Текст книги "Сказание об Эйнаре Сыне Войны (СИ)"

Автор книги: Александр Дьюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Однако Скарв Черноногий хоть вглядывался внимательно и довольно долго, но ожидаемого героя так и не увидел. Чего уж там, его не увидели даже сами селяне.

Они увидели просто мордоворота в мятой рубахе, вооруженного пузатой глиняной бутылью, который понуро, ссутулив плечи, плелся из деревни по такой траектории, словно боги Хаттфъяля забавы ради перебрасывались миром в какой-то детской игре. Он действительно был огромным, несмотря на сутулость, наверно, даже больше среднестатистического симскарского героя, вполне мог бы сойти за карликового великана, но едва ли излучал требуемую мужественность и суровость. Разве что невыносимое похмелье.

Скарв потаращился на приближающегося великана еще немного, наконец, сложил в своей злодейской голове один плюс один, и его свиное рыло в тени огромного шлема вдруг сделалось по-детски обиженным, как у поросенка, в которого вместо деликатесных помоев плеснули содержимым ночного горшка. В толпе неловко, как бы извиняясь, покашляли.

Мордоворот прошлепал по сырой земле, пару раз на опасном вираже распугав оказавшихся на пути его внезапного и непредсказуемого следования селян, добрался до сбившихся в кучу ребят Скарва и остановился. Невооруженным взглядом было видно, что путешествие далось ему нелегко и стоило огромных усилий. Он медленно поднял рыжую голову, словно в ней заключалась вся тяжесть мира, качнулся, икнул, дохнув на ребят. Ребяты энергично прянули в стороны, боясь столкнуться друг с другом шлемами, чтобы ненароком не вызвать случайную искру – настолько пожароопасным был перегар. Мордоворот же собрал разбегающиеся глаза в кучу, сфокусировал осоловевший взгляд на Скарве…

Бородатая физиономия тревожно напряглась. Огромная рука украдкой поднесла к губам бутыль. Не спуская с Черноногого подозрительных глаз, мордоворот отпил из горла краешком рта. Видимо, решив, что полумера проблему не исчерпает, он зажмурился и жадно присосался к бутыли. Пил долго. Потом с протяжным чмоканьем отнял ото рта горлышко, облившись брагой, небрежно утерся рукавом рубахи и перевел дыхание.

– Это что? – громко возмутился Скарв Черноногий.

– Тсссс… – вяло шикнул великан, приложив бутыль ко лбу.

Черноногий недоверчиво заморгал. Ситуация становилась непривычно неловкой.

– Это кто? – вскинув голову, вопросил он (внезапно для себя несколько тише, чем намеревался), явно обращаясь к селянам. Жители Отмели неловко пошаркали ногами. Кто-то высморкался.

Мордоворот отнял бутыль ото лба. Посмотрел на Скарва сначала одним, потом другим глазом, потом обоими. Картинка упрямо не менялась – он видел перед собой одну свинью верхом на другой. Значит, оставалось с этим только смириться.

– А?.. – прохрипел великан, рассеянно следя за позабытым всеми Ари, который торопливо проползал мимо.

– Ты кто таков, спрашиваю! – рявкнул Черноногий.

Великан закатил покрасневшие глаза. Обдумывание вопроса заняло какое-то время.

– А ты кто?

Скарв возмущенно хрюкнул. Ситуация переставала быть неловкой, она становилась оскорбительно бескультурной. Ненависть ненавистью, но следовать нормам принятого героями и злодеями на инстинктивном уровне этикета необходимо.

– Скарв Черноногий! – надменно представился Скарв и, глядя на пьяного невежу с вершины воспитанности, принял в седле позу, достойную запечатления в мраморе.

Мордоворот тщательно обдумал услышанное. Задумчиво почесал лохматый затылок. Отпил из бутыли, поперхнулся. Потом поднял на Скарва виноватые пьяные глаза.

– Кто? – растерянно пробормотал он.

Скарв резко дернулся в седле. Шлем съехал ему на глаза. Черноногий злобно взвизгнул, сердито поправил шлем, уставился на мордоворота, буравя его закипающими от бешенства глазками. Пьяное невежество и недостаток воспитания – это одно, но откровенная серость – совсем другое. Незнание не может служить оправданием тому, чтобы не дрожать в ужасе от одного лишь упоминания имени:

– Скарв Черноногий! – прогремел Скарв, воинственно взмахивая мечом, и, привстав в стременах, повернул голову, демонстрируя свой не самый злодейский и совсем уж не героический, но серьезно оскорбленный профиль.

Мордоворот виновато потоптался на месте, пытаясь нащупать постоянно сбегающую от него точку опоры. Он с надеждой посмотрел на Скарва, на его ребят, обернулся на молчаливых селян, но и у них не нашел никакой поддержки и помощи. Поэтому просто отхлебнул из бутыли.

– Не, не слыхал, – признался он. – Или слыхал, да не помню. Паршивая у меня память на имена…

Скарв упал в седло, оскорбленный пьяным невежеством почти до слез. Ничто не могло задеть его хрупкие злодейские чувства сильнее, чем отношение к нему, как к чему-то незначительному.

– Это, слышь, свинья, – вдруг оживился великан, – ты не видал тут этих… как их, ну этих самых… мне еще им рыла начистить надо… Я, понимаешь ли… не местный… проездом тут…

Скарв с ненавистью и презрением уставился на него поверх шлемов сгрудившихся вокруг вожака ребят. Ограниченный набор мыслей, доступный злодейскому разуму Черноногого, вяз и тонул в зыбкой трясине негодования. Не знать, кто такой великий и ужасный Скарв Черноногий! Почему-то имена каждого забулдыги, которого тутошние черви подряжают для защиты и спасения, он знать обязан, а они через одного позволяют себе не знать, кто он.

– Эти бедолаги, – продолжал тем временем мордоворот, широким размахом бутыли указывая на бедолаг за своей спиной, – углядели во мне этого… как его, ну этого самого… и упросили того, ну… помочь. А я и согласился, – пожал он плечами с глуповатой простодушностью. – Мне-то нетрудно, когда народ хороший просит… Они еще и стол накрыли… – неловко улыбнулся он, но быстро помрачнел. – А потом приперся этот… козел старый… Давай, говорит, кто кого на спор?.. Не, ну из всех их он, конечно… самый… этот… ни разу даже рога не хотелось отбить… но козел он и есть козел…

Скарв, конечно, понимал, что Рыбачья Отмель – это не Ригнборг, богатейший город сьёмов и хугракков, да и Рыбий Берег отнюдь не Сильстронд, а самая что ни на есть беспросветная задница Симскары. Понимал он и то, что заносит сюда вовсе не цвет и гордость геройского общества, а, скорее, его полинявшее сожаление и безнадежность. Но царица Бейн и все владыки Диммхейма! Надо же иметь хоть немного совести!

– Да ты издеваешься надо мной, червь?! – рассвирепел Скарв, поднимая на дыбы воинственно взвизгнувшего ездового кабана. Толпа селян предусмотрительно шарахнулась в сторону, демонстрируя поразительную слаженность подобного действия, свидетельствующую о многолетней практике. – Я – Скарв Черноногий! Вождь банды хряк-берсерков, самой свирепой банды отсюда до Винденборга!

– О, точно!.. – великан приободрился, излучая пьяную, рассеянную веселость, но вдруг переменился в лице: – Чего?

Довольно сложно описать вид человека, который ожидал чего-то, о чем сам не имел представления, но, встретившись с этим лицом к лицу, внезапно осознал, что ожидал чего угодно, только не этого. Особенно если физиономия такого человека, заросшая густой растительностью, не очень-то располагает к яркой мимике не только от природы, но еще и в силу последствий пережитых тягот вчерашней пьянки. Поэтому физиономии этой было доступно лишь два выражения, одним из которых была недоверчивая, настороженная, глуповатая растерянность. Именно ее великан проявлял в данный момент.

Скарв Черноногий расценил ее неверно.

– Да, червь! – проревел он, удерживая рвущегося в бой кабана. – Мы – хряк-берсерки! И если уж ты такой весь из себя герой, значится, готовься! Сейчас ты отправишься к своим богам!

Обычный человек на такую угрозу, сделанную злобным антропоморфным хряком с недружелюбного вида мечом в руке, отреагировал бы закономерным ужасом и либо пустился в бегство, либо упал на колени, моля о пощаде. Герой возразил бы каким-нибудь громким заявлением и контраргументом, принимая воинственную позу и грозно поднимая оружие, чтобы художник, теоретически затесавшийся в толпе беззащитных селян, мог бы написать полотно о борьбе добра со злом. Мордоворот же только пошатнулся. Недоверчивости и настороженности на его физиономии, однако, стало в разы больше глуповатой рассеянности.

– Зачем к богам? – пробормотал он. – Не надо к богам. Чего мне там делать?

Скарв растерялся, но быстро взял себя в руки. Действительно, а что такому безмозглому ничтожеству делать в Медовом Зале Хаттфъяля?

– Ха! – злорадно ухмыльнулся Черноногий. – Значит, низвергну тебя в царство Бейн на вечные муки!

Великан задумчиво нахмурился и замотал понуро свесившейся головой, раскачиваясь вслед за каждым поворотом шеи подобно маятнику.

– Не, – сказал он, остановившись, и поднес к физиономии бутыль. – Эта вообще пинками меня погонит. Я с ней в этих… как их…

– Ну тогда просто сдохнешь, червь! – скрипнул зубами Скарв.

Великан оторвался от разглядывания глиняной бутыли, поднял на Черноногого глаза, полные надежды:

– Может, обойдется?..

Вождь берсерков самодовольно осклабился. Наконец-то хоть что-то похожее на условия, в которых можно работать.

– Ага! – торжествующе воскликнул он. – Трепещешь, червь?

– Нет, – честно признался мордоворот и протянул едва заметно подрагивающую руку. – Так, чуть-чуть только…

– Собрался молить о пощаде Скарва Черноногого? – вождь берсерков сделал отчаянную попытку не слушать, чтобы не лишиться того малого прогресса, которого успел достичь.

– А у тебя с собой? – немного поразмыслив, спросил великан, снова начав раскачиваться.

– Чеее?

– Ну, – мордоворот почесал за ухом, – «Пощади Черно-Че-То-Там»… это бормотуха такая, да? Я б не отказался. От местной браги вообще никакого толку…

У Скарва опустились руки. Он честно пытался, но решительно не мог и больше не хотел злодействовать в такой обстановке.

– Да чего ты себе позволяешь, ублюдок недоношенный?! – завопил он в отчаянии. – Ты совсем… – Черноногий осекся.

Могло показаться, что над тем местом, где разворачивались эти странные события, сгустились тучи. Вряд ли, конечно, это было на самом деле, поскольку нет ничего в этом мире более стабильного, чем вечно серое симскарское небо. Но Скарву действительно показалось, что на какой-то момент стало чуть серее обычного. Потому что великан вдруг перестал пьяно раскачиваться на месте, замер, а потом разогнул ссутуленную спину и расправил широкие плечи. Роста он и так был выдающегося, но почему-то стал еще выше. Взгляды Скарва, его кабана и ребят непроизвольно поползли вверх, чтобы найти ту высоту, на которой находилось лицо великана. Именно лицо – физиономией растерянного, полупьяного сельского дурака-переростка назвать его язык не повернулся бы. Это было мрачное, суровое, как симскарские зимы, и безжалостное, подобно северным ветрам, лицо с глазами, в которых медленно, но неотвратимо разгоралась ярость. Не та примитивная ярость, свойственная свирепому, неповоротливому зверю, которому по случайности или глупости отдавили больную лапу. Это была ярость звона мечей в пылу кровопролитной битвы. Ярость напирающих друг на друга армий. Ярость неистовых симскарских воинов, ломающих строй неприятеля. Ярость самой войны и бесконечных сражений, которые были, есть и всегда будут…

Испортило момент проклятое равновесие, решившее, что и без того слишком долго добросовестно служило совершенно недостойному этого владельцу. Великан неловко шатнулся, дотронулся до лба и болезненно сморщился, а вместе с тем лишился своих устрашающих размеров, вернувшись к немалым, но вполне обычным габаритам. Да и суровое лицо вновь стало простой похмельной физиономией, мучимой головной болью, тошнотой и легионом бедных кошек, страдающих желудочными расстройствами.

Скарв потряс башкой, прогоняя тревожное наваждение. Наглый шлем по своему обыкновению сполз ему на глаза. Когда же Черноногий справился с непокорным защитным средством, то повертелся в седле и к немалому своему удивлению обнаружил, что когда-то успел оказаться впереди своих ребят. Те каким-то чудесным образом переместились в пространстве и воинственно взирали на мордоворота из-за спины своего вождя. Скарву стало не по себе. Он привык быть впереди только в двух случаях: когда надо делить добычу и когда надо догонять в панике разбегающихся селян.

Великан отпил из бутыли и глубоко вздохнул.

– Не хами, свинья, – сказал он почти трезвым, но слегка обиженным голосом. – Я ж тебе не грубил, чего начинаешь? Я с вами драться не хочу. Давай разойдемся, а?

Скарв удивленно выпучил на великана глазки.

– Сам же видишь: плохо мне, – жалостливо продолжал тот. – Между нами, – он понизил голос, приложив ладонь ко рту, и подался вперед, приняв в пространстве положение под нереальным для трезвого человека углом, – отравился я. Грешу на баранину. Я сразу понял, что она тут паршивая, как второго барана поднесли. Но только тссс… – великан приложил палец к губам и принял относительно вертикальное положение. – Они приятный народ, не хочу их расстраивать. Ну так вот, – продолжил он громче, – приболел я слегка. Да и вас тут всего… – он прищурил глаз и, беззвучно шевеля губами, попытался подсчитать Скарва и его ребят, но быстро сдался и махнул рукой. – Мало, в общем. Не люблю, когда у врага нет этих… как их, ну, в общем, нет их, а я не люблю, когда их нет. Давай завтра? Завтра мне лучше будет, да и ты, может, человеком станешь, – неуверенно пожал плечами великан. – Соберешь свой этот… как там твой скотный двор зовется?.. Ну, в общем, соберешь, выйдем в чисто поле, я вас перебью, эти бедолаги заживут спокойно… пока другие на ваше место не придут, а я поеду себе дальше. Идет, а?

Говорят, Симскара и что-то там вокруг нее возникла из-за Большого взрыва. О природе и причинах этого взрыва мудрецы спорят до сих пор и при случае рвут друг другу бороды, но сходятся они в одном: у Великого Праотца и Праматери что-то не задалось в кулинарии. Одни считают, что взлетел на эфемерный воздух котел с протокашей, другие (менее успешные среди женщин и в семейной жизни) – что Праматерь по неуклюжести просыпала просо, а взрывом стал воспитательный подзатыльник.

Так вот Большой взрыв был всего лишь хлопком по сравнению с тем, что произошло со Скарвом Черноногим.

– ДА КЕМ ТЫ СЕБЯ ВОЗОМНИЛ, ЧЕРВЬ?! СЫНОМ ВОЙНЫ?!

От рокота этого вопля присели ребяты, съежились селяне, бухнулся на четвереньки Снорри. Даже у ездового хряка подогнулись копыта, а стая ворон, терпеливо дожидавшаяся пиршества, испуганно сорвалась с ветвей и отправилась искать место, где значительно тише, спокойнее, да и обслуживание подобающее.

Великан поковырял в ухе, хмуря густые брови, недовольный слишком громким, назойливым, раздражающим звуком, с источником которого ничего нельзя поделать, как, например, с соседом, глубокой ночью воспылавшим любовью к искусству и захотевшим повесить картину на гвоздь. Потом взболтнул бутыль, тоскливо прислушиваясь к содержимому.

– А чего мне себя мнить? – пожал великан плечами, поднося горлышко к губам. – Я он и есть…

Он отпил из бутылки, и когда содержимое было уже на полпути к глотке, где-то глубоко внутри некто, уже какое-то время тщетно пытавшийся достучаться до той части разума, которая вроде бы отвечала за благоразумие, с отчаянным воплем схватился за голову. Великан вдруг понял, что совершил большую ошибку, но было уже слишком поздно. Его кадык панически дернулся, изо рта исторгся фонтан мелкой бражной пыли. Он закашлял, с глухим гулом колотя себя по груди, потом харкнул и со злостью сплюнул вязкую слюну.

Скарв утер морду. Ему следовало бы визжать от бешенства, но он почему-то даже не обратил особого внимания, что какой-то полудурок, ничтожный червь посмел оплевать его брагой. Он прикипел неверящим взглядом к великану, на всякий случай поддерживая шлем.

– Эйнар, – делая, – Сын, – долгие, – Войны, – паузы между словами, – ? – уточнил Черноногий.

– Ну, – тоскливо вздохнул великан, виновато разведя руками, – вроде как…

«Я так и знал», – едва слышно донесся из толпы обязательный в таких случаях комментарий. Снорри поднялся с четверенек на колени, взглянул на широкую спину великана по-новому и бухнулся обратно. Вид у него был чудовищно напуганный. Он ведь тоже знал, просто не хотел в этом признаваться. И вообще, вчера только за компанию всякое говорил, чтоб не выдать себя.

– Эйнар Сын Войны? Ярл Фьярхора, конунг эттов, хозяин Айнмарка?!

– Да не ори ты, свинья, – примирительно поднял руку великан. – А то еще ненароком она услышит. Я тут это… ну, как его… Как оно там зовется, когда я тут я, но как будто не я?

– Психопатия? – несмело предположил один из ребят.

– Чего? – насторожился великан. – Да нет, – отмахнулся он. – Ну вот я тут, но давайте все притворимся, что меня не знаете. Мол, звать никак, да и вообще никто… не то… ни се… гни то… – в задумчивости забормотал великан, хмуря брови.

– Инкогнито? – робко догадался тот же хряк-берсерк, из-под шлема, державшегося на плечах.

– Хватит! – рявкнул Скарв Черноногий, огрев кабана кулаком между ушей. – Это не… – он осекся, оглянувшись на ребят, злобно хрюкнул на них. – Ты не Сын Войны! – заявил он, глядя уже на Эйнара.

– Во! Молодец! – торжественно поднял палец Эйнар. – Я не он, ага. Никогда даже не слыхал о таком. Я тут просто это… гну всякое…

Скарв остался на своей волне, где полупьяный самозванец по-прежнему выдавал себя за симскарского героя.

– Ха! Ежели ты Сын Войны, так докажи это! Пусть меня поразит молнией!

Эйнар почесал за ухом.

– Не-е-е, – виновато помотал головой он, немного подумав. – Я так не умею…

– Да? – злорадно ухмыльнулся Скарв. – Тогда кликни свою дружину эйнхериев!

– Еще б знать, где они шляются… – сокрушенно вздохнул Эйнар.

– Ага! – Черноногий уперся в бока. – А драккар твой, Неглур, где, а, Эйнар Сын Войны? – с издевкой произнес Скарв его имя. – Всем же известно, что Эйнар Сын Войны ходит по морям на Неглуре, украденном у самой царицы Бейн, с дружиной Медового Зала!

– Тут, знаешь, долгая история…

В толпе селян оживленно зашептались. А ведь и вправду всем известный факт. Где ж дружина, где Неглур, спрашиваю? Так и знал, очередной придурок, что себя за великого героя выдает. Эх, надо было еще вчера ему зубы выбить, да занят сильно был.

– Да срал я на твои истории! – взревел Черноногий, пресекая перешептывания. – Близнецы, известные каждому червю мечи Эйнара Сына Войны, где? А ну, показывай, Эйнар Сын Войны!

Эйнар растерянно повертел головой, разглядывая пояс, похлопал себя свободной рукой по бокам, даже потряс рубаху – вдруг где завалялось.

– Точно… – постучал себе по лбу он. – То-то думаю, чего я забыл. Никуда не уходи, – успокоил он, поворачиваясь к хряк-берсеркам спиной, – счас принесу…

– Стоять! – рявкнул Скарв. Эйнар послушно остановился. – Ты – не Сын Войны! – удовлетворенно повторил Черноногий. – Ты просто идиот, которому надоело жить!

– Чего это? – удивился Эйнар, пошатнувшись. – Очень даже не надоело.

– А я, Скарв Черноногий, – вождь хряк-берсерков пропустил слова великана мимо ушей, – милосерден к таким идиотам. Потому я дам тебе то, чего тебе так хочется!

– Пива? – спросил Эйнар, вкладывая в одно короткое слово все страдание и отчаяние человека, умирающего от жажды в пустыне.

– Я тебя убью, ублюдок несчастный! – взвизгнул Скарв. – Сперва тебя, а потом – каждого червя в этой навозной яме! А потом сожгу здесь все! ДА! Сожгу и прослежу, чтоб пепел стал предупреждением остальным, кому вздумается еще хоть раз когда-нибудь звать героев против меня, Скарва Черноного, вождя самой страшной и безжалостной ба…

Черноногий слишком увлекся злодейской речью и слишком глубоко погрузился в сладостные мечтания о многочисленных и ужасных злодействах. Поэтому заметил прилетевшую в него бутыль только тогда, когда она с глиняным треском разбилась о его шлем, окатив ребят плещущимися на дне остатками браги и осколками. Силы, с которой Эйнар Сын Войны швырнул бутыль, с лихвой хватило, чтобы вышибить великого и ужасного вождя хряк-берсерков из седла и опрокинуть его на землю. Ребяты, подчиняясь инстинкту, дернулись было в атаку, но замерли, молча переглянулись и дружно сделали шаг назад. Они увидели лицо Эйнара Сына Войны, то самое – мрачное, суровое, пугающее одним только взглядом, в котором кипела ярость всех войн Симскары. Даже встопорщившаяся рыжая борода и растрепанные волосы почему-то устрашали. Потому что это были вовсе не волосы, а пламя, пожирающее павшие крепости и разоренные города.

Эйнар хрустнул суставами пальцев и уверенным шагом направился к хряк-берсеркам. Ездовой кабан, у которого с образностью мышления и, собственно, с самим мышлением было туго, грозно взвизгнул, наклонил голову, выставив клыки, и взрыхлил копытом землю. Эйнара это не остановило и не произвело на него никакого впечатления. Он просто огрел хряка кулаком между ушей, когда тот бросился на обидчика своего хозяина. Кабан жалобно хрюкнул, его глаза собрались в кучу, передние лапы разъехались, и он рухнул рылом в сырую землю. Эйнар обвел ребят вопросительным взглядом. В подтверждение своих намерений те сделали еще один шаг назад. Эйнар не отреагировал, давая тем самым понять, что другого от них и не ожидал. Он безнаказанно приблизился к Скарву, лежавшему на спине, выпучив ошалело вращающиеся глаза, наклонился за ним и поднял огромной рукой за ворот кольчуги без видимых усилий.

– Ты назвал меня ублюдком два раза, свинья, – сказал он беззлобно. – Мне это не нравится, но отцов не выбирают. За правду бить не привык, повезло тебе. А вот чего не люблю, так когда грозят людям, что за себя постоять не могут. Не надо было этого делать.

Скарв многое узнал за прошедшие несколько секунд. И признал свои ошибки. Он хотел оправдаться, может, даже извиниться, однако Эйнар не дал ему такой возможности. Он слегка подбросил Скарва, словно тот ничего и не весил, а потом эффектным апперкотом отправил его в небеса.

***

Как отмечалось ранее, Судьба не являлась богиней Хаттфъяля, хотя из прихоти и жила среди богов. Подобно смерти, она была сама по себе, но если смерть волновала только смертность всего смертного, то с Судьбой все обстояло гораздо сложнее и неопределеннее. Чего она хочет и чего от нее ждать – не знал никто. Некоторые считали, что вся суть ее существования вообще заключается лишь в бесконечных насмешках над богами и людьми. И такое предположение не лишено оснований. Каждый, кому довелось лично встретиться с Судьбой, отмечал, что чувство юмора у нее весьма специфическое.

К примеру, ничего необычного, когда где-нибудь на Эвлоге разгорится очередная война, которая затянется на пару десятков лет, унесет тысячи жизней, сотрет пару значимых торгово-ремесленных центров, угробит какого-нибудь тамошнего героя с проблемными ногами, а победитель вместо того чтобы благополучно вернуться домой короткой дорогой, спьяну повернет не там и найдет себе приключений, описание которых можно растянуть на десяток увесистых томов. Никто не удивится, если такая война разгорится из-за женщины, ведь все войны начинаются из-за женщин. А даже если из-за мужчины – тоже ничего удивительного, на Эвлоге и не такое в порядке вещей. Но кто поверит, что истинной причиной такой войны может послужить одна особо говорливая антропоморфная свинья, которую где-то на задворках Симскары запустил в небо полубог, страдавший в тот момент тяжким похмельем и приступом благородства? Вот уж и вправду насмешка Судьбы. А может, нет? Может, все просто так случайно совпало?

Совпало, что на одном из облаков – той самой белоснежной небесной пушинке весом в среднем около семи тонн – в то самое утро засел крылатый голозадый карапуз с луком – один из многочисленных работников Аусты, Матери Любви, весьма капризной, взбалмошной и, если задуматься, не самой приятной родственницы Эйнара Сына Войны. Карапуз этот, проведя в засаде много часов, наконец-то улучил момент, чтобы как следует прицелиться в сердце одного эвлогского царя, устроившего грандиозный банкет по случаю выгодного бракосочетания с дочерью особо надоедливого, неугомонного соседа (Мать Любовь терпеть не могла, когда какой-нибудь наглый смертный, пусть даже царь, осмеливается оскорблять ее особу прагматизмом, политической дальновидностью и рациональным мышлением, поэтому карала неугодных своей излюбленной пыткой всякого рода трагически-романтическими геометрическими фигурами). И вот, по случайному стечению обстоятельств, когда суровый царь обменивался дежурными любезностями с белокурой куколкой-царицей, женой своего верного и особо ревнивого союзника, Скарв Черноногий прошил своей бронированной головой именно то самое облако и именно в тот самый момент, когда добросовестный труженик любовного цеха готовился пустить стрелу. Естественно, от такой неожиданности прицел карапуза сбился, и стрела вместо грозного царя угодила в сердце юного царевича, совершенно случайно проходившего мимо. Царевич, между прочим, замечательно проводил время, был уже изрядно пьян и присматривал себе пару царевен мелкого калибра для приватных бесед и чтения поэм под одеялом, как вдруг осознал, что жизнь его была пуста. Она не имела никакого смысла до этого самого момента, когда он увидел пару захватывающих дух, больших, нежных, рвущих тогу гру… глазок, голубых глазок на невинном кукольном личике обворожительной царицы, доставшейся по прихоти Судьбы не ему, а какому-то отставному ветерану сексуальных баталий, который с трудом осилит хотя бы треть полуночного эпоса. И так уж совпало, что в невинных глазках царицы разгорался жадный огонь голодной волчицы каждый раз при виде юного, атлетически сложенного мужского тела и буйных кудрей, а ее сердечко трепетало в плену бурно вздымающейся груди при чарующих звуках поэзии. Везет же кому-то, правда?

Карапуз сперва испугался, потом разозлился, затопал ножками, грозя усвистевшему ввысь режущему облака, визжащему снаряду особо злокозненного действия, но взял себя в руки, выхватил из колчана вторую стрелу и снова прицелился в непокорного царя…

Вот только Скарв Черноногий уже достиг пределов небосвода, на который опирались могучие корни Древа Хаттфъяля. По стечению обстоятельств, он врезался как раз в тот момент и именно в тот самый корень, который обнюхивал и на который намеревался совершить коварное мокрое дело Радсель. От вибрации и металлического звона, вызванных столкновением бронированной головы и древесины, трусливый волк в ужасе подскочил и, противно скуля, умчался прочь, поджав хвост, чем несказанно расстроил Баратана Отца Битвы, которому сегодня выпала очередь дежурить у Древа Хаттфъяля. Бог сражений и воинской доблести выскочил из укрытия, неистово заревел, извергая бурный поток красноречивых эпитетов, сравнений и гипербол, которые ни один уважаемый поэт не использует, когда воспевает героев в пылу битвы, а потом начал яростно грызть лезвие скучавшего без дела Блондеринга. Тут-то Баратан и заметил того, по чьей вине он остался сегодня без долгожданного веселья. Но Скарв Черноногий, тоскливо хрюкнув, уже отпружинил от корня и отправился обратно на грешную землю. По той же самой траектории. И пронзил то же самое облако, только сверху вниз. По стечению обстоятельств, в тот же момент, когда карапуз почти спустил тетиву. Да еще и Отец Битвы, импульсивный бог, яростный, не отличавшийся сдержанностью и подверженный неукротимым вспышкам бешенства, в гневе метнул Блондеринг вслед обнаглевшей свинье…

Что ж, если спросить Судьбу, она бы только хитро улыбнулась и справедливо заметила, что, в конце-то концов, все не так уж плохо получилось. Ведь все довольны, разве нет? Наглый царь, не веривший в любовь и насмехавшийся над Аустой, наказан по всей строгости романтических геометрических фигур. А кто виноват, что влюбленному царевичу приспичило признаваться царице в любви на глазах у всех? Кто виноват, что он так близко стоял к царю? Кто виноват, что старый дурак как будто специально вскочил с трона и подставился под стрелу, которая по вине летающей свиньи должна была пройти мимо? И вообще, любовь – штука такая, никогда не знаешь, как выстрелит и куда попадет. Главное, что она прекрасна во всех своих проявлениях, да и Ауста довольна. А нет ничего важнее довольной богини любви. И изнывающему от скуки Баратану нашлось чем заняться. А кто виноват, что Блондеринг лежал на том же курсе, но срикошетил от стрелы, под завязку заправленной любовным аффектом? Кто виноват, что он угодил в мужа царицы, который до того был шокирован выходкой царевича, что подавился оливкой? Кто виноват, что гости не умеют оказывать первую помощь, но любят хвататься за холодное оружие? И вообще, между прочим, кровопролитная, долгая резня каких-то там смертных примирила двух богов, отца и сына, Войну и Битву. Правда, ненадолго, но ведь примирила, а это поважнее пары десятков тысяч мертвых людей и непоправимого ущерба и разорений. Все равно, поэты, музыканты и драматурги потом подшлифуют неудобные углы, сотрут кровь, смажут благовониями трупы, где-то скрасят, где-то умолчат… потомки довольны останутся. А вот карапуз нет. Он был честным и ответственным тружеником и работал на особу, которая милая и приятная, только когда разгуливает нагишом по весенней солнечной лужайке среди цветов, пташек и зайчиков. Даже если она довольна, все равно найдет повод для недовольства. А карапуз уже не в первый раз допускал оплошность, но сегодня, как назло, он ни в чем не виноват. И его терпение лопнуло. Он бросил лук, потоптал его ножками, выражая свое негодование совсем не детскими словами и хрипатым басом человека, потратившего лучшие годы на опасном для здоровья, неблагодарном производстве. После чего сплюнул, порылся в колчане и выудил оттуда сперва сигару, а затем коробок спичек. Откусив кончик сигары и сунув ее в уголок рта, карапуз потряс коробок, достал спичку, чиркнул ей об ягодицу и прикурил. А потом, выпустив в небо густое облако дыма, взлетел и упорхнул прочь, размышляя о том, что сегодня уж точно уволится, сам, по собственному желанию. В конце концов, у него есть крылья, а значит, не пропадет.

***

– Еще вопросы есть? Предложения? Желающие? – отряхнул ладони Эйнар, красноречиво обводя взглядом оставшихся хряк-берсерков.

Ребяты, сбившись в плотную кучу, дружно попятились. Боевой хряк, не поднимая рыла, пополз задом, перебирая одними лишь задними копытами.

– Вот и славно, – заключил Эйнар, упершись в бока. – А теперь…

Сын Войны умолк и прислушался к чему-то, после чего отступил в сторону, уступая место вернувшемуся с небес Скарву Черноногому. Вождь хряк-берсерков вонзился в землю по уши, завибрировал, а потом опал, нелицеприятно раскинув кривые ноги. Был бы Черноногий простым смертным, такое путешествие туда и обратно закончилось бы для него еще печальнее. Но он был смертным непростым. К тому же почти никогда не снимал шлем. Скарв Черноногий думал о безопасности на лихопроизводстве.