекрасный день, как обычно возвратившись из Виллер-Котре, Мариетта принесла письмо, подписанное метром Гревеном, адвокатом из Суасона.
В письме сообщалось, что он запросил в суде отсрочку и суд предоставил таковую до 15 марта.
Добиться бόльшего метру Гревену не удалось.
Письмо было освобождено от оплаты.
Оно означало три месяца передышки.
Три месяца передышки означали радость. Письмо вызвало общее удивление.
Консьянс оказался прав. Отныне можно было ожидать милостей от Бога, и сам папаша Каде снова стал немного верить в это.
Адвокат сообщал в своем письме, что по истечении первой отсрочки он запросит вторую. По правде говоря, суд крайне редко удовлетворял вторую просьбу об отсрочке, но, в конце концов, обнадеживающие случаи такого рода тоже имели место.
Дни потекли за днями в ожидании этого события; о том, что папаше Каде предстоит лишиться земли, говорила вся деревня и, надо сказать, из трехсот обитателей, составлявших все население Арамона, двести пятьдесят искренне жалели несчастного старика и осуждали кузена Манике, поведение которого в этом деле стоило ему потери симпатий большинства земляков.
Вместо того чтобы раскаяться, прислушавшись к этому предостережению Неба, и вернуть себе утраченное расположение людей, самому предложив папаше Каде необходимое время, кузен Манике, как это свойственно низким душам, тоже предпринял путешествие в Суасон, нашел там адвоката, взявшегося энергично продвигать дело и заверившего клиента, что суд не предоставит г-ну Каде никакой отсрочки.
Подобно судебным исполнителям, адвокаты бывают добрые и недобрые, правда, недобрые встречаются куда чаще, чем добрые.
Первого марта пришло письмо от метра Гревена. Он предлагал бедной семье собрать все свои денежные средства, обратиться за помощью ко всем своим друзьям.
Метр Гревен виделся с несколькими судьями, которые, будучи обмануты адвокатом противной стороны и, главное, опасаясь, как бы их не обвинили в поощрении незаконного владельца национальных имуществ, заявили ему, Гревену, что они не верят в возможность отсрочки.
Когда пришло это обескураживающее письмо, папаша Каде, снова начавший обретать надежду, отправился, опершись на руку Мадлен, на свидание со своей землей.
Он увидел, как она оживает, эта прекрасная и добрая земля, которая умела отвечать такой признательностью за заботы о ней.
Навоз был разбросан умело, и повсюду зеленым ковром подымались всходы, уже достаточно высокие, чтобы клониться под ветрами – наполовину зимними и в то же время уже весенними, мартовскими.
Ах, на этот раз только одержимый мог бы еще верить в лучшее, и потому слезы потекли из глаз Мадлен и старика.
Расстаться с землей, с этой любимой землей, завоеванной таким тяжким трудом и подававшей такие чудесные надежды!
Расстаться с ней, когда будущий урожай позволил бы выплатить долг, включая и судебные издержки! Расстаться с ней только потому, что один человек, христианин, не пожелал предоставить своему брату то, что любой предоставил бы любому (если не говорить о палаче и его жертве), а именно – немного времени!
На этот раз никто не знал, что и придумать.
Бастьен, разделявший все треволнения семьи, все ее радости и боли, собирался даже вызвать на драку кузена Манике.
Но то было никуда не годное средство.
Вероятнее всего, противник не принял бы вызова.
Мариетта предложила совершить еще одно паломничество к Богоматери Льесской, и Консьянс на это ответил так:
– Пресвятая Дева Льесская пребывает всюду и знает все, значит, она знает о нашей беде и видит нашу веру; она сама придет к нам, Мариетта, поскольку ей известно наше желание пойти к ней.
Папаша Каде только громко вздыхал, ковыляя от порога хижины до своей кровати и обратно, от кровати до порога. Разволновавшись, он вряд ли помнил о сразившем его год назад страшном апоплексическом ударе.
Дни текли и текли, неуклонно приближая несчастную семью к роковой развязке и, следовательно, с каждым часом делая опасность все более неотвратимой.
Так прошли 2, 3, 4, 5 и 6 марта.
Продажа земли, как известно, должна была состояться 15-го.
Седьмого утром, когда семья папаши Каде вместе с г-жой Мари и Мариеттой, вернувшейся из Виллер-Котре, завтракала за круглым столом, сервированным довольно скудно, Бернар вдруг встревожился и бросился к двери, и в ту же минуту на пороге возник Бастьен, растерянный, побледневший, с глазами, вылезающими из орбит; по его лбу струился пот, в руке он держал лист газеты.
При виде его все встали, чувствуя, что гусар принес какую-то из ряда вон выходящую новость.
– Высадился! – кричал Бастьен. – Высадился!
– Кто высадился? – спросил Консьянс, единственный, кто сохранил ясность ума среди общей ошеломленности, вызванной внезапным появлением Бастьена.
– Он! – кричал гусар. – Да он же!
– Но кто – он?
– Император!
– Император? – невольно вырвалось у всех.
– Император высадился, но где же? – продолжал спрашивать Консьянс.
– Ничего об этом не знаю, – ответил Бастьен, – но, так или иначе, он высадился.
– Ты сошел с ума, – заявил Консьянс.
– Нет, нет, нет! Вот посмотри-ка, что напечатано в газете…
Такая важнейшая новость сразу же заставила всех забыть о денежных заботах.
Консьянс взял из рук Бастьена газету и прочел:
«ОРДОНАНС
На основании доклада нашего возлюбленного и верного шевалье канцлера Франции сьёра Дамбре, командора наших орденов, мы приказали и приказываем, заявили и заявляем следующее:
Статья первая
Наполеон Бонапарт объявляется предателем и бунтовщиком за вооруженное вторжение в департамент Вар.
На основании этого предписывается всем наместникам, командующим вооруженными силами, национальной гвардией, гражданским властям и даже простым гражданам подвергнуть его преследованию, арестовать и немедленно передать в распоряжение военного трибунала, который после установления личности наложит на него наказание, предписываемое законом.
Дано во дворце Тюильри 6 марта 1815 года, в двадцатый год нашего царствования.
Подписано: Людовик».
– Как это двадцатый год нашего царствования? – удивился Бастьен. – Не может там такого быть!
– Однако здесь это есть, так же как все остальное.
– Остальное пусть там будет, я не против, – продолжал гусар, – это даже доставляет мне удовольствие; но как же газета говорит нам о двадцатилетием царствовании Людовика Восемнадцатого, если это неправда!
– Еще бы! Впрочем, кто знает? – улыбнулся Консьянс. – Люди видывали немало странного!
– Как! Неужели я стал бы служить Людовику Восемнадцатому? Неужели это Людовик Восемнадцатый выиграл Аустерлицкое сражение, битвы под Йеной и Ваграмом?! Неужели это ради Людовика Восемнадцатого я лишился пальца и принял сабельный удар в лицо? Разве это Людовик Восемнадцатый дал мне крест?!.. Вот тебе раз! Ну и потеха была бы, как говаривали у нас в полку!
Наверное, Бастьен обсуждал бы этот вопрос и дальше, но вся деревня была взбудоражена, и гусар, услышав доносившиеся с площади шум и гул голосов, не нашел в себе сил ограничить число своих слушателей семьей Каде.
Он вырвал у Консьянса газету и выбежал, крича:
– «В двадцатый год нашего царствования»! Вот так шуточка!
Что касается обитателей хижины, они остались на месте, оглушенные новостью, но еще не понимая, какое влияние она может оказать на их судьбы.
А влияние оказалось огромным. Как мы уже видели, гигантское светило увлекало за собой почти невидимых спутников.
Первого марта Наполеон действительно высадился в бухте Жуан;
курьер, посланный 3 марта из Марселя, доставил новость в Лион в ночь с 4-го на 5-е;
5-го новость была передана в Париж по телеграфу;
6-го узнали ее благодаря странному ордонансу, опубликованному в этот день в «Монитёре» (его-то и прочел Консьянс);
7-го газеты сообщили о ней в провинции;
в тот день, когда провинция узнала о высадке Наполеона в департаменте Вар, он уже был в Гренобле;
12-го марта узнали, что он в Лионе;
14-го – что он движется к Парижу;
а на 15-е, как известно, назначили продажу земли папаши Каде.
Но еще 12 марта адвокат представил в суд ходатайство с просьбой ввиду сложившихся обстоятельств перенести продажу, и, поскольку обстоятельства клиента были действительно тяжелыми, просьбу удовлетворили и продажу назначили на 15 июня.
Таков был инцидент, благодаря которому папаше Каде 15 марта не пришлось смотреть, как его земля переходит в чужие руки.
Метр Гревен не мог предвидеть подобную ситуацию, но он ею воспользовался.
XXI
DEUS EX MACHINA [10]10
Бог из машины (лат.).
[Закрыть]
Вечером 20 марта Наполеон вступил во дворец Тюильри.
Ночью того же дня он поспешил составить свое правительство.
Камбасерес был назначен министром юстиции, герцог Виченцский – министром иностранных дел, маршал Даву – военным министром, герцог Гаэтский – министром финансов, Декре – морским министром, Фуше – министром полиции, а Карно – министром внутренних дел.
Двадцать шестого марта всем высшим органам государственного управления Империи было предложено изложить Наполеону чаяния Франции.
Двадцать седьмого в стране все выглядело так, словно Бурбоны никогда и не существовали.
– Черт подери! – воскликнул Бастьен. – Хотелось бы мне знать, датирует ли еще Людовик Восемнадцатый свои декреты двадцатым годом своего царствования!
Что касается папаши Каде, то он во всем происходящем видел только одно: теперь нечего бояться дворян и священников, а значит, его земля вновь обретает свою ценность; теперь, быть может, ему удастся, заложив ее, взять взаймы не только восемьсот ливров, которые он должен кузену Манике, но еще три-четыре сотни на судебные издержки и расклеивание объявлений.
Размышления старика завершились тем, что в первые же апрельские дни он снова взгромоздился на Пьерро и, поскольку чувствовал себя все лучше, удовольствовался компанией Мариетты. Добравшись до Виллер-Котре, они пошли по Суасонской улице и остановились у столь хорошо знакомой двери метра Ниге.
Папаша Каде хотел спросить у нотариуса, не будет ли заём при Наполеоне более доступным, чем при Бурбонах.
Но метр Ниге, неизвестно почему, был убежденным роялистом. Он встретил крайне неприветливо своего бывшего клиента и заявил ему, что правительство двадцатого марта не имеет никакой стабильности и он из надежного источника знает: союзные державы лихорадочно вооружаются, а возвращение Бонапарта, которым папаша Каде пытается воспользоваться, является всего лишь предвестием второго вторжения иноземцев.
Старик возвратился в Арамон более ошеломленным, чем когда-либо прежде. Метр Ниге был для него оракулом не только в юриспруденции, но и в политике.
Бедняга предполагал, что кузен Манике, так же как нотариус, имеет за границей агентов, сообщающих ему, что предпринимают союзные державы. Особенно пугало старого крестьянина то, что его враг отнюдь не выглядел обеспокоенным и, расхаживая повсюду, потирал руки и говорил:
– А, на этот раз посмотрим, какой инцидент поможет метру Гревену добиться еще одной отсрочки.
И правда, в начале мая папаша Каде получил письмо от метра Гревена, в котором достойный адвокат предлагал ему воспользоваться обстоятельствами и собрать как можно больше денег, поскольку он не видит больше никакой возможности помешать назначенной на 15 июня продаже или хотя бы перенести ее на более поздний срок.
Время текло с быстротой, которую, похоже, удваивали стремительно разворачивающиеся события. Все действия, предпринятые Наполеоном для достижения мира, оказались безрезультатными. Напрасно писал он циркуляр, обращенный ко всем королям, господам его братьям, как он их называл; одни из числа господ его братьев ответили отказом, другие вообще не ответили.
Он во всеуслышание объявил о скором прибытии императрицы и Римского короля, но был конец мая, а ни императрица, ни Римский король так и не приехали.
Дело в том, что письмо, адресованное господам его братьям, застало последних за весьма серьезным и важным занятием.
На Венском конгрессе они делили Европу.
В столице Австрии прошли большие торги белыми людьми, состоялась публичная распродажа человеческих душ.
Александр, под предлогом, что он зовется Львом, первым выпустил коготь и взял Великое герцогство Варшавское.
Император Франц, предавший своего зятя, свергнувший с трона собственную дочь и лишивший наследства внука, по таким «заслугам» имел моральное преимущество перед другими монархами, а потому потребовал Италию в границах до Кампоформийского договора. Он желал собрать то, что его двуглавый орел выпустил из своих когтей после договоров, заключенных последовательно в Люневиле, Пресбурге и Вене.
Пруссия поглотила часть Саксонии, часть Польши, Вестфалии и Франконии и, словно гигантская змея, хвостом касавшаяся Мемеля, надеялась, простершись по левому берегу Рейна, дотянуться головой до Тьонвиля.
Штатгальтер Голландии попросил, чтобы ему дали право присоединить к своим наследственным владениям Бельгию, область Льежа и герцогство Люксембургское.
И наконец, король Сардинии настаивал на присоединении Генуи к его континентальному государству, в котором его не видели пятнадцать лет.
Каждая великая держава, подобно мраморным львам, изваянным древними скульпторами и стерегущим входы в наши королевские сады, стремилась держать под своей лапой вместо шара маленькое королевство. Россия завладеет Польшей, Пруссия – Саксонией, Австрия – Пьемонтом, Испания – Португалией; Англия же, взявшая на себя расходы пяти коалиций, получит два шара вместо одного, два королевства вместо одного – Голландию и Ганновер.
Понятно, озабоченные этой дележкой, господа братья императора Наполеона вовсе не спешили ответить ему, а если и отвечали, то не в соответствии с его желаниями.
Следовательно, дело шло к тому, чтобы в последний раз прибегнуть к дипломатии пушек, дипломатии, которую, надо сказать, победитель Пирамид, Маренго и Аустерлица по-прежнему считал самой действенной.
Эта дипломатия сильно испугала бедную Мадлен. Она боялась, как бы Консьянса вновь не призвали под знамена, но зрение юноши, с трудом спасенное, оставалось еще очень слабым.
Катрин испытывала такой же страх за Бастьена. Он уже дважды возвращался с войны: первый раз с искалеченной рукой, второй – с двумя рубцами крест-накрест на лице, следами двух сабельных ударов.
Катрин боялась, что в третий раз он не вернется вовсе.
Но император не имел даже времени подумать о простых людях из какого-то Арамона.
И без них Наполеону удалось собрать сто восемьдесят тысяч солдат.
После долгих размышлений о том, ждать ли ему с этим войском новую коалицию, оставаясь во Франции, или двинуться навстречу противнику, он решил перенести военные действия в Бельгию, ошеломить врага одним из тех смелых ударов, секретом которых он владел. Если Бог ему поможет, он раздавит, рассеет в прах, уничтожит Блюхера и Веллингтона, в то время как враг будет пребывать в уверенности, что он еще не вступил в войну.
Не удивительно поэтому, что в начале июня через Виллер-Котре прошло тридцать или сорок тысяч солдат, направлявшихся к Суасону, Лану и Мезьеру.
Бастьен целыми днями пропадал на большой городской площади. В своем гусарском мундире, с крестом на груди и двумя рубцами на лице, он привлекал внимание даже самых старых солдат: много раз своей искалеченной рукой он пожимал руку собрата, вышедшего из строя, чтобы приветствовать его.
Сердце Бастьена трепетало от радости, когда он слышал рокот барабана, звуки трубы, крики «Да здравствует император!».
О, Бастьен был бы вполне счастлив в эту первую половину июня, если бы воспоминание о беде Консьянса не омрачало его душу и если бы 15-го числа того же июня, когда он наслаждался столь великолепным зрелищем, не думал о том, что эту столь им любимую бедную семью, семью, которую он считал своей родной, ожидает разорение.
Тогда он покачивал головой, хмурил брови и цедил сквозь зубы то ли угрозу судьбе, то ли молитву Богу:
– Черрт подерри!..
Но что было толку в его ругани, если она ничуть не улучшала положение. Восьмого июня через Виллер-Котре прошли последние полки, и, поскольку смотреть было уже не на что, Бастьен вернулся в Арамон.
В деревне все жалели папашу Каде, но, то ли из эгоизма, то ли по причине собственного бессилия, никто не собирался ему помочь, а его жалкие средства не могли спасти положение.
Он без конца ходил от кровати к порогу и обратно, и так до тех пор, пока от усталости у него уже не было сил держаться на ногах. Но это перевозбуждение даже шло ему на пользу. Его парализованная нога теперь почти не отставала от здоровой, и, думая о кузене Манике, он угрожающе жестикулировал левой рукой почти так же, как правой.
Правда, ему уже не приходила в голову мысль пойти к своей земле: было бы слишком мучительно видеть эту прекрасную плодородную землю, на которой ему уже не придется собирать урожай.
Женщины, вместо того чтобы искать общества друг друга, избегали встреч, у них не находилось тех утешительных слов, какими можно было обменяться. Иногда, не сговариваясь, обе они оказывались в церкви: они приходили молиться об одном и том же.
Сама безмятежность Консьянса стала несколько иной. Напрасно он утешал Мариетту, говоря ей:
– Будь спокойна, моя возлюбленная Мариетта, ничто нас не разлучит.
Девушка внимала этому обещанию с открытым сердцем, но отвечала в слезах:
– О! Не правда ли, не правда ли, Консьянс, что так оно и будет и ничто никогда не разлучит нас?
С отчаяния Консьянс отправился к соседу Матьё, только что уволившему своего работника, которому он платил пятьсот франков и предоставлял стол. Консьянс попросил взять его на это место.
Сосед Матьё сразу же ответил согласием на его просьбу и даже добавил, что, если бы Мариетта захотела поступить на ферму вместе с ним, хозяин поручил бы ей уход за коровами и она могла бы ежедневно продавать в городе молоко.
Ведь сосед Матьё знал, что, поручи он эту работу Мариетте, молоко будет продано до последней капли. Мариетта зарабатывала бы сто пятьдесят франков в год и вместе с Консьянсом имела бы возможность столоваться у хозяина.
Такое предложение давало уверенность в будущем, и Консьянс, возвратившись в хижину, поспешил утешить новостью остальных членов семьи. Живя и питаясь на ферме соседа Матьё и оставляя двести пятьдесят франков для себя, Консьянс и Мариетта могли бы внести четыреста франков в общую кассу обеих хижин, то есть сумму, достаточную для пропитания их обитателей.
Но эта новость не только не утешила папашу Каде, но, по-видимому, повергла его в еще большую печаль.
– О! – пробормотал он. – Обрабатывать чужую землю, когда ты имел свою, – это слишком жестоко!
Тем не менее, поскольку, в конце концов, это была единственная возможность удержаться, остававшаяся у бедной семьи после того как земля будет продана, папаше Каде пришлось примириться с таким решением, сколь бы обидным оно ему ни казалось.
Что касается Консьянса, то он видел в этом решении одно преимущество: именно такой поворот дела ускорял его свадьбу с Мариеттой. Действительно, трудно было вообразить, что Мариетта и Консьянс смогут покинуть свои семьи и жить вместе на ферме соседа Матьё, не будучи женатыми.
Молодые люди договорились принять предложения соседа и объявить о предстоящем браке.
Это решение они выполнили без задержки. Двенадцатого июня Мариетта, как обычно, отправилась продавать молоко; ее сопровождал Консьянс. Они должны были расписаться в мэрии Виллер-Котре, административном центре их кантона.
Бог давал им, по крайней мере, одно утешение в их несчастье – быть несчастными вместе.
Перед дверями мэрии влюбленную пару встретили с большой симпатией; нашлось кому их пожалеть; нашлось кому посочувствовать папаше Каде; нашлось кому бросить камень в кузена Манике.
Но симпатии присутствующих не простирались настолько далеко, чтобы одолжить бедным молодым людям тысячу двести или тысячу пятьсот франков, которые могли бы спасти их семью от разорения.
Было около девяти утра, а мэрия открывалась в десять; так что Консьянс и Мариетта стали ждать. И вот около девяти утра новость огромной значимости вызвала всеобщее любопытство и заставила всех забыть о симпатичной молодой паре.
Почтальон только что разнес газеты, где в разделе официальных сообщений можно было прочесть следующее:
«11 июня.
Его Величество император завтра в девять часов утра выедет из Парижа, чтобы направиться в армию; он проследует по дороге через Суасон, Лан и Мезьер».
Если император проследует по дороге через Суасон, Лан и Мезьер, то, безусловно, он проедет через Виллер-Котре.
Следующий день после 11-го – это, естественно, 12-го, а значит, он проедет через городок сегодня.
Если он отправился в путь в девять утра, то прибудет сюда в полдень.
Наполеон, проезжающий в полдень через Виллер-Котре, – это достаточно значительное событие, чтобы заставить забыть о бедствиях папаши Каде и о симпатии, вызванной любовью Мариетты и Консьянса, которые вступали в брак при столь печальных предзнаменованиях.
Не было ничего удивительного в том, что все горожане высыпали на улицы, то образуя группы, то разбегаясь кто куда.
Консьянс и Мариетта не остались безучастны к новости. Мариетта попросила любимого остаться в городе, пока не проедет этот человек, которого ей очень хотелось увидеть, ведь она так много слышала о Наполеоне от Консьянса и Бастьена.
Консьянс охотно согласился, и они условились, дав два объявления об их браке в мэрии и в церкви, пойти и встать у ворот почтового двора, где карета императора должна будет остановиться, чтобы сменить лошадей.
К полудню молодые люди были уже свободны от дел и пришли занять место в толпе у двери хозяина почтового двора.
Слух о проезде императора докатился до окрестных деревень, и люди бежали со всех сторон, чтобы посмотреть на вершителя судеб.
К часу дня появился запыхавшийся Бастьен: он узнал о важной новости двадцать минут назад, за пять минут облачился в гусарский мундир, пристегнул к поясу саблю и ташку и уже через четверть часа занял свое место среди ожидающих.
– Ах, черрт подерри, я вовремя! – воскликнул он и, оглянувшись вокруг, добавил: – А, это ты, Консьянс! А, это вы, Мариетта! Отлично, я очень надеялся увидеть здесь вас!
– Так ты нас искал? – поинтересовался Консьянс.
– Не без того.
– А зачем?
– Потом узнаешь, у меня есть идея.
– Толкова ли она, твоя идея?
– Надеюсь… Ах, если бы удался мой замысел! Вот была бы потеха, как говаривали у нас в полку!.. Однако, тише!
– А что такое?
– Слышен стук колес… нет, я ошибся, это еще не Маленький Капрал.
– Да он и не может быть здесь так скоро, – вступил в разговор какой-то обыватель.
– А почему же? – спросил гусар.
– А потому, что в газете сказано: он выедет из Парижа только в девять утра.
– Подумайте сами, для того чтобы проехать восемнадцать льё со скоростью четырех с половиной льё в час, потребуется как раз четыре с половиной часа. Он выехал в девять утра, а только что отзвонили час пополудни, значит, он уже где-то недалеко… Так ведь, форейтор?
С этим вопросом Бастьен обратился к одному из двадцати или тридцати форейторов, которые, украсив себя трехцветными ленточками, ждали появления Наполеона.
– О, разумеется! – откликнулся форейтор. – Если он выехал из Парижа в девять, он должен быть теперь около Восьенна.
– А ну, тихо! – прервал его Бастьен.
Все разговоры тут же прекратились. Каждый напрягал слух и зрение, и вот на этот раз очень явственно послышался грохот нескольких карет.
Затем издалека донеслись крики «Да здравствует император!».
В ту же минуту толпа вздрогнула, словно по ней прошелся электрический разряд, и крик «Да здравствует император!» вырвался из всех глоток, из всех грудей и, можно сказать, даже из всех сердец.
В эти дни Наполеон олицетворял для французов нацию, отечество, свободу, ибо Бурбоны за недолгое время своего пребывания на троне доказали, что они олицетворяют противоположность всему этому.
И вот среди восторженных криков послышался грохот подъезжающих карет, подобный приближающемуся грому.
Крики вдруг усилились и смешались с другими возгласами: «Поберегись! Поберегись! Поберегись!»
Толпа расступилась. В начале Суасонской улицы появились три кареты, влекомые белоснежными лошадьми, которыми, оглушительно щелкая кнутами, правили серые от дорожной пыли форейторы. Кареты подъехали к почтовому двору и остановились.
Первую влекла шестерка лошадей, дрожавших от усталости.
В карете сидели трое мужчин: два – на заднем сидении, один – на переднем.
Сидевший сзади справа был император Наполеон; рядом с ним – король Жером.
Лицом к ним сидел генерал Летор.
Крики «Да здравствует Наполеон!» зазвучали еще неистовее.
Наполеон приподнял склоненную в раздумьях голову, огляделся и спросил:
– Где это мы?
– В Виллер-Котре, мой император, – ответил твердый голос.
Наполеон остановил взгляд на своем учтивом собеседнике: это был не кто иной, как Бастьен.
Гусар стоял в двух шагах от кареты как раз напротив дверцы, прямой и неподвижной, одну руку поднеся в приветствии к своей меховой шапке, а другую прижав к бедру.
Император увидел сиявший на его груди крест, два рубца крест-накрест на лице, руку без двух пальцев.
– О-о, да это один из моих давнишних храбрецов! – произнес Наполеон.
– Пожалуй, так, причем со стажем аж со времен Маренго.
– А где ты получил сабельный удар?
– При Аустерлице.
– А крест?
– За Ваграм.
– Подойди-ка сюда!
– Я здесь, мой император.
– Могу ли я что-нибудь сделать для тебя?
– Благодарю, мой император, я нуждаюсь только в вашем уважении; но, если бы вы пожелали что-нибудь сделать для моего товарища, вы бы доставили мне удовольствие.
– Где же этот товарищ?
– В двух шагах отсюда… Подойди же, Консьянс! Разве ты не слышишь, его величество император и король велит тебе приблизиться.
Его величество император и король ничего подобного не говорил и поэтому Консьянс не тронулся с места.
– Да подойди же, – повторил Бастьен, – ты прекрасно видишь, что заставляешь ждать его величество императора и короля.
– Подойди, друг мой, – сказал император.
Консьянс приблизился. Мариетта, прижавшаяся к нему, словно плющ к молодому вязу, подошла тоже; побледневшая и задыхающаяся, она, дрожа, опиралась на руку жениха.
– Ну, – спросил император, – кто же он и о чем ты просишь для своего товарища?
– Сир, вот Консьянс, о котором идет речь. Этот молодец бросался в огонь так же бесстрашно, как его пес Бернар, стоящий позади его, прыгает в воду; и все шло хорошо, пока в один прекрасный день его зарядный ящик… ах! Надо вам сказать, мой император, что он тоже служил в гусарах, но в гусарах на четырех колесах; так вот, однажды его зарядный ящик – это было в битве при Лане, вы должны его вспомнить, ведь и вы там были, мой император, как и я, как и он, – так вот, как я уже сказал, его зарядный ящик взлетел на воздух и взрывом ему обожгло глаза… Ему повезло: все обошлось не так уж плохо и он был слепым только полгода, благодаря чему сегодня он имеет счастье снова вас лицезреть… Но это еще не все.
– Что же дальше? Ну-ка, ну-ка, – сказал император с той смесью грубоватости и доброты, какую он умел так хорошо использовать в соответствующих случаях, благодаря чему солдаты его просто боготворили. – Поторопись, я спешу!
– Дело в том… Казаки… они так основательно вытоптали землю его деда, папаши Каде, что в прошлом году бездельница-земля не дала ни колоса, и вот так вышло, что его дед, папаша Каде, не смог уплатить восемьсот франков кузену Манике, старому ростовщику, продавшему ему землю в рассрочку… бедная земля… люди в очках так все ловко обстряпали, что она должна быть продана через три дня, и семья будет разорена дотла! И вот Консьянс и Мариетта – какая красивая девушка, не так ли, мой император? – и вот они решили, чтобы просуществовать самим и обеспечить своих старых родителей, пойти наемными работниками к соседу Матьё, доброму малому, надо признать! Но все равно, как говорит папаша Каде, это тяжко, когда всю жизнь трудился на своей земле, а теперь вынужден обрабатывать чужую.
– Так сколько ты говоришь нужно этому парню?..
– О! черт возьми! Ему нужно по меньшей мере двенадцать или пятнадцать сотен франков.
– Жером, – с улыбкой сказал император, – где кошелек?
– Сир, – ответил бывший король Вестфалии, – он в кофре, на котором мы сидим. Там, в моем дорожном несессере у меня должно быть несколько сотен луидоров.
– Дай их мне.
Жером, щелкнув пружиной замка, открыл несессер и опрокинул его золотое содержимое в ладони императора.
