Текст книги "Сказание об Эйнаре Сыне Войны (СИ)"

Автор книги: Александр Дьюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Сказание об Эйнаре Сыне Войны. Часть Первая. Героическая

Вступление

Старый Снорри застенчиво перемялся с ноги на ногу, пошаркал, потеребил шерстяную шапку, втянул лысую голову в плечи и опустил взгляд. Сырая земля голого поля показалась ему мало того что крайне интересной, так еще и наименее опасной, поэтому непоколебимую решимость во взгляде он обрушил именно на нее. Все возглавляемое Снорри боеспособное население Рыбачьей Отмели (с десяток мужиков и Ари, шестилетний внук Снорри, которому не успели дать подзатыльник и отправить к матери) напряженно затихло в ожидании развития дальнейших событий.

– Чего сказал, повтори!

Снорри вздрогнул, едва не выронив шапку, осмелился поднять глаза, испугавшись обязательно следующих за подобной фразой затрещины, пинка или тычка. Он подслеповато сощурился и часто заморгал от рези в глазах и проступивших слез. Не то чтобы он готовился разрыдаться от собственной смелости, но находиться вблизи Скарва Черноногого само по себе было героическим подвигом, достойным Медового Зала Отца Войны.

На Снорри снизу вверх злобно таращилось кабанье рыло. Сверху вниз таращилось еще одно, не менее злобно. Причем оба рыла действительно принадлежали представителям свиного рода-племени без каких-либо метафор и иносказаний. Но если нижнее принадлежало вполне обычному, только громадному хряку, то верхнее рыло обладало меньшими размерами и было снабжено человекообразным телом в кольчуге довольно плачевного, запущенного состояния. Голову покрывал устрашающего вида и размеров рогатый шлем, в котором уместились бы две головы его владельца.

Снорри глубоко вздохнул, успев поразмыслить о том, что жизнь его была, в принципе, довольно долгой и не такой уж плохой, а умирать своей смертью на Симскаре считается дурным тоном. Так что, в общем-то, терять ему особо нечего.

– Говорю, – промямлил Снорри, – не будет больше дани, вот. Убирайтесь отсюда, пока целы. И не смейте возвраща…

Ездовой хряк многозначительно хрюкнул.

– …Ща-ща…

Хряк шагнул вперед. Снорри в ужасе подпрыгнул и отскочил к взволновавшимся односельчанам.

– И чего же такого тут случилось, – лениво зевнул Скарв, опираясь на переднюю луку седла, – раз вы, черви, осмелели до того, что не только дань платить отказываетесь, но и грозите мне? Мне! Скарву Черноногому! Отвечай, червь! – рявкнул он, поднявшись в стременах.

У Снорри от страха подогнулись коленки. Он вдруг осознал, что хоть вроде бы и убрался подальше от Скарва поближе к своим, но вновь стоял один на один в интимной близости со злобным ездовым хряком, а добрые односельчане каким-то волшебным образом оказались на почтительном и весьма безопасном расстоянии от него.

– Мы… мы… – пробормотал Снорри, вцепившись в шапку, как в самый надежный щит, – мы героя нашли, вот!

Скарв Черноногий тяжело опустился в седло. На морде в тени громадного шлема отразилась некоторая растерянность.

– Героя? – недоверчиво переспросил он и обернулся назад: – Слыхали, ребяты?

«Ребяты», чья видовая принадлежность была столь же неопределенной, как у их вожака, в количестве четырех пеших штук закивали, издавая неопределенный гул определенно недовольного, взволнованного окраса.

– Так что убирайтесь, пока он вам… вот! – скромно выпалил Снорри, расценив замешательство грабителей как проявление страха и колебаний.

– Значится, сегодня мешков больше обычного будет, – удрученно вздохнул Скарв, почесывая ездового кабана между ушей.

По строю ребят прокатился страдальческий стон возмущения и обиды.

– Имей совесть, босс! – взмолился один из них.

– Только не опять!

– Сколько можно-то?

– Заткнулись! – рявкнул Скарв, саданув кабана по макушке. Кабан неодобрительно хрюкнул и принялся злобно бороздить копытом землю с явным желанием выместить обиду на Снорри. – Раз сказал сегодня больше обычного тащить, значится, потащите! Иль вы там себе вообразили, что я за вас мешки таскать буду, а? Вдруг командовать, а я устану, чего тогда делать будете? Чего делать будете, спрашиваю, а?

Ребяты продемонстрировали богатый опыт разрешения конфликтов с начальством.

– Идиотов из себя строить, босс! – отрапортовал один из ребят, хлопнув себя по железной каске.

– По-бараньи блеять! – доложил другой.

– Проявлять полный непрофессионализм в применении боевых построений и неумение принимать грамотные решения в быстро меняющейся боевой обстановке!

– Вот то-то и… чеее? – ошарашенно протянул Скарв.

Третий из ребят испуганно затрясся.

– Виноват! – донеслось из-под державшегося на его плечах шлема. – Носиться кругами и бессвязно орать: «Все пропало!»

– Смотри у меня, – погрозил ему Скарв, злобно сверкнув поросячьими глазками.

У Снорри задрожали руки, в которых он сжимал шапку. Но не от страха, а больше от обиды, что столь важные сведения, как обретение героя, заступника от кровожадных злодеев, подлых грабителей и просто нехороших… свиней с человеческими манерами, не нашли должного отклика. Односельчане за его спиной зашушукались.

– Но… но… – пролепетал Снорри.

Скарв Черноногий с явным неудовольствием отвлекся от любимого занятия.

– Чего «но»? – резко обернулся Скарв. Шлем не успел за его поворотом и закрыл половину морды.

– Героя, говорю, нашли, вот…

– Ах да, герой, – с трудом вспомнив тему предыдущего разговора, протянул Скарв, невозмутимо поправляя шлем. – Это который уже по счету? Пятый или шестой? Откуда ж вы их, черви, берете-то? Чем в гадюшник свой сманиваете? Может, врете, что вы бедные рыбаки да овцетрахи…

– Овцепасы, босс, – робко поправил один из ребят. – Они овец пасут, а не…

– Да насрать! – прогремел Скарв, брызнув слюной. – Приходишь, значит, за положенной данью, а у них тут, значится, герой какой-то! Кривляется, хамит, прямо-таки нарывается! Зарежешь его, значится, выскребешь за неуважение у этих червей все закрома и что, значится, видишь, когда в следующий раз придешь? Опять какой-то герой! Совесть, черви, имейте! У ребят и так руки ломит после ваших героев, а им еще мешки на себе тащить! Знаешь, червь, как больно смотреть, когда они надрываются, а? Знаешь? Отвечай, раз спрашиваю! – ревел Скарв, напирая хряком на Снорри, который держался на ногах непонятно каким образом.

– Н-н-не-нет… – простонал старик, отбивая остатками зубов энергичное стаккато.

– Да чего ты, червь, вообще знать-то можешь! – надменно хрюкнул Скарв. – Короче, – выдохнул он, немного успокоившись, – раз герои у вас не кончаются, значится, есть у вас, чем их заманивать. А раз есть, значится, не обеднеете, ежели сегодня выгребем вообще все, что не приколочено. Но сперва, – Скарв сделал зловещую паузу, драматично обводя Снорри и оробевших обитателей Рыбачьей Отмели злобным взглядом двух пар поросячьих глазок, – давай сюда героя вашего. Где он там?

Обычно в такие моменты должно раздаться тривиальное, но эффектное «Я здесь», а толпа – учтиво расступиться, чтобы выпустить вперед упомянутого выше героя, чей внешний вид зависел от местности, где разворачиваются подобные события. На Эвлоге это был бы кучерявый юноша в тоге и сандалиях. В диких землях Стор-Йорда – мускулистый варвар в меховой набедренной повязке и рогатом шлеме. На Симскаре же герои обычно походили больше на сердитых лесорубов с внушительным бродексом.

Впрочем, из толпы не вышло вообще никого, что заметно смутило обе стороны, ведущие переговоры о добровольно-принудительной передаче имущества.

– Эй, где там ваш герой? – нарушил неловкое молчание Скарв Черноногий, вновь приподнявшись в стременах и всматриваясь поверх голов селян.

Селяне отозвались смущенной тишиной и растерянным покашливанием. Кто-то высморкался. Кто-то по-детски тонко пискнул. И это был не Ари.

– Гнома, что ль, наняли, раз его за вами не видать? – нахмурился Скарв. Казалось, отсутствием объявленного во всеуслышание героя он разочарован больше всех.

– Н-не гнома… – пролепетал Снорри, шаркая ногой.

– Ну так где ж герой? – взорвался негодованием Скарв и, подхлестнув ездового кабана, поскакал к толпе селян. Только хорошая память об этом злобном хряке, который дико бросался на любую движущуюся цель, удержала жителей Рыбачьей Отмели от панического бегства. – Может, ты? – остановившись, Черноногий ткнул пальцем в лесоруба Берна, ответившего хмурым молчанием. – Иль ты? – Скарв ткнул в Хёгни Дурачка, который хоть и оправдывал свое прозвание, дураком отнюдь не был. Хегни по-дурному заморгал, по-дурному скорчился и заплакал. Скарв презрительно хрюкнул и вдруг заметил самую подходящую на роль героя цель. – А может…

Глава 1

В конюшне корчмы Рыбачьей Отмели было тепло, уютно, а главное, тихо и мирно. Тишину нарушало лишь назойливое жужжание одинокой утренней мухи и хруст пережевываемого сена. Хрустела им одна-единственная лошадь, стоявшая в деннике. Но это была не дохлая, тощая кляча, которая на старости лет вместо заслуженного отдыха испытывала дополнительные нагрузки с безрадостной перспективой пойти за исправную службу на мясо, нет. То был породистый, благородный гнедой жеребец с черным хвостом и роскошной черной гривой, из тех, за которых обычно требуют полцарства или как минимум золота по весу. В общем, не нужно было обладать излишними умственными способностями, чтобы сообразить, что этот конь не мог принадлежать ни простому рыбаку, ни пастуху, ни даже свободному бонду. Владеть таким красавцем мог только конунг или по меньшей мере ярл. Вот только в Рыбачьей Отмели ни ярлов, ни тем более конунгов отродясь не наблюдалось. А конь был. И его нисколько не смущал подобный диссонанс. Он просто стоял в деннике и флегматично жевал дрянное сено. Конечно, он привык к более изысканной пище, но еще он привык не жаловаться, так как был умным конем с трезвым взглядом на жизнь.

Одним словом, ничто не нарушало мирной идиллии полутемной конюшни и конских размышлений о лучших своих днях.

Именно поэтому именно в этот самый момент в ворота что-то ударило, а затем принялось немилосердно истязать дверь, прежде чем сообразило, что она не заперта и открывается наружу.

В прямоугольнике хлынувшего в конюшню хмурого, липкого, мокрого света типичного симскарского утра появился мальчишка. Худющий, расчохранный и с такими безумно-бешенными, впавшими от долгого бега глазами, что ему бы позавидовали сами гончие Матери Хемд. Жеребец флегматично перевел на него взгляд, не прекращая хрустеть сеном. Мальчишка быстро осмотрелся, влетел в конюшню и принялся хаотично метаться из угла в угол.

– Где? Где? Где этот?!.. – в панике заверещал паренек и вдруг пропищал такое слово, от которого конь поперхнулся завтраком.

Он был крайне воспитанным конем, и любое бранное слово глубоко ранило его воспитанную конскую душу. В особенности если приходилось слышать такое от детей. Ему становилось до боли стыдно, и он начинал жалеть, что относится к совершенно иному виду и не может лично заняться воспитанием малолетних грубиянов, прежде всего потому, что такая воспитательная работа, скорее всего, окончится переломами ребер воспитуемого. Поэтому, будучи умным конем и быстро сообразив, что именно ищет распоясавшийся отрок, он громко заржал, зафыркал, тряся роскошной гривой и стуча копытом в доски денника, чтобы привлечь к себе внимание.

Мальчишка остолбенел, сперва перепугавшись, потом обалдев. Однако справившись с потрясением и страхом, немедленно приступил к мыслительному процессу и логическим умозаключениям. Во-первых, он еще вчера догадался, что конь этот непростой. Не то чтобы паренек часто видел хотя бы простых лошадей, но он видел, кому этот жеребец принадлежит, а у таких людей ничего простого не бывает. Во-вторых, мальчишка никогда раньше не сталкивался с тем, чтобы лошадь за неимением конюха сама снимала с себя седло, стягивала упряжь и накладывала корм в кормушку (а это действительно трудная задача, когда боги вместо рук выдали копыта, но кто жалуется и уж тем более хвастает?). Поэтому мальчишка пришел к выводу, что энергичные кивки жеребца есть ни что иное, как очевидный знак, и определил направление, куда тот указывает, – на солидный стог сена в углу конюшни. Мальчишка быстро сделал соответствующие выводы, подпрыгнул, метнулся к стогу и принялся варварски ворошить его, разгребать руками, немилосердно разбрасывая сено по сторонам и чудовищно раня воспитанную конскую душу. Конь от возмущения и негодования раздул ноздри и уже решился было покинуть денник, чтобы преподать урок хороших манер, по возможности, даже без серьезных травм, но тут мальчишка наткнулся в стоге на нечто.

Паренек ощупью оценил объемы этого нечто, примерное расположение, потом залез в стог по пояс.

– Эй! Просыпайся! – раздался приглушенный крик. – Вставай, говорю! Просыпайся, ты!..

Из стога послышался мощный всхрап, отозвавшийся неприятной вибрацией по земле. Мальчишка, снова осмелившийся прибегнуть к тому слову, в ужасе выскочил из стога и с размаху приземлился на самое дорогое. Конь мстительно улыбнулся. Вообще-то лошадям улыбаться не свойственно, но эта – умела. И улыбалась довольно часто.

Мальчишка встал, потирая ушибленное место, с осторожной злостью посмотрел на коня и прислушался. Чудовище, дрыхнущее в сене, просыпаться не думало. Паренек снова подбежал к стогу, запустил в него обе руки и принялся расталкивать то, что обитало внутри, так, что весь стог заходил ходуном. Особого результата мальчишка не добился, если не считать, что его самого припорошило соломой. Усевшись на коленях, паренек перевел дух, сдул с мокрого лица наглые соломины, утер нос и снова влез в стог по пояс. Затем привстал, раскорячился, упираясь в землю ногами, напрягся и принялся что-то тянуть. Жеребец не был особым специалистом в подобных делах, но предполагал, что вытащить это самое «нечто» из сена сложнее, чем вырвать с корнем Древо Хаттфьяля. Похоже, к такому же выводу пришел и мальчишка. Покряхтев немного и напрасно потужившись, он принял самое опрометчивое решение – решил прибегнуть к силовому методу. Впрочем, с тем же результатом он мог бы бить скалы Форн. Мальчишка взвыл, подскочил, заплясал, вертясь волчком, прижимая к себе отбитую руку.

Конь сжалился над неразумным отроком. Он постучал копытом в доски денника. Добившись внимания, жеребец покивал на приставленные к стене вилы. Мальчишка ошарашенно хлопнул глазами. При других обстоятельствах он расценил бы подобное предложение, как самую неуклюжую и очевидную уловку, но разве есть хоть один повод не доверять непростым лошадям? Особенно с такой доброжелательно улыбающейся мордой.

Паренек, опасливо косясь на коня, подошел к вилам, недоверчиво потянулся к ним. Жеребец покивал. Мальчишка умело взял инструмент, вернулся к стогу, не спуская с лошади глаз. Конь снова подбодрил его, сообщая кивками, что тот на верном пути размышлений. Мальчик занес вилы и совершил короткий пробный укол, метясь в стог. Конь протестующе зафыркал. Иногда, конечно, его посещали нехорошие мысли, но он все-таки был благоразумным животным, слабо приспособленным для жизни в условиях дикой природы. Парнишка немного подумал, перевернул вилы и повторил пробный укол, уже черенком. Лошадь одобрительно кивнула, великодушно улыбаясь.

Мальчишка шмыгнул носом, широко расставил ноги, крепко сжимая древко вил, немного помешкал, разрешая внутренние противоречия, собрал храбрость, наметил в стоге цель, крепко зажмурился и со всей своей детской силы вонзил черенок в сено.

Сперва ничего не произошло. «Сперва» затянулось настолько, что мальчишка замахнулся для повторного укола, но вдруг послышалось глухое, утробное обиженное ворчание сквозь сон. А потом сено вспухло и из него восстало нечто.

Оно восстало, как потревоженный драуг из могилы. Как мумия из саркофага, спрятанного в закутке одной из пирамид посреди пустыни (над назначением которых когда-нибудь станут биться величайшие умы и строить самые безумные теории; хотя ответ разочаровывающе прост: глядите, я настолько был шикарен, что даже моя гробница шикарнее вашей коробочки, за которую вы продались в рабство на ближайшие двадцать лет). Только что оно пряталось в недрах стога – и вот оно уже сидит, только вместо погребального савана или километра бинтов оно было покрыто соломой, которая быстро сдавалась под властью гравитации и являла миру чудовищно опухшую, болезненно-бледную заспанную физиономию, обрамленную густой рыжей бородой и длинными спутавшимися волосами. Физиономия была посажена на толстую, короткую шею, переходящую в широченные плечи, которые оканчивались бревновидными ручищами с ладонями, словно созданными, чтобы давить детские головы, как перезрелые тыквы.

Мальчишка, испугавшись внезапно проснувшегося литературного дара и подобравшихся сравнений, подскочил, как ужаленный, тонко пискнул, роняя вилы, и шарахнулся от стога сена как можно дальше. Он не сомневался, что согласно законам поведения любого ожившего мертвеца или проснувшегося чудовища, физиономия немедленно издаст голодный вой, а потом начнет гоняться за своей жертвой, пока та не выбьется из сил. Но физиономия лишь дохнула настоявшимся в желудке амбре от нескольких выпитых накануне бочек браги и широко раскрыла пасть, прогремев на всю конюшню мощной отрыжкой, в которой послышалось скорбное блеяние пары жареных баранов. А потом, сонно причмокивая губами, почесала грудь и принялась осматривать конюшню красными, осоловевшими глазами.

– Ты все проспал, ты!.. – храбро крикнул мальчишка, добавив свое излюбленное слово. Для храбрости имелось целых два отличных повода: расстояние, отделяющее его от похмельной физиономии, и дверь конюшни, за которой он храбро прятался, нагло показывая неприличные жесты.

Конь, видя, что хозяин находится от реальности на расстоянии одного хмелепарсека, поднялся на дыбы, саданул копытами в стенку денника и грозно заржал. Мальчишка мигом растерял всю храбрость и порскнул из конюшни, как перепуганный крысенок. Жеребец победоносно фыркнул ему вслед и гордо махнул хвостом, крайне удовлетворенный своим моральным и физическим превосходством.

А физиономия лишь сейчас догнала действительность. Пустые глаза, сощурившись, посмотрели в то место, где недавно кривлялся малолетний грубиян, но не сочли нужным предоставить мозгу полный отчет об увиденном. Откуда-то снизу уже какое-то время поступали сигналы, что в бок от всей души ткнули черенком от вил и надо бы хоть ради приличия обозначить сей факт причинения вреда, однако нервные окончания безнадежно махнули воображаемой рукой и объявили о ложной тревоге. Они не первый год служили этой похмельной роже и хорошо знали, что сейчас у нее есть дела поважнее.

Косматая башка вяло покрутилась из стороны в сторону, руки рассеянно пошарили в соломе нечто крайне необходимое. После недолгих поисков левая с похмельным триумфом извлекла из соломы пузатую глиняную бутыль, слабо взболтнула ее и высоко подняла над запрокинувшейся головой с раскрытым ртом. Из горлышка на язык упала одна хилая капля. Голова расстроенно вздохнула, причмокивая губами, поморщилась и с равнодушием отшвырнула бутыль. Послышался скорбный глиняный треск. Конь закатил глаза и сокрушенно покачал гривой.

Физиономия, не обратив на акт бескультурья никакого внимания, совершила над прилагающимся телом видимое усилие, приподняла его, но именно в этот момент так не к месту произошел внезапный разрыв связи с равновесием. Так что вместо запланированного подъема произошло неизбежное падение из стога на утоптанный пол конюшни. Физиономия предприняла еще одну попытку встать, но тело заявило о своем нежелании подчиняться. Осталось только махнуть рукой и притвориться, что и так неплохо.

И тут до блуждающего похмельными тропами мозга наконец-то дошло послание от ушей, отправленное еще с минуту назад.

– Кт-о, – басовито икнула физиономия, не поднимаясь с земли, – прспал?..

Ответил конь, недовольно похрапывая и качая головой. Будучи крайне воспитанным, он не терпел пьянства, но то же воспитание не позволяло ему судить других. По крайней мере, выносить свои суждения за пределы своих мыслей, поэтому оставалось лишь молча наблюдать, как хозяин день изо дня скатывается все ниже и ниже по лестнице цивилизованности.

– А, – сообразил хозяин, подняв мутный глаз на коня. – Нда, прспал, – и вдруг задумался, страшно нахмурив брови, которые от напряжения, казалось, начали движение к нижней губе. – А шт прспал?..

Конь молча взмолился всем своим конским Отцам и принялся усиленно кивать на ворота. Хозяин со скрипом повернул деревянную шею, разлепил второй глаз, выплюнул соломину. Его густые брови снова пришли в движение, на лбу проявились глубокие борозды морщин – по заверению некоторых, обычный побочный эффект крайне редкого, крайне болезненного и мучительного мыслительного процесса, осложненного к тому же нечеловеческим похмельем.

– А, – сообразил наконец великан, – тчна…

Он с опозданием замахал огромными руками в попытках закрыться от серого, слишком яркого для мутных похмельных глаз света. Говорят, есть один крайне противный и злобный волк по имени Радсель, у которого в жизни только одна цель – проглотить Солнце (впрочем, симскарцы относились к нему с сочувствием в силу природных особенностей своей родины: бедная животина околела бы тут с голоду – настолько редко солнце заглядывало на Симскару). Говорят, боги регулярно гоняют гнусного волчару от корней Древа Хаттфъяля. Если хоть раз им это не удастся… ну, всех ждут довольно веселые, богатые на события, но последние дни. И это была действительно трудная задача для Отцов и Матерей, поскольку Друкнадюр, Отец разгула, пьянства и застолий, был хоть не самым почитаемым богом, но имел внушительную вольную или невольную паству. И каждое утро по всему миру тысячи обладателей свинцовой головы и прескверного настроения искренне желали, чтобы именно сегодня Радсель наконец-то перехитрил богов и добился того, что ему так хочется. Ну а что? Чего мне одному-то плохо? Пусть все помучаются.

Конкретно этот приверженец Друкнадюра, впрочем, если и желал нечто подобное, то быстро запрещал себе это делать. Даже и особенно в состоянии тяжкого похмелья. И не потому, что был безнадежным, набожным альтруистом. Наоборот, личностью он был эгоистичной и именно из-за своего эгоизма желал богам всяческих успехов в подобных начинаниях. А то ведь в случае чего еще и его запрягут.

Поэтому похмельный обитатель стога просто смирился с наличием серого света, попривык к нему и, тяжко вздохнув, предпринял очередную попытку встать, хватаясь за самую надежную опору из всех, что можно вообразить, – за воздух. Конь с грустью, тоской и стыдом наблюдал за его неуклюжими, жалкими, но впечатляюще упорными и упрямыми стараниями, а в лошадиных глазах читалась немая мольба: «За что, великие Отцы и Матери, за что выпало мне на долю возиться с этим полудурком?». Но, к удивлению жеребца, пьяное упрямство победило гравитацию и закрепило успех магическим жестом раскинутых рук с растопыренными пальцами, запрещающим наглой земле уходить из-под ног. Великан глупо улыбнулся, радуясь победе над силой притяжения, несмело поднял ногу и шагнул… куда-то в бок и вниз.

Конь шарахнулся в деннике от грохота падающего тела и треска досок. Потом, когда все затихло, подошел к повисшему на борте денника хозяину, ткнулся ему носом в плечо. Хозяин слепо нашарил ладонью его морду, случайно едва не ткнув пальцем в глаз, провел по шее, ухватился за гриву. Конь, стоически терпя издевательства, попятился к стене, ставя упертого хозяина на ноги.

Когда ему это удалось, жеребец, убедившись, что великан, вцепившись свободной рукой в борт, худо-бедно держится в вертикальном положении, энергично завертел шеей, освобождаясь от хватки. Рука безвольно упала, ударившись о доски. Боли великан не почувствовал, только пьяно кивнул в знак благодарности и свесил голову. Конь пренебрежительно фыркнул и стал терпеливо дожидаться, когда до хозяйского сознания наконец-то дойдут сигналы об изменениях пребывания в пространстве.

Внезапно рыжая голова, шумно втягивая ноздрями воздух, вскинулась, напряженно повертелась по сторонам, хлопая глазами. Героически справившись с потоком хлынувшей информации, владелец головы немного расслабился, почмокал губами и с дурацкой улыбкой потянулся рукой к своему коню. Жеребец, почуяв неладное, ловко вывернул шею, позволив хозяину ласково потрепать пустое место. Впрочем, последний этого даже не заметил. Он подтянул штаны, взъерошил рыжие космы, огладил бороду и гордо расправил плечи.

– Я пшел, – решился он. Куда, зачем и для чего – этого еще не выяснил, но смутно предчувствовал, как совесть демонстративно разминает челюсти на случай, если он все-таки не дойдет.

И он пошел с уверенностью младенца, делающего первые шаги, закрываясь ладонью от назойливого серого света, но не вписался в слишком низкую для такой громадины дверь в воротах. Послышался низкий свинцовый гул, бессвязное ворчание и сухой треск, а потом в конюшне стало чуть светлее.

Конь, следивший за удалением хозяина, обреченно свесил голову, печально посмотрел вниз. На земле лежали круглый щит, пара ножен с мечами и объемная тяжелая торба, в расстегнутой горловине которой виднелся блестящий купол шлема. Иногда жеребец сильно жалел, что был слишком умен для того, чтобы начать говорить. В конце концов, он мог бы окликнуть хозяина, напомнить, что герой без геройских пожитков это всего лишь полгероя, а в нередких случаях – треть, четверть, одна восьмая или одна сотая, разбросанная злодеями в числе остальных девяноста девяти частей по округе. Но по злой воле богов этому коню достался особенный герой, поэтому он молча сдвинул копытом щит ближе к стене конюшни и снова захрустел сеном.

***

– …А может, ты? – Скарв Черноногий зловеще наставил мохнатый палец на Ари. Мальчик вздрогнул и еще плотнее прижался к испуганному отцу. Скарв расхохотался. Ребяты подхалимски подхватили, выдавая самые разные оттенки идиотского смеха. – Да, пожалуй, в самый раз. Ну-ка, герой, выходь, биться будем!

Отец Ари, как все жители Рыбачьей Отмели, не обладал смелостью в достаточной мере, но был местным кузнецом, а значит, мужиком крепким и грозным на вид, хоть и весьма кротким по натуре. Он нашел в себе силы закрыть ребенка и состроил воинственную гримасу, от которой злодейская ухмылка медленно, но верно сошла с морды Скарва. Кузнец даже намерился бросить что-то дерзкое и сердитое, но на выручку Черноногому пришел ездовой хряк, который тоже умел строить воинственные гримасы, причем с максимальным эффектом устрашения. Хряк просто чуть подался вперед, издавая многозначительное «хрю» и щуря красные глазки, отчего у рослого мужика подогнулись колени. Скарв торжествующе расхохотался, но тем не менее рисковать не решился.

– Э нет, герой, – прогремел он, с гордым видом отъезжая от селян, – так не пойдет. Раз сказал – будем биться, значится, будем. Ну-ка предъявите мне его, ребяты!

Ребяты с готовностью направились к толпе. Вожак любил развлекаться, а они делали вид, что довольствуются подобными представлениями. В конце концов, довольный Скарв гораздо тише Скарва, вопящего от недовольства. Снорри, выполнявший роль щита для односельчан, хоть и не находился на курсе прямого следования ребят, даже не стал пытаться с него уйти, терпеливо дождался, когда его ткнут в бок. В конце концов, от довольных ребят все-таки меньше убытка, чем от ребят недовольных, которые больше ломают, чем грабят. От бессилия, досады и обиды Снорри бросил шапку на землю и яростно потоптал ее. Шапка стоически стерпела свою участь, хотя голова спокойного Снорри мало чем отличалась от головы Снорри отчаявшегося.

Ребяты Скарва растолкали жмущихся друг к другу, пятящихся селян, пара из них оторвали верещащего мальчишку от упирающегося отца, наградив последнего несколькими солидными ударами, и поволокли его к вожаку, драматично обнажавшему меч из ножен. Гордому, надменному, самодовольному, пышущему мощью и превосходством, как громадная навозная куча вонью в жаркий день, над брошенным к копытам хряка шестилетним зареванным мальчишкой. Оставшиеся двое ребят наставили копья на возмущенно зашумевших селян. Ощутимо крепло напряжение, нарастал драматизм.

Нет, ну сколько можно? Есть же пределы терпению. Мы, конечно, не вояки, но нас тут десяток сильных мужиков, даж топор один имеется! А их всего-то пять свиней. Чего мы, в самом деле? Так и будем стоять и спокойно смотреть? Это ж сосед наш, его малец! Глядь, что творит! Зарубит же сейчас! Вы чего, люди? Не люди, что ли? Чего, как овцы, стоите? Так и будут кровь пить, детей резать, девок уволакивать да погреба курочить, ежели стоять! Чего говоришь? Да плевать на героя этого, сдрейфил, видишь? Айда, мужики, сами, что ли, не справимся? За мной! Эй, вы чего? Ну да, вместе! За мнооо!.. Да вы охренели?!

Чем бы все закончилось, ведает разве что Судьба. Впрочем, если и не ведает, проверить это все равно не удастся. Никто, даже Отцы и Матери, не смеет задавать ей вопросы. Во-первых, хоть она и жила на Хаттфъяле и являлась родственницей богов, но богиней не была и не подчинялась Отцу Войне. А во-вторых, так уж просто завелось, что с Судьбой спорить не принято.

– Идет! Он идет! – вдруг завопил во всю глотку кто-то из толпы.

Это был тот самый вопль, который по законам драматургии должен раздаться в самый острый и напряженный момент. Например, когда злодей заносит меч убивающий над воплощением невинности. Именно в такой момент должна наступить внезапная немая сцена. Главный злодей должен расстроиться, что опять отвлекают от любимой работы, и попытаться глянуть на помеху из-под не вовремя съехавшего на глаза шлема. Воплощение невинности должно перестать реветь, будто слезы перекрыли за неуплату. У беззащитных селян должно отлечь от сердца и укрепиться чувство гордости за себя: ведь они уже почти-почти, но раз такое дело, ладно, чего уж, но в следующий раз точно. Безымянные приспешники должны достать руководство профессионального злодея и уткнуться пятачками в раздел «Десять признаков опасности получения травмы на производстве», а ворона, стая которых облюбовала ветви хилого, одинокого деревца в поле, – ободряюще ткнуть соседку крылом в бок и подмигнуть, мол, я же говорила, что сегодня нас опять ждет деликатесная геройская падаль с беконом.

Скарв, в очередной раз невозмутимо справившись со своевольным шлемом, уставился на умолкшую толпу, послушно расходящуюся в стороны, как море перед тем древним фокусником, сбежавшим с царского банкета, не заплатив за десерт. Будучи профессиональным злодеем со стажем, Скарв с весьма будничным выражением на морде принялся ждать, когда по дороге из деревни к месту проведения собрания по вопросу принудительной отдачи имущества решительной, тяжелой поступью дойдут сто тридцать килограмм чистейшей мужественности, упакованной в два метра впечатляющей суровости. Этакий мордоворот в железной безрукавке, с ведром на голове и неподъемным швеллером на плече, вес которого должен однозначно говорить о грозности и эффективности такого оружия, невероятной мощи его владельца и совершенной некомпетентности того, кто первым пустил подобный стереотип в массы. Впрочем, любой уважающий себя злодей был вовсе не против подобной моды среди молодых симскарских героев и всячески ее поддерживал. В конце концов, любому злодею тоже хочется жить и успешно заниматься любимым делом.