Текст книги "Владивосток - Порт-Артур"

Автор книги: Александр Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

   – Получена телеграмма с "Лены", – как ему казалось четко и по военному "доложил" Брылькин, которому за невиданную скорость и точность чтения и передачи сообщений прощалось почти все, – в квадрате Буки сто сорок восемь замечено восемь транспортов, ход восемь узлов, курс Зюйд Вест – Вест.

   – Николай Илларионович, – укоризненно начал очередную лекцию командир корабля, – сколько раз вам говорить, будьте внимательнее. Ну, сами подумайте, с чего бы японцам посылать сразу восемь транспортов вместе? Такого никогда не было. Вы с какой цифрой могли восьмерку перепутать?

   – Я могу перепутать нос с кормой у парохода, это да, – кроме близорукости, малого роста и большой лысины, Брылькин отличался отвратительным характером, его и на телеграфе то начальство терпело только как первоклассного специалиста, а "на войну" отправило с огромным удовольствием и тайной надеждой – авось с этой войны и вовсе не вернется, – Но за точность приема текста телеграммы я ручаюсь всегда. Да и на "Лене" сами продублировали цифру текстом, как будто знали, что вы не поверите.

   – Тогда прошу прощения, хотя ничего и не понимаю, надеюсь только это не очередной дурацкий розыгрыш Рейна, с него станется, – пожал плечами командир крейсера, – в машине! Поднимайте пары для полного хода. Штурман! Константин Викторович, будьте любезны, дайте курс на пересечку транспортов, и когда мы до них дотопаем. Команда имеет время обедать, пробу на мостик. Но сразу после еды всем разойтись по боевым постам.

   Однако через пять минут исчезнувший с мостика Брылькин вернулся с новым бланком телеграммы, который на этот раз отдал молча.

   После стандартной кодированной части "КВ Б149 Т6 шесть Х 9 КУ SWW" шел нормальный текст. "Ухожу на 18 узлах курсом NO 20. Преследует броненосный крейсер типа "Идзумо". Удачи с транспортами. С ними остался один миноносец". Если первая часть была понятна – уточнялось местоположение и курс транспортов, то вторая озвучивала смертный приговор "Лене" и последнюю волю ее командира. Рейн прекрасно понимал, что уйти от "Идзумо" до заката ему не удастся. Точно также он понимал и то, что попытайся "Аврора" его защитить, дело кончится утоплением не вспомогательного крейсера, а полноценного. А собственно "Лену" "Идзумо" все равно утопит, ну на пару часов позже. Поэтому он сам предлагал "Авроре", не обращать внимания на догоняющий его броненосный крейсер и идти топить оставшиеся без охраны транспорта. Но Засухин, после недолгого раздумья, его план несколько скорректировал...

   На мостике "Идзумо" капитан первого ранга Коно Идзичи довольно потирал руки от нетерпения. Наконец-то Рейн попался. И попался ему – Идзичи! Для начала он удачно прикрылся транспортами и подпустил русский вооруженный пароход почти на пять миль, а потом, неожиданно выскочив из-за линии купцов, стал его преследовать. Собственно его натолкнул на эту мысль рассказ командира "Адзумы" Фудзии, сигнальщик которой тоже не сразу опознал прячущуюся за транспортом "Аврору". Они вместе загорали в Сасебо почти месяц, пока их корабли стояли в доках на ремонте.

   Флагману отряда Камимуры пришлось тогда перенести флаг командира второго броненосного отряда с его "Идзумо" на наименее поврежденный "Ивате". Да и сам отряд после памятного боя "съежился" с пяти до двух кораблей. Третьим в их невеселой компании командиров "покалеченных крейсеров" стал командир "Якумо" Мацучи. Причем, если "Идзумо" за этот месяц привели в порядок, и он шел на соединение с главными силами в Чемульпо, то остальная пара пока прочно оккупировала доки Сасебо. На "Якумо" только начался монтаж подачи для 10 дюймового орудия, которое должно было вскоре прибыть из Чили, а "Адзума"... В случае с ней руки разводили все. Менять главный вал было не на что. Заказать новый во Франции не удалось из-за оговаривавшихся французами сроков, а в Японии никто не брался изготовить что-то подобное. Оставались американцы, но как подвигается торг, офицеры в Сасебо пока не знали. Своими силами нагревать и выпрямлять родной – опасно, может треснуть, тогда будет не погнутый вал, а вообще никакого. Пока его только сняли, что тоже было далеко не просто, но что с ним делать – было не ясно...

   Однако сейчас был час его личного триумфа. Теперь Идзичи понимал, что Камимура был прав, и он не зря плелся на 8 узлах вместе с транспортами. Да, это отсрочило его соединение с флотом на пару дней, но зато он, наконец, утопит эту столь насолившую Японии и императору треклятую "Лену". А она, в свою очередь, не сможет помешать доставке под Артур новой партии осадных 11 дюймовых гаубиц. А будь в охране одна "Чихайя", как планировалось изначально, Рейн мог бы и рискнуть. И, памятуя его прошлые "художества", наверняка не отступил бы до потопления пары транспортов.

   Первая дюжина тяжелых орудий, которых в Японии и было всего-то несколько десятков, была утоплена во время неожиданного выхода русских сразу после разблокирования фарватера. Но эта-то будет доставлена к Порт-Артуру, и расстреляет их броненосцы прямо в гавани. Армия наконец-то раскачалась, и, прорвав оборону русских, продолжает продвижение к вражеской крепости. А сам порт Дальний, хотя пока и оставался в русских руках, но отрезанный от основных сил и лишенный подвоза, без нормальных укреплений и запасов вряд ли продержится долго...

   На правом крыле мостика "Лены" Рейн отдал приказ выдать команде двойную винную порцию, всем желающим, кроме комендоров. Наблюдать за догоняющим японцем было удобнее отсюда. А паче кто пожелает – то и тройную, он прекрасно понимал, что часы его корабля сочтены. При всей горячности натуры, он прекрасно умел оценивать шансы на успех. Зачастую именно его предельно расчетливые, на грани фола, действия и принимались окружающими за безрассудный риск.

   Но одно дело надеяться, при поддержке "Авроры" догнать и торпедировать тяжело поврежденную "Адзуму". Столкновение же с абсолютно исправным броненосным крейсером, с полными угольными ямами и погребами боезапаса – это смерть и для одинокой "Лены", и для "Авроры", если та попробует вмешаться. Именно поэтому он, в своей последней радиограмме, намекнул Засухину, что "Аврора" должна идти топить транспортники. Приказывать старшему по должности он не мог, но оставалось надеяться, что намек поймут. Тогда гибель его корабля хоть не будет напрасной.

   Первый пристрелочный залп японцев лег недолетом в милю, дистанция была запредельна даже для восьмидюймовок. Пока. Но с каждым часом японец приближался на 10 – 15 кабельтовых, и через час снаряды начнут долетать. А через три – придется или взрывать погреба, или идти в последнюю торпедную атаку. Что тоже закончится гарантированной гибелью "Лены".

   – Трехтрубный корабль на горизонте на зюйд-вест! – донесся с марса крик сигнальщика.

   Мгновенно перебежав на левое крыло мостика Рейн стал, тихо матеря клубы дыма мешающие наблюдению, вглядываться в горизонт. Так, и кто трехтрубный мог к нам сюда еще пожаловать? Идет контрокурсом, флаг отсюда не разглядеть, сигнальный из-за нашего дыма даже дым на горизонте прошляпил, только корабль и заметил, не иначе о последней в своей жизни винной порции замечтался, шельмец... Англичанин? Вряд-ли... Или японец, может быть они наш опыт парной охоты переняли? Или...

   – Радиограмма с "Авроры"! – влетел на мостик посыльный из радиорубки.

   "Лене" идти Владивосток. Без фокусов. Быть во Владивостоке не позднее 18 сентября.

   "Похоже, что Засухин не просто просчитался с курсом, а сознательно мелькнул на горизонте, демонстративно направляясь в сторону вражеских транспортов", – понял Рейн. Но вот что он никак не мог взять в толк, так это зачем командир "Авроры" сознательно пошел на практически верную гибель своего корабля, ради спасения его, гораздо менее ценного, "не настоящего" крейсера?

   Он не знал, что в приватной беседе перед выходом в море Рудев строго настрого наказал Засухину, что оба корабля должны вернуться к 18 сентября. Причем "Лена", "с ее бездонными угольными ямами и высокой скоростью, фактически единственный наш эскадренный угольщик", вернуться, в случае чего, должна даже ценой гибели "Авроры". По планам штаба эскадры после возвращения из крейсерства "Рион" (бывший "Смоленск") будет вновь забит снарядами для Артурской эскадры, и бункероваться с него никак не получится. А без быстрого угольщика – "может сорваться предстоящая нам операция, способная изменить ход всей войны" ибо – "если что-то пойдет не так, как планируется – "Лена" наш последний шанс на обратный путь".

   Хотя Руднев и употребил слова о гибели "Авроры" скорее в качестве красивой метафоры, Засухин их принял всерьез. Он, "сложив два и два", понимал, что речь, скорее всего, идет о подготовке прорыва идущей с Балтики Второй Эскадры. Хотя, на первый взгляд, с учетом выхода балтийцев от Либавы, запланированного на вторую половину августа, что-то контр-адмирал Руднев слишком торопится. В отличие от Руднева Засухин не знал, что на "заднем дворе" Японии уже расположился как у себя дома вице-адмирал Безобразов, но в связи с абсолютной секретностью предстоящего ему дела, об этом имели информацию лишь два человека во Владивостоке – Руднев и его начальник штаба...

   На высоком, по-лайнерски просторном мостике "Лены", как будто в последний час погони за Голубой лентой несущейся на северо-восток с заклепанными клапанами, которые, по уму, еще минут десять назад нужно было бы приказать начать аккуратно разблокировать, стоял абсолютно потерянный человек. Рейн уже приготовился к неминуемой смерти, и теперь, когда во вселенской лотерее ему, по его мнению абсолютно незаслуженно, выпал билет "жизнь", он просто не знал, что с ним делать...

   Он уже мысленно умер вместе со своим кораблем и командой. Он уже просчитал вариант уклонения от огня, имитации потери управления, что давало тень шанса на сближение с противником на милю, полторы. При условии, что японцы увлекутся, а для этого надо было заставить их погоняться за ним подольше. В голове он уже пошел в последнюю атаку. Он уже знал, как погиб, в попытке достать неуязвимого для его артиллерии японца торпедами, его крейсер. Он уже знал, как умер он сам, проверив для верности барабан револьвера, на всякий случай...

   И теперь, тупо глядя в корму исчезающему за горизонтом "Идзумо", он просто стоял столбом... На то, чтобы заставить себя снова жить, теперь, мысленно уже преступив последнюю черту, требовалось немного времени, неимоверное душевное усилие или внешнее воздействие.

   – Ну что, Николай Готлибович, на этот раз пронесло? Прикажете рассчитать курс на Владивосток? – вывел командира из двадцатиминутного состояния "берсерк молча стравливает пары" осторожный вопрос штурмана, лейтенанта Никольского.

   – Владивосток!? И вы, правда, решили, что заглянув за край и поставив на последний кон себя, вас всех – мой экипаж и корабль – я вдруг начну выполнять приказы о выходе из боя? Когда аврорцы пошли умирать за нас!? – процедил сквозь зубы оживающий Рейн, – ну уж нет уж! Менять жизненные привычки, это не по мне... Да и Александр Васильевич не одобрит... Лево на борт! Разворот на 16 румбов!

   – Есть, 16 румбов! Но... простите, а Александр Васильевич, это...

   – Это, лейтенант, – Суворов. Александр Васильевич Суворов, генералиссимус российский. "Сам погибай, а товарища выручай!" – помните? Или мы из другого теста сделаны что ли, не из того, что Засухин с аврорцами?

* * *

   Как и предполагал Засухин, «Идзумо», заметив «Аврору», направляющуюся в сторону транспортников со столь драгоценным для Японии грузом, немедленно лег бортом на воду на циркуляции. Так как скорость при этом Идзичи приказал не сбавлять, не предупрежденные о повороте матросы в низах корабля попадали с ног. Спустя пару минут, выпалив на удачу или просто для острастки в сторону «Лены» пару фугасов из кормовой башни, японец понесся на спасение охраняемого конвоя в обратном направлении. Радист «Идзумо» истошно пытался что-то передать на оставшийся при транспортах авизо «Чихайя». Тот тоже был в охранении транспортов, и теперь должен был приказать им немедленно рассыпаться по морю, в ожидании подхода русского крейсера.

   Но, увы, на "Авроре" вчерашний телеграфист Брылькин имел на этот счет свое мнение. Не успел еще молодой японский кондуктор отстучать позывные своего крейсера и имя адресата, как старый телеграфист определил, что передача ведется чужим шифром и со станции типа Телефункен, используемой на японском флоте. Он нимало не стал заморочиваться такими мелочами, как доклад командиру и просьба разрешить ему помешать передаче вражеского сообщения. Он просто намертво забил эфир мешаниной точек и тире, содержание которой потом стеснялись привести и мемуарах и в официальных документах, скромно, но неверно ссылаясь на них как на "бессмысленный набор знаков". Правда, посыльный матрос на мостик все же был им отправлен, но только для того, чтобы "проинформировать командира о том, что японцы что-то там пытались передавать, но телеграмма наверняка не дошла".

   В результате, когда "Чихайя" с "Авророй" сблизились и опознали, наконец, друг друга, это стало сюрпризом для обоих. На "Авроре" ждали встретить у конвоя миноносец, за который сигнальщик на "Лене" принял низкобортное авизо. На "Чихайе" же ожидали в самом худшем случае встретить "Лену", непонятно как обогнувшую "Идзумо", и решившую перед смертью дотянуться таки до купцов.

   Когда стало ясно, что облако дыма на горизонте материализуется в русский крейсер типа "Диана", командир авизо капитан второго ранга Саеки Фукуи машинально почесал свежий осколочный шрам на левом предплечье. Этот сувенир остался у него вечным напоминанием о его первой встрече с русским крейсером. Тогда, девять месяцев назад, он попытался встать поперек пути "Варяга", когда тот намеревался после прорыва из Чемульпо атаковать транспорта. Неприятное ощущение дежавю приподняло волоски на спине капитана. Ну, неужели каждый раз, когда он сопровождает транспорта, ему суждено сталкиваться с русскими крейсерами? Такую карму и врагу не пожелаешь. Если бы Саеки знал, что на мостике "Авроры" сейчас стоит человек, тоже принимавший участие в том же бою, он бы окончательно уверился, что это судьба...

   На мостике "Идзумо" Идзичи был вне себя от ярости. Он был искренне уверен, что вся комбинация с отвлечением его крейсера от транспортов "Леной", и их последующей атакой "Авророй" была задумана заранее. Теперь ему оставалось только наблюдать, как на горизонте недосягаемая пока для его орудий "Аврора" будет топить охраняемые им суда.

   – Симаймасита! Нет, ну как я мог купиться на столь примитивную уловку? – жаловался он на жизнь и свою собственную тупость штурману крейсера, лйтенанту Хаконо, он настолько вышел из себя, что с его губ потоком лились грязные ругательства, которые он не использовал со школьных времен, проведенных в довольно плохом районе, на окраине Йокогамы, – просто этот тикукосема Рейн, со своей яриман – "Леной", настолько уже всех достал, что за ним рванулся бы почти любой из командиров Императорского флота!

   – Ну, тогда вы не сделали ничего предосудительного... – попытался успокоить своего командира молодой лейтенант, но вместо этого, только подлил масла в огонь.

   – НЕТ! Я как последний кусотарэ продолжал гнаться за ним, а ведь мне докладывали из радиорубки, что "Лена" что-то телеграфирует! Я обязан был догадаться, что это ловушка! Но эти русские... Похоже, что они настолько не ценят свои крейсера типа "Диана", что готовы разменивать их на пару транспортов! Сначала "Диана", а теперь и "Аврора" туда же... Ну, уж ее-то я точно бу-ккоросу! Сколько у нас на дальномере?

   – Пятьдесят пять кабельтов, командир.

   – Подожди, бакаяро... Скоро я тебя достану...

   Маленькая торпедно-каноненская лодка опять честно попыталась остановить накатывающийся на охраняемые транспорты паровой каток русского крейсера первого ранга. И снова, нахватавшись шестидюймовых снарядов, которые в ЭТОТ РАЗ к тому же исправно взрывались, с трудом успела отползти в сторону, купив транспортам некоторое время на бегство. Всем, кроме двух, пораженных торпедами, выплюнутыми "Авророй" из бортовых аппаратов на полном ходу. Третий купец, успевший отойти слишком далеко для торпедной атаки, пострадал от огня русской артиллерии. "Сукадзу-Мару" получил несколько снарядов, и теперь на нем команда неумело пыталась потушить разгорающийся пожар.

   Японцам повезло, что более удобной мишенью для артиллеристов "Авроры" оказался именно он, груженный лафетами осадных орудий. Если бы под горячую руку "богини утренней зари" подвернулся транспортник, перевозивший снаряды, ему для полной разборки на составляющие хватило бы и одного попадания. Но – "Синако-Мару" и "Тароо-Мару" с опасным грузом успели отойти восточнее. Саму "Чихийю" и на этот раз спас тот факт, что преследуемому более сильным противником русскому крейсеру было просто не до нее. Опять. К тому же на этот раз Фукуи, помятуя о прошлом печальном опыте, не стал всерьез пытаться сблизиться с "Авророй" для торпедной атаки. Ведь берега, к которому можно было бы приткнуться его тонущему кораблю, в этот раз рядом не было.

   Свою посильную лепту в общее веселье внесли и комендоры носовой башни "Идзумо". Пара столбов от взрывов снарядов первого, пристрелочного залпа по "Авроре" встала гораздо ближе к маленькому авизо, чем к русскому крейсеру. На что Фукуи отреагировал предельно вежливо, просто попросив сигнальщиков отсемофорить на "адмирала" просьбу стрелять по противнику. После того, как его корабль был, во второй раз за эту войну, несколько раз продырявлен убегающим от его начальника русским крейсером, ему было не до чинопочитания – надо было заводить пластырь на подводную пробоину и срочно прикидывать, в какой из ближайших портов сподручнее отползать зализывать раны.

   Увы, за любое веселье рано или поздно приходится платить. Настал час оплачивать счета и для "Авроры". Несмотря на то, что из тройки "сестер богинь" она была самой молодой, быстроходной и удачно построенной, от "Идзумо" она уйти не могла. Хотя на деле паспортное превосходство в три узла "Идзумо" и оказалось завышено почти в два раза, для догона хватило и этого. Спустя примерно час после ее столь удачного прохода через кучу спасающихся бегством транспортов, восьмидюймовые снаряды стали настигать "Аврору". Еще через полчаса противники сблизились до расстояния приемлемого для действия орудий калибра шесть дюймов. "Аврора" получила первое попадание и, немного изменив курс, ввела в действие орудия левого борта.

   Прошел еще час... К его исходу от чистенькой, новенькой "Авроры", почти ничего не осталась. Менее месяца назад "Аврора" была перекрашена из светлой средиземноморской окраски в стандартный для кораблей ВОКа шаровый цвет. Сейчас крейсер постепенно, по мере выгорания краски в местах пожаров, менял цвет на пепельно-серый. Во время борьбы с огнем погиб старший офицер кавторанг Небольсин. Кроме него по кораблю убитых было уже под пятьдесят нижних чинов и шесть офицеров...

   Боеспособность крейсера стремительно падала. Из пяти 152-миллиметровых орудий левого борта могли вести огонь два. На месте кормового осталась только огромная дыра в палубном настиле – японский восьмидюймовый снаряд попал в беседку с зарядами. Но и это не поколебало решимости Засухина продолжать бой. Крейсер еще был на ходу, множественные попадания на удивление пока никак не повлияли на скорость и управляемость. И пока "Аврора" еще могла наносить противнику урон, об открытии кингстонов думать было преждевременно.

   Самолично переложив руль право на борт, с мостика на подмену прислуги орудий левого борта уже были отправлены все рулевые и сигнальщики, кроме одного легкораненого, Засухин ввел в действие орудия правого борта. От дальномера Барра и Струда, снятого с "Рюрика", и всего три недели назад установленного на крыше штурманской рубки, остались только обломки. Но и "Идзумо" уже приблизился на 27 кабельтов. Пользуясь этим, на левом крыле мостика кто-то из офицеров-артиллеристов азартно крутил верньеры микрометра, поминутно выкрикивая дистанцию до цели.

   Об организованной наводке и едином управлении огнем остались одни воспоминания, каждое орудие теперь вело собственную войну, но и такая стрельба иногда давала свои плоды. Вот от попадания вздрогнула носовая башня японского броненосного крейсера. С ее потолка посыпалась стеклянная крошка от разбитых лампочек и оптических приборов управления стрельбой. Снаряды носовой башни стали ложиться неприемлемо далеко от цели. Но все это было для "Авроры" всего лишь отсрочкой неминуемой гибели. Идзичи изменил курс, становясь бортом к "Авроре". После чего за упрямого русского принялись артиллеристы кормовой башни и казематных шестидюймовок.

   После очередного взрыва на борту, к Засухину из низов прибежал посыльный, с известием о медленном затоплении средней кочегарки, и что "минут через пять придется заливать топки в ее котлах, а то рванет". Снижение скорости до 15 узлов, вызванное через четверть часа падением давления пара, вскоре позволит японцам подойти на убойные 20 кабельтовых, и, значит, время жизни "Авроры" теперь измерялось уже не часами, а минутами.

   – Кто-нибудь, найдите мне минных офицеров, или хоть кого, кто вообще уцелел из минеров! Мне нужен рапорт о боеспособности минных аппаратов! – проорал из прорези рубки, испещренной множеством попавших осколков Засухин, – И на баке! Пошлите посыльного в лазарет, пусть скажет докторам, чтобы готовились к спасению раненых. Бегом!

   – А ты, братец, – обратился командир к ожидавшему ответа кочегару, настолько жадно глотавшему свежий воздух, что Анатолий Николаевич невольно подумал, – "воистину перед смертью не надышишься", – Скажи своим духам, чтобы, как зальют топки, шли в лазарет и помогали вытаскивать раненых наверх. Самим им не выкарабкаться, когда мы кингстоны откроем. Ну, давай, беги скорей, братец...

   Перекрестившись, Засухин закрепил штурвал обломком переговорной трубы, зачем-то поправил на голове фуражку и вышел с рупором на мостик. Окинув горестным взглядом свой избитый крейсер, он мельком взглянул в сторону почти неразличимого за дымом японца, и набрав полную грудь воздуха, обратился к своим морякам, по крайней мере, к тем, кто мог его услышать:

   – Братцы! Товарищи мои! Вы до конца выполнили свой долг! Нам осталось только показать желтобрюхим макакам, как гибнут русские моряки! Как только мне доложат, какие минные аппараты у нас еще боеспособны, я пойду на японца. Если он сдуру не отвернет – мы попробуем подорвать его минами. Если у него хватит мозгов, и он начнет отходить...

   – Вашбродь, япошки отворачивают, – раздался с крыши ходовой рубки удивленный голос последнего оставшегося на ногах сигнальщика, держащего бинокль левой рукой. Правая, перебитая осколком полчаса назад и перетянутая веревкой для остановки кровотечения, безжизненно висела вдоль тела.

   – Куда отворачивают, становятся к нам другим бортом? Неужто мы им настолько повыбили артиллерию на левом? – Засухин прильнув к биноклю, впился глазами в дымчато-серый силуэт...

   – Никак нет, вообще отворачивают, уже кормой к нам стали... – ответил сам ничего не понимающий матрос.

   Под ликующие крики уцелевших комендоров и марсовых, их командир оторопело наблюдал, как развернувшийся японец уходил на восток. И только очередное попадание восьмидюймового снаряда, ополовинившего кормовую трубу "Авроры", заставило его вернуться в рубку, избавив от неожиданного оцепенения. Как и Рейн несколькими часами раньше, Засухин не сразу понял, что делать с лотерейным билетом, на котором оказалось написано слово "Жизнь"...

* * *

   Час спустя «Идзумо» окончательно исчез за начинающим темнеть горизонтом. Счастливое избавление было настолько непонятно офицерам «Авроры», что с четверть часа на ней не предпринимали вообще ничего.

   А спустя еще сорок минут, там, куда ушел японский крейсер, небо озарилось далеким, но очень мощным взрывом. Все моряки на верхней палубе "Авроры", занятые растаскиванием обгорелых завалов, и спешным ремонтом не до конца угробленных орудий, как по команде уставились на восток. Что могло рвануть так, чтобы вспышка осветила пол неба, было совершенно не понятно. Тем более необъяснимы были два взрыва: минут через десять в той же стороне громыхнуло еще раз.

   – Наверное, на "Идзумо" нашим шальным снарядом взорвало погреба! – радостно предположил молодой мичман-артиллерист.

   – Ну, да, – остудил чрезмерные восторги подчиненных Засухин, – Полтора часа летел снарядик. Воистину – шальной. Ну, и даже если... А второй взрыв через десять минут после первого, это в честь чего? Второй шальной, заблудившийся?

   – Но тогда, что это было? – задумчиво проговорил лейтенант Прохоров, старший штурманский офицер крейсера, пытавшийся по ходу дела придумать, как ему сподручнее определить место "Авроры", если секстан во время боя... немного погнуло.

   – Боюсь, этого мы сейчас не узнаем, Константин Васильевич. Лучше о насущном давайте. Скажите мне, каким курсом нам ковылять во Владивосток, и как его взять, если все компасы у нас поразбивало?

   – Идем Норд Ост двадцать, а определяться пока придется по Полярной звезде, благо облаков нет. Может к утру сооружу какое-нибудь подобие компаса, из магнита в чашке с водой. Помните в корпусе была курсовая работа? А пока – только по звездам, ака Магеллан с Колумбом. С этой железякой, сами видите...

   – Понятно. Но лучше, все-таки, миль на тридцать к Весту отползти сперва. А то, если он поутру нас ловить вздумает, на прямой дорожке может и прищучить. Как у нас с углем? Хватит на двенадцати узлах? Ну, вот и славно, господа. Вот и славно...

   – Славно. Только бы вторя труба устояла.

   – А смысл? Кочегарки все одно вывели...

   До Владивостока израненая "Аврора" добиралась три дня. "Лена", сделав крюк в сторону Цугару, пришла в базу днем позже, и только из возбужденного рассказа слегка пришибленного Рейна, Засухин узнал причину столь странного бегства "Идзумо" с поля выигранного японцами боя.

   Рейн, не обращая внимания на настороженное перешептывание офицеров, вновь взял курс на японские транспорта. Из-за лопнувшего паропровода – экстренный режим работы и повышенное давление при бегстве от "Идзумо" не пошли на пользу механизмам "Лены" – он отстал от пары "Аврора"-"Идзумо" на час. Зато когда он появился у транспортов, японский крейсер был уже слишком далеко от них. "Чихайя", уподобившись хромой овчарке, согнала охраняемые суда в кучу, и как раз закончила подбирать со шлюпок команду утонувшего транспорта. Второй подорванный "Авророй" "Мару" пока держался на воде, и мог бы даже быть дотащен до берега. Но у командира "Лены" было на этот счет другое мнение. Занятые ремонтом, моряки "Чихайи" слишком поздно опознали в транспорте на горизонте вернувшуюся против всех законов здравого смысла, "Лену". Именно истошный радиопризыв авизо и заставил Идзичи, во второй раз за день, бросить недобитую жертву.

   Для начала "Лена" закончила работу "Авроры" со вторым торпедированным ею транспортом. После попадания еще одной торпеды, тот исчез с поверхности моря менее чем за минуту. С "Чихайи" к этому моменту могли стрелять только одно 120 миллиметровое орудие и три трехдюймовки. В ответ по авизо вели огонь три 120 миллиметровых пушки "Лены", в секторе обстрела которых не было японских транспортных судов. Остальные русские артиллеристы лупили по огромным силуэтам купцов, которые были гораздо более легкой и важной целью. Один из них, и так подожженный ранее Засухиным, в дополнение к дыму пожара окутался еще и паром из прошитого двумя снарядами котельного отделения, начал медленно садиться на корму. Команда вываливала шлюпки...

   После этого Рейн, не обращая внимания на редкий обстрел с авизо, подорвал торпедой еще один транспорт. Но, как выяснилось, сближение с пароходом на дистанцию в два кабельтова, безусловно облегчившее наведение торпед, было все же опрометчивым. "Синако-Мару" перевозил снаряды и зарядные картузы к осадным одинадцатидюймовым гаубицам. От взрыва торпеды последовательно, но практически мгновенно, сдетонировали все три трюма парохода. Уходя в вечность, транспорт поступил подобно истинному самураю: его убийцу "Лену" форменно завалило обломками жертвы.

   Самого Рейна, любовавшегося на дело рук своих с мостика, взрывной волной так приложило о стену ходовой рубки, что в последующие десять минут боем командовал старший офицер "Лены". Придя в себя, командир, не успев даже выплюнуть выбитые зубы, отдал приказ атаковать ближайший удирающий транспорт.

   – Только в этот раз скажите минерам, чтоб не сачковали и стреляли хотя бы с пяти кабельтов, – мрачно хмыкнул Николай Готлибович, глядя на вонзившийся в высокий борт "Лены" якорь, еще недавно принадлежавший разорванному взрывом на куски японскому пароходу. По прошествии непродолжительного времени, этот трамп рванул столь же эффектно, как и его предшественник, но уже абсолютно болезненно для "Лены".

   Офицеры крейсера вопросительно уставились на командира в ожидании дальнейших указаний. Но Рейна сейчас больше волновал вопрос, как это он умудрился выбить два зуба, ударившись затылком о стенку рубки? Увы, от оформившейся в итоге мысли окончательно разобраться с надоедливой "Чихайей", которая продолжала упорно и, даже можно сказать, результативно, обстреливать "Лену" из носового орудия, пришлось отказаться. Дым на горизонте мог принадлежать только "Идзумо". Взвесив все за и против, Рейн приказал ложиться на курс Норд Ост двадцать, и опять дать самый полный. Похоже, что легкое сотрясение мозга и травматической удаление двух зубов, несколько успокоило его деятельную натуру.

   Воспоминания об участии в войне с Японией лейтенанта А.В. Витгефта, младшего минного офицера эскадренного броненосца «Сисой Великий». Морской сборник, N 2,3 за 1920 год

   Явился я на броненосец 28 апреля, когда он стоял в Средней Кронштадтской гавани и находился в хаотическом состоянии; ничего не было готово к плаванию и на нем работала день и ночь масса мастеровых различных заводов. Комплект команды еще не был полон, а находящиеся налицо или ежедневно съезжали в порт за различными приемками или работали наравне с мастеровыми на корабле.

   Кронштадт лихорадочно готовил к вступлению в строй пять новейших броненосцев типа "Бородино" и доводил до готовности к выходу в море суда отряда контр-адмирала Беклемишева. Завод задыхался, работая в две "длинных" смены. Причем перечень работ на "бородинцах" постоянно расширялся – то надо срочно демонтировать боевые марсы, с 47 мм пушками, то снять такие же орудия с мостика! Хуже всего было на "Императоре Александре III", мне знакомый мичман жаловался, что у них в пожарном порядке снимают 75 мм орудия с батарейной палубы, и намертво закрывают орудийные портики броневыми листами. Та же процедура производилась сейчас и на "Суворове" с "Орлом". Эти три новейших корабля и должны были составить костяк нашего отряда.