Текст книги "Владивосток - Порт-Артур"

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

   Поскольку у "Бородина" были серьезные доделки по машинной части он с нами, похоже, не успевал. Мало того. Там переделывали еще и эксцентрики ЦВД обеих машин, так как их, уже принятые и установленные, вдруг приказано было заменить, что вызвало бурю "восторгов" со стороны представителей "Франко-Русского завода". Однако приемщики были неумолимы. Теперь вместо литых устанавливались выделанные из поковки. Вдобавок было принято решение менять на нем гребные винты с трехлопастных на четырехлопастные, как и на всех остальных кораблях этой серии. Практически с ним получилось как в пословице – первый блин комом. В наименьшей готовности была пока "Слава", и ее включение в отряд контр-адмирала Иессена, который нас поведет, даже не рассматривалось. И весь этот ворох доделок и доработок – у новых броненосцев, только что с верфей! Что уж говорить про нашего старика "Сисоя"!

   Трудно сказать, насколько действительно ведущиеся на корабле переделки усилили его боевую мощь, но то, что их последствия были видны невооруженным взглядом, это уж точно! С корабля сняли и свезли в завод нашу боевую фок-мачту вместе с марсом и установленными на нем противоминоносными пушками. Срезали на половину высоты грот-мачту, а вмонтированную в нее вентиляционную трубу увенчали спереди дефлекторным раструбом. Сзади на ней укрепили высокую и легкую стеньгу, в целом аналогичную по конструкции нашей новой фок-мачте. Сняли большие катера, причем вместе с их массивными шлюпбалками, выпотрошили из нутра броненосца множество дерева.

   Плиты брони каземата поменяли на более тонкие, зато крупповские, а над ним, в углах надстройки, чуть ниже уровня ростр появились четыре спонсона, на которые были установлены дополнительные шестидюймовки, что разом поправило наш главный и давно обсуждаемый недостаток – слабость скорострельной средней артиллерии. Но хоть и снабженные щитами, эти новые пушки стояли не за казематной броней, что вызывало у старарта нашего определенный пессимизм. Тем более, что конструкцию подачи боеприпасов можно было назвать удачной лишь с очень большой натяжкой, а сами спонсоны новых пушек несколько ограничили углы стрельбы для башенных орудий.

   Относительно времени ухода никто толково ответить не мог; одно было известно – нужно быть готовыми как можно скорее. Через несколько дней по приказанию высшего начальства "Сисой Великий" был вытащен из гавани на Большой рейд в том же пока хаотическом состоянии, т. е. с мастеровыми и с полной работой на нем.

   Старший минный офицер, благодаря несчастливым семейным обстоятельствам (у него в это время тяжело заболело двое ребят), поневоле все время думал об этом и старался как можно чаще попадать домой в Ораниенбаум, сделав меня почти полным хозяином работ по минной части. Работы по нашему заведованию были серьезные: устанавливалась впервые принятая немецкая станция радиотелеграфа, устанавливалась вся сигнализация, на рейде приступили к установке пяти электрических водоотливных 600-тонных турбин и 640 амперной динамо-машины с двигателями для них. Все это доставлялось ежедневно к борту на баржах и выгружалось на корабль.

   Встречным порядком, шел демонтаж и выгрузка на те же баржи старых, менее производительных и значительно более тяжелых механизмов водоотливной системы, а так же всего имущества подводных минных аппаратов, которое можно было вытащить из низов корабля, без демонтажа палуб. Так что в результате время стоянки в Кронштадте пролетело для меня незаметно и не дало возможности пока ближе познакомиться с командиром и офицерами. Однако с первых же встреч особенной симпатии я к командиру не питал, благодаря тому, что он не только сам пьянствовал ежедневно и вечером уезжал продолжать это домой, но и приучал к тому же и офицеров, в особенности молодых и слабохарактерных.

   Конечно, я понять это могу и не обвиняю офицеров, что в то время они старались хоть последние дни пребывания в России провести повеселее и почаще бывать на берегу, но не могу понять этого по отношению к командиру, пожилому, повидавшему жизнь женатому человеку, много плававшему. Если бы он стремился только к себе домой, бывать почаще в семье, оставляя на корабле старшего офицера бессменным стражем, это было бы более или менее понятно. И с человеческой точки зрения заслуживало бы снисхождения. Но постоянное бражничество и пребывание на корабле, который он должен готовить в поход и бой, в пьяном виде – недопустимо.

   Бедный старший офицер день и ночь находился на ногах; его разрывали на части и в результате – вместо благодарности или хотя бы доброго отношения к себе, – окрики и пьяные выходки не успевшего еще протрезвиться командира...

   Во время стоянки в Кронштадте, насколько помню, были выходы на пробные боевые стрельбы для испытания башен.

   Когда пришли в Ревель, все начало мало-помалу приходить в порядок: работы и приемки были окончены, корабль был полностью укомплектован офицерами и командой, появились расписания. Мало-помалу начали в Ревель собираться остальные суда, начались выходы на маневрирование, ежедневно производились различные учения, стрельбы стволами, даже минная стрельба, в чем броненосцы не участвовали, ночные упражнения у прожекторов, ночные стрельбы, охрана рейда.

   Вскоре по приходе в Ревель командующий отрядом Иессен запретил съезд на берег почти совсем, благодаря скандалу, который произвели наши матросы на Горке. Было разрешено съезжать на берег только по окончании времени занятий и до захода солнца, а так как занятия (не считая вечерних) оканчивались в 5 1/2 часов, а солнце заходило около 6-7 часов, то, таким образом, съезда на берег в будние дни фактически не существовало.

   С захода солнца прекращалось всякое сообщение с берегом и между судами: в море выходил дежурный крейсер и охранные номерные миноносцы; на судах дежурили охранные катера с вооруженной командой, и всякая шлюпка, приближающаяся к судам, если не делала опознавательных сигналов и не отвечала при окрике часового пароля, должна была быть подвергнута выстрелам часовых, поймана охранным катером, осмотрена и отведена к адмиралу для разбора дела. Это была не фикция, а действительность, так как были случаи обстрела частных шлюпок, и в результате частные шлюпки по ночам к судам отряда не приближались, а между судами свои шлюпки не ходили.

   Может быть, все это была и излишняя предосторожность, но, во всяком случае, это заставило скоро всех узнать, что адмирал шутить не любит и скоро приведет суда наши из хаотического состояния в более или менее приличный вид, что вскоре и оказалось. Через две недели отряд уже не представлял бестолкового скопища, сносно маневрировал, на судах устанавливался порядок, и каждое вновь прибывающее судно из Кронштадта первое время резко выделялось от других.

   Выйдя из Ревеля, мы зашли в Либаву для погрузки угля и последних приемок материалов. В Либаве нас уже ждали 3 миноносца типа французского "Циклона" (N216, N217, N218) и транспорт-мастерская "Камчатка", пришедшие из Кронштадта.

   Затем вдруг три наших лучших броненосца: "Александр" под флагом адмирала, "Суворов" и "Орел", снялись с бочек и неожиданно ушли в море. Мы поначалу полагали, что они вышли на очередное маневрирование, но к вечеру в порт корабли не вернулись. Мы строили разные предположения, однако никакой информации или приказов не получали, хотя наш "Сисой" оставался старшим не рейде. Командир наш ничего не говорил. Мы усиленно драили медяшку, подкрашивались, занимались строевой подготовкой. Потом кто-то пустил слух, что скоро приедет адмирал Бирилев и будет смотреть нас перед походом. Так прошли четыре дня. А наутро пятого броненосцы возвратились. Причем на мачте "Александра" развевался императорский штандарт! Нам предстоял смотр! А у нас ничего не готово... Ни флагов расцвечивания, ни расстановки по диспозиции. Командир наш схватился за голову. Слава Богу, что именно сегодня был тот редкий день, который он встретил в состоянии относительной трезвости.

   Как оказалось, царь и не ждал от нас особой парадности. Он с небольшой свитой, в которую вошли вице-адмирал Дубасов и наш командующий, побывал на кораблях, тепло и сердечно напутствуя нас, после чего поездом отбыл в Петербург...

   Наконец, в одно туманное утро суда наши вытянулись из аванпорта, построились и пошли в свой исторический поход. Шел мелкий дождик, было туманно и сыро, погода не могла благоприятствовать особенному воодушевлению, но все-таки у нас как команда, так и офицеры легко вздохнули, что кончилась эта томительная неизвестность и теперь мы идем к определенной цели. Там, на Дальнем Востоке, нам предстояло, соединившись с эскадрою адмирала Макарова, разбить японский флот и овладеть морем, что неизбежно повлечет за собою выигрыш всей компании. Но понимали это не только мы, и японцы постараются, конечно, всеми силами не допустить нашего соединения с артурцами. Какие козни они нам уже готовят? И где? В час пополудни последняя полоска родной земли растаяла в хмурой туманной мгле за кормой...

   "Сисой Великий" правил в кильватер "Орла". Впереди него шли "Князь Суворов" и "Император Александр III", несший флаг командующего. За "Сисоем" следовал наскоро отремонтированный старый крейсер "Владимир Мономах". Это и были наши главные силы. Впереди на расстоянии видимости шли наши разведчики – яхты. Это "Светлана" – яхта генерал-адмирала, и царская яхта "Штандарт". Говорят, что Банщиков, доктор с "Варяга", которого государь неожиданно приблизил к себе, убедил Его императорское Величество использовать "Штандарт" в качестве крейсера. И на том спасибо, потому что ни оба новых крейсера 2-го ранга, "Изумруд" и "Жемчуг", в просторечии "камушки", ни единственный крейсер 1-го ранга "Олег" не успели достроить к выходу нашего отряда. Они, наверно, пойдут в Артур со следующим отрядом, или будут догонять нас.

   "Светлану" вполне можно считать крейсером, все-таки вооружена восемью шестидюймовыми орудиями. По проекту их было шесть, но еще пару таких пушек со щитами на нее поставили дополнительно в Кронштадте, организовав для этого небольшие спонсоны по бортам, в районе миделя. Для того же, чтобы избежать заметной перегрузки, на берег были свезены мебеля и отделка салона генерал-адмирала, а так же куча разных сопутствующих вещей бытового назначения, в которых крейсер потребности не испытывал. Значительно урезано было и шлюпочное хозяйство. Но вот "Штандарт" наш тянет только на роль вспомогательного крейсера с его шестью 120-мм орудиями. Зато на нем установлена мощная немецкая станция телеграфа с дальностью приема и передачи телеграмм под тысячу миль, рассчитанная на разные длины волны.

   На некотором удалении от главных сил шли военные транспорты "Камчатка", контрминоносцы "Громкий" и "Грозный" и три миноносца. С ними же кучей шли и транспорты под коммерческим флагом.

   Мы до последнего момента отчаянно надеялись, что в состав нашего отряда все таки войдут броненосцы "Бородино" и "Слава", однако их не успели доделать, вероятно, они так же будут нас догонять. Понятно, что с наличными силами мы не можем вступать в бой со всем японским флотом, и потому нам остается прокрасться в Порт-Артур или Владивосток незамеченными, или же адмиралам Макарову и Рудневу придется встречать нас.

   Около южной оконечности о-ва Лангеланда нас встретили немецкие угольщики, и суда грузили с них сутки уголь, а затем пошли, к сборному пункту – маяку Скаген.

   В проливах нас конвоировала датская канонерка, вероятно, чтобы содрать, якобы за охрану, побольше денег.

   У Скагена опять подгружалась углом с немецких пароходов. Во время стоянки пришло известие от консула в Норвегии, что в норвежских шхерах замечены миноносцы неизвестной нации. Это произвело сенсацию среди офицеров,– ведь были уверены, что это японские миноносцы, купленные на частных заводах в Англии.

   Из Скагена раньше всего вышли миноносцы и только через несколько часов после них отряд броненосцев. При нашем отряде шло 2 больших транспорта – "Корея" и "Китай" (может быть и не "Китай", наверно не помню).

   Первые сутки и первую ночь мы прошли спокойно, временами находил туман, и других судов наших мы не видели. На следующую ночь мы должны были проходить около Доггер-банки и потому по пути все чаще и чаще встречали рыболовные суда. Иногда приходилось менять курс, чтоб не столкнуться с рыбачим суденышком и не намотать на винты их сети. Кажется, около 11 часов на радиостанции "Сисоя" получились радиограммы с отставшего и самостоятельно догоняющего отряд транспорта "Камчатка". Точное их содержание я не помню, но сообщалось о миноносцах, сначала об одном, потом о двух. Которые показались около нее. Затем о том, что "Камчатка" приводит их за корму, а после была телеграмма "Александру" с просьбой показать свое место. С флагмана нашего, благоразумно ответа не последовало. Наконец, пришла телеграмма о том, что ее атакуют миноносцы, и она открыла огонь. После чего телеграф "Камчатки" временно замолк, и все мы, офицеры, собравшиеся у рубки, решили, что она взорвана.

   В 12 часов ночи я вступил на вахту вахтенным начальником. Так как с выхода из Кронштадта на эскадре ежедневно с наступлением темноты играли отражение атаки миноносцев, и всю ночь у орудий посменно дежурила прислуга, а по батарее – офицеры, то я отдал приказание комендорам особенно внимательно следить за рыбачьими судами, – не покажутся ли среди них миноносцы. Ночь была светлая, тихая, но с небольшим туманом. Командир сидел в ходовой рубке. Точно не помню времени, но думаю, что это было около часу ночи, – вдруг с левого борта немного позади траверса заиграли лучи прожекторов. Немедленно по моему приказанию горнист сыграл атаку; из рубки выскочил командир и приказал мне перейти на правое крыло мостика и наблюдать и искать миноносцы с правой стороны, сказав, что он, со своей стороны, будет то же делать с левой.

   Пока прибежал старший штурман, которому при атаке вахтенный начальник сдавал вахту, произошли события, которые я считаю крайне важным привести до тех подробностей, которые помню. Во-первых, вслед за открытием прожекторов мы увидели, как вдруг с левого же борта, немного впереди траверса, были пущены 2 ракеты из группы рыболовных судов, которые в большом числе и на различных расстояниях окружали нас. Почти одновременно с ракетами сигнальный кондуктор Повещенко и прислуга 75-мм орудия установленного на верхней палубе закричали в один голос: "виден трехтрубный миноносец", а затем несколько голосов закричало вдобавок: "правее его еще один миноносец".

   К сожалению, я, находясь на правом крыле мостика и напрягая зрение в туман, чтобы различить, нет ли среди рыбачьих судов миноносцев, не имел возможности посмотреть на левую сторону, для чего пришлось бы перебежать на другое крыло. Артиллерийский огонь, согласно инструкции, должен был открываться по приказанию вахтенного начальника, а тот должен был отдать это приказание, только если он хорошо разглядит миноносец, чтобы ошибочно не расстрелять мирного купца, идя по пути коммерческих кораблей, но я миноносцев не видел и потому не приказал стрелять. Не стреляли также "Александр", "Суворов", "Орел" и "Владимир Мономах". Хотя я видел, как на головных кораблях в направлении предполагаемых миноносцев развернули шестидюймовые башни.

   Через несколько времени все утихло, но лишние смены прислуги от орудий не отпускали, ожидая появления миноносцев. Все были уверены, что "Камчатка" действительно подверглась атаке неприятеля, и если среди офицеров "Сисоя" и нашлись скептики, говорившие, это были свои миноносцы, по дурости подошедшие к эскадре, то были они в явном меньшинстве, как и те, которые предполагали, что кроме рыбаков никого не было.

   Остаток ночи прошел беспокойно, но без всяких инцидентов. Проходя затем Английским каналом, мы раз становились на якорь догружаться с наших транспортов углем с помощью баркасов и ботов "Кореи". Немного поштормовав в Бискайском заливе, пришли на вид испанских берегов, где встретили отряд английских четырехтрубных броненосных крейсеров типа "Кресси", с которыми обменялись салютами.

   Миновав исторический Трафальгарский мыс, флагман склонился Ost-у, направляясь в Гибралтарский пролив. Вскоре мы вошли в Средиземное море, а когда наш отряд прибыл в Танжер, через несколько часов к общему удивлению подгребла и невредимая "Камчатка". Пришли немецкие угольщики, и началась погрузка угля, стоя борт о борт с транспортами на большой зыби. Погрузка окончилась с маленьким инцидентом для "Сисоя", а именно: одной из 75-мм пушек ему проломало фальшборт, а пушку сильно испортило, так что ее пришлось заменить потом новой из числа небольшого запаса, который был на наших транспортах.

   Опять в кают-компании "Сисоя" поднялись споры: были ли миноносцы или нет ночью в Немецком море, и на этот раз число скептиков увеличилось благодаря "воскрешению" "Камчатки", но все же большая часть осталась в уверенности, что миноносцы были. Здесь в Танжере мы узнали, что далее отряд со всеми миноносцами и транспортами, которые должны были придти из Черного моря к Порт-Саиду, – пойдет Суэцким каналом.

   Переход Средиземным морем был сделан при идеальной погоде. Адмирал периодически давал "тревоги", мы стреляли по щитам, которые тащили миноносцы, и боевыми снарядами и стволиками. Наш командир во время третьей стрельбы высказал опасение, что так можно разбросать половину боекомплекта, но его успокоил старший офицер, еще в Танжере узнавший, что снаряды нам довезут с Черного моря к Суэцу. Командир наш это тоже слышал, но находясь... не вполне в здоровом состоянии, не запомнил, наверное.

   Раз от разу стрелять получалось у наших артиллеристов все лучше. В это время по вечерам и ночью мы три раза учились отбивать групповые минные атаки, а миноносцы в эти атаки ходить. Честно говоря, у них это получалось пока лучше. Наш "Сисой" два раза "учебно-условно" потопили. За что наш командир и кое-кто из артиллеристов получили персональные "фитили".

   Придя в Суду, мы начали принимать уголь. На больших броненосцах, кстати, погрузка эта весьма быстро была прекращена, что даже поначалу вызвало у нас некоторое недоумение. Но вскоре пришло известие, что в соответствии с расчетами штаба, эти корабли должны вступить в Суэцкий канал имея в ямах менее трети нормального запаса кардифа. Делалось это из соображений уменьшения их осадки.

   После угольного аврала адмирал приказал отпускать матросов в порт. И тут началось такое пьянство команды на берегу, скандалы, драки и прочее, что представить себе было нельзя. Из ста человек пьяными возвращались, по крайней мере, девяносто. Число нетчиков из нижних чинов достигало колоссальных цифр – из полутора сотен человек, гуляющих на "Сисое" доходило до восьмидесяти, а на "Мономахе" до ста двадцати. По вечерам, после возвращения команды, посылались по несколько обходов с офицерами на берег и в темноте разыскивали пьяных нижних чинов, валяющихся по дорогам, по канавам, между Судой и Канеей и по улицам и кабакам Канеи. Между офицерами "Сисоя" пьянства не было; пили, но мало и прилично. То же относится и к другим кораблям.

   Командующий довольно часто посещал "Сисой" и входил решительно во все мелочи судовой жизни и обучения, причем проявлял всегда редкий здравый смысл и прямо-таки энциклопедические знания. Он касался даже, технической части и, призывая к себе специалистов, расспрашивая о какой нибудь неисправности механизмов, быстро вникал в суть дела и "очков" себе "втереть" не дозволял. Все сильно подтянулись, зная, что ежеминутно каждого может призвать в себе адмирал для расспросов и разнести.

   Разносы он делал часто и всегда по делам. Так, зайдя во время учения в батарейную палубу, Иессен обратился к артиллерийскому квартирмейстеру с просьбой рассказать ему про оптический прицел на пушке, а когда тот сделать этого не мог, то был призван старший артиллерист, и получил разнос за то, что не обучил комендоров прицелу. А затем и ему самому было предложено рассказать про этот прицел, и, о ужас, артиллерийский офицер, очевидно, и сам не знал его устройства и начал нести вздор, и сел в лужу, будучи сильно изруган адмиралом. Вообще, влетало часто всем. Мне пару раз попало за беспроволочный телеграф, но все же к чести большинства офицерского состава "Сисоя", если и влетало за промахи, то, во всяком случае, не за такие, как это выше приведено со старшим артиллеристом, действительно мало смыслящим в артиллерии, и вообще, по-видимому, к ней особенной любви не питавшим.

   Насколько командующий был дееспособен, – настолько же и его штаб, немногочисленный по составу, но хорошо подобранный, за исключением флагманского штурмана полковника Осипова, который всегда был велик на словах и мал на деле и, будучи от природы довольно ограниченным человеком, воображал о себе и о своих способностях бог знает что такое. Чтобы ни случилось, даже не относящееся вовсе до его специальности, постоянно, по его словам, оказывалось, что он это предвидел и будто даже предупреждал, но его умным советам не следовали.

   Как штурман, по моему мнению, он тоже был не на должной высоте, несмотря на его многолетние плавания. Иногда, когда не было никаких причин к этому, он был не в меру осторожен, выписывая курсами отряда какие-то ломаные линии среди чистого моря, и в то же время, уже недалеко от Порт-Саида, едва не усадил отряд на банку, на которую мы шли. И если бы не сигнал проходившего мимо нас британского парохода, то мы бы устопорились на банку, почти единственную в том районе моря. Срам мог выйти вселенский.

   Кроме Осипова в штабе адмирала состояли: флаг – капитан командующего капитан 1-го ранга Дриженко, флаг-офицеры лейтенант барон Косинский и мичманы Трувеллер и светлейший князь Ливен. Дриженко был грамотным и рассудительным штаб-офицером. Еще до войны он участвовал в подготовке и проведении военных игр в ГМШ, так что лучшего начальника штаба можно было и не желать. Барон Косинский, если и был, судя по отзывам раньше, человеком с пороками, за что был однажды даже списан, кажется, с "Разбойника" едва ли не по настоянию кают-компании, однако, во время пребывания его на "Сисое", еще до похода, он показался мне очень милым, доступным для всех человеком. И в то же время разумным и талантливым офицером, помощником адмирала, ведущим штабные дела просто, ясно и без излишней переписки. Оба младшие флаг-офицеры были премилые люди, быстро сошедшиеся с офицерством и, несмотря на свою молодость, очень трудоспособными и деятельными. В особенности мичман Трувеллер – отличный морской офицер, будучи англичанином по рождению, имел все хорошие качества этого народа, а именно: положительность, спокойствие и хладнокровие. Однако, отвлекшись несколько в сторону, продолжаю повествование о походе.

   В Суде мы простояли около пяти дней. На третий день адмирал пресек береговую вольность на корню. Увольнения были запрещены. На следующий день стоянка отряда ознаменовалась бунтом на "Мономахе". В точности я не помню причины бунта, да она, кажется, была, как и всегда, фиктивная, – на счет строгости командира и недовольства пищей,– но вообще бунт выразился в том, что команда, собравшись толпой, подошла рыча к мостику и начались выкрики ругательств и проклятий по адресу командира. К активным действиям толпа не приступала. Командующий ездил на "Мономах", заставил команду просить прощения и выдать виновников, которые, кажется были взяты под арест, – точно не помню. Теперь ясна подкладка бунта: кроме желания продолжить береговую гульбу, сказалась и появлявшаяся еще тогда агитация левых партий.

   Когда отряд вышел в направлении к Суэцкому каналу, командующий, как мы думали тогда, чтоб занять чем-то экипажи, приказал привести корабли в идеальное внешнее состояние, начали все подкрашивать и драить, каждый день стали проводить строевые занятия. Все происходило так, как будто мы опять готовились к императорскому смотру. Но это было немыслимо, ведь Государь уже напутствовал нас, проводив из Либавы. В завершение всего адмирал провел смотр вверенных кораблей и остался доволен.

   Из-за случавшихся поломок в пути, было решено оставить в Суде, под присмотром транспорта "Горчаков", наши три "циклона" для ремонта. Шторм в Бискайке, беганье со щитами, а в последние дни и минные атаки раздергали их машины совершенно. Без заводских запчастей им дальше идти было просто нельзя. Вероятно, миноносцы присоединятся ко второму отряду, тем более, что, как мы слышали, на Балтике готовились к походу на восток еще три таких же миноносца, что с нами выйти не успели. Значит, скорее всего, пойдут за нами вместе.

   При подходе к Порт-Саиду телеграфная станция "Сисоя" начала принимать какие-то радиограммы, на нашей волне, но шифром и подписанные "Три Святителя". Я решил, что у радиотелеграфиста от жары помутилось сознание, и сам прочел ленту – действительно "Три Святителя"! Но этого быть не могло! "Три Святителя" должен находиться в Черном море, и не может пройти Босфор, неужели его телеграфную станцию слышно оттуда? А слышимость была отличная. Опять чертовщина какая-то, как с "Камчаткой" у Доггер-банки...

   Сообщили на флагманский "Александр", оттуда подтвердили получение, но почему-то вместо объявления тревоги приказали подготовить флаги расцвечивания и холостые патроны для 75 мм пушек. "Александр" тоже что-то начал передавать по беспроволочному телеграфу. Мы на "Сисое" решительно ничего не понимали... Через 2 часа примерно, прямо по курсу показались дымки и "Штандарт" побежал проверить, кто это.

   Еще через полчаса увидели, как он возвращается, отчаянно что-то сигналя флагману. А на горизонте уже появлялись верхушки стенег многочисленных мачт. С "Александра III" приказали отряду уменьшить ход, держать строй и приготовиться приветствовать Его Императорское Величество. На броненосце началась суматоха, хотя, благодаря тренировкам по пути от Крита, мы довольно быстро заняли места.

   Вечер был чудный, море спокойно, теплый бриз лениво играл нашими флагами. Вдали, в сизой вечерней дымке восточной части горизонта, дымные облака постепенно росли, увеличиваясь числом. Одно, второе, третье... Скоро их можно было насчитать уже более десятка. Затем стали видны трубы и мачты. Впереди, несколько оторвавшись от остальных, шли три больших и явно военных корабля. На палубах и мостиках заволновались: неужели навстречу нам идет весь черноморский флот! И как же такое возможно!? Разве турки их могли пропустить проливами?

   Приближающиеся корабли в нашей черноморской окраске уже хорошо видно. Первым идет, действительно, грозный и приземистый "Три Святителя" под флагом вице-адмирала! В кильватер ему правит наш новейший и сильнейший броненосец тех лет, трехтрубный красавец "Князь Потемкин-Таврический" под штандартом ЕИВ. А сразу за ними изящный башенный крейсер, и если бы мы не знали, что "Олег" из-за доделок в машине остался пока в Кронштадте, то решили бы, что это он, ведь черноморские "Очаков" и "Кагул" еще не прошли испытаний! Четвертый же крейсер этого типа "Богатырь" уже давно воюет в Тихом океане. Дальше в кильватере – большие транспорта, миноносцы... Хотя и не было с черноморцами остальных больших броненосцев, чувства нашей радости от столь негаданной встречи словами передать трудно и теперь.

   Все ближе и ближе подходят они, весь личный состав нашего отряда выслан наверх. На палубах черноморцев так же выстроены команды в первом сроке. Наконец, они спускаются по линии наших судов, и артиллерийский салют и громовые крики "ура", идущие от чистого сердца, оглашают воздух. У всех на лицах радость, неподдельная радость, что наши силы так весомо и негаданно прибавились!

   По присоединении к нам черноморского отряда, ЕИВ перенес флаг на "Полярную звезду", пришедшую во главе отряда больших транспортов с удивительным "лесом" мачт над трюмами. "Потемкин" и "Три Святителя" заняли место в кильватер "Орла", наш неказистый старичок "Сисой Великий" стал концевым в линии, но прямо за кораблем вице-адмирала Чухнина. "Очаков" же, все-таки это был он, примкнул к отряду крейсеров, где наконец-то появился настоящий крейсер. На нем был поднят контр-адмиральский флаг.

   Как мы узнали, командовали "черноморцами" лучшие командиры севастопольского флота, каперанги Евгений Николаевич Голиков, Иван Андреевич Веницкий и Федор Семенович Овод. Вице-адмирал Григорий Павлович Чухнин, как оказалось, был назначен командовать нашей 3-й Тихоокеанской эскадрой, а крейсерским отрядом контр-адмирал Сергей Петрович Писаревский. Наш командир знал адмирала хорошо, и по озабоченному лицу его и случайно оброненной фразе "То-то стружек поспускает...", мы делали свои выводы. Хотя в том, что Чухнин – один из лучших наших флотоводцев, никто не сомневался. Он прекрасно знал наши порты в Тихом океане и слыл отличным моряком. Контр-адмирал Иессен стал младшим флагманом эскадры. Его флаг и штаб остались на "Александре".

   Так вышло, что обоих командиров черноморских броненосцев я лично знал – они были в хороших отношениях с моим батюшкой, и бывали у нас дома. Не скрою, была даже шальная мыслишка попроситься к Евгению Николаевичу на "Потемкин". Уж больно красив и хорош был этот корабль, в котором достижения нашей, русской кораблестроительной школы отразились наиболее ярко, ведь что ни говори, а "бородинцы" были "обрусевшими французами". Но, при зрелом рассуждении, я подумал, что встречать неприятеля надобно там, где начальство и Бог распорядились. И так только и есть честно во всех отношениях...

   Ввиду позднего времени нашего рандеву, императорский смотр был перенесен на завтра, ЕИВ пригласил адмиралов и командиров кораблей на "Полярную звезду" на совещание. У матросов ходили разговоры, что государь-император лично, как Александр II, поведет нас бить врага. В кают-компании в этом сомневались, но все были весьма довольны увеличением наших сил. Кстати с Черного моря пришли и четыре истребителя – близнецы наших "Громкого" и "Грозного", что более чем компенсировало утрату наших "циклонов".

   На следующий день проходил императорский смотр кораблей эскадры, и хотя было очень жарко и душно, что несколько смазывало торжественность момента, ЕИВ со свитой на катере обошел все корабли, поднялся на каждый, и произнес речь. Было видно, как тяжело императору в такой жаре подниматься по трапам, выглядел он бледным и уставшим. Взойдя на палубу "Сисоя", ЕИВ поздоровался с офицерами и командой. Мы дружно ответили: "Здравия желаем, Ваше императорское величество!" Затем он поднялся на кормовой мостик и произнес речь, закончившуюся словами: "Желаю вам всем победоносного похода и благополучного возвращения на родину". На это команда ответила криками "ура".