Текст книги "Генеральный – перевоплощение (СИ)"
Автор книги: Ал Коруд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Дача Сталина Кунцево
Когда я брякнул «Иосиф Виссарионович» вместо «Товарищ Сталин», то мое сердце в один момент ускакало в район пяток. Я кожей почувствовал, как напрягся рядом Судоплатов. Он стоически хранил молчание, видимо, привык говорить здесь, когда спрашивают. Но затем пришло понимание, что эта манера у меня от памяти реципиента. Видимо, у него сложились собственные отношения с вождем. Если тот начал с имени-отчества, то и отвечать стоило таким же образом. Это говорит о текущем расположении, а также явном интересе к моему вопросу. Просто так Абакумов напрашиваться к Сталину не станет. Учтем на будущее.
И еще одна причина, почему я замешкался. Пусть и читал в будущем, что реальности вождь совсем не выглядел, как на плакатах, да и в кино. Хоть советском, хоть российском. Там его показывали так, как видели режиссеры или актеры. Излишне помпезно или издевательски. В СССР при Брежневе режиссеру Озерову после длительного перерыва разрешили показать вождя умным руководителем военного времени. Что, впрочем, не погрешило против истины. Как бы и против истории не пошли, и приличия соблюли. На экране Сталин выглядел мудрым и взвешенным человеком. Его внешний вид пригладили, зачем-то оставили акцент. И потому сейчас никакого сходства с прототипом я не наблюдал.
Невысокий, грузноватый человек, вовсе не походивший на грузина. Землистое лицо с оспинками, рыжеватые усы и потухшие глаза. Совсем не похож на человека, которого описывали во время войны. Может, еще не проснулся окончательно? День у Сталина начинался после пятнадцати. Левая рука заметно хуже работал, да и движения были замедлены. Последствия инсульта. По уму бы отправить человека не пенсию, он же не монарх. Как так получилось, что ему еще мучиться с нами пять лет? Боится, что не на кого оставить страну, которую он создал? Так и есть. Страх мастера над своим произведением не давал ему покоя.
Между тем нам принесли чай с сахаром и лимоном. Вождю на каких-то травках, нам обычный, крепкий. Я много говорил, докладывая, потому и выхлебал стакан быстро. Затем заметил взгляд Сталина, остановившийся на пустом стакане, затем перетекший на меня. В нем было удовольствие старого больного человека, наблюдающего за молодым и крепким мужчиной. Он был явно удовлетворен моим докладом. Коротко и по делу. Затем Иосиф Виссарионович придвинул к себе документы и некоторое время изучал их.
– Хорошо! Павел Анатольевич, ваши люди готовы работать?
– Так точно! – Судоплатов говорил уверенно, глядя в глаза вождю. – Мы уже подтвердили некоторую указанную в документах. Ночью взят и допрошен агент английской разведки.
– Вот как? – Сталин откинулся в кресле и прикрыл глаза. – Я знаю, что эти бандиты здорово мешают нам устанавливать советскую власть в новых районах страны. Очистить прибалтийские республики от гнусной накипи было бы неплохо. Вы также считаете, как ваш начальник, что без удара по зарубежным центрам нам не обойтись?
– Так точно, Иосиф Виссарионович. Иначе так и будем бить по щупальцам, не задавив спрута.
Я невежливо добавляю:
– И про Германию не забыть.
Вот сейчас я увидел тигра. Как он своими жёлтыми глазами на меня зыркнул. Тяжелый взгляд, насквозь пронизывающий. У меня аж майка на спине под кителем вспотела.
– Виктор Семенович, представляешь, какими последствиями это грозит?
Я готов ответить:
– Иначе не стоило ввязываться в игру. Против нас работает враг. Очень опасный враг. Англичане имеют внутри СССР свою агентуру, она же действует против нас в Германии. Активно используется военная и разведывательная машина гитлеровской Германии.
Как у Сталина глаза вспыхнули при упоминании внутренней агентуры. Он еще за нее с меня спросит. И я отвечу, когда буду готов.
– И что вам необходимо?
– Разрешение и содействие нашей внешней разведки. Возможно, даже частично в моем подчинении. Согласование в такой непростой ситуации губительно.
Сталин еле заметно усмехнулся. Какой у него наглый министр! Тут я иду ва-банк. Но если у меня не будет такого мощного прикрытия, то чего тогда начинать? Хватит уже первых дней мучительных раздумий. Даже не знал, за что вначале хвататься! Могущественный министр Советского Союза. В этом мире без битья горшков не обойтись. Я уже внутренне согласился на пролитие крови. Не для того прислан неведомо откуда. История должна пойти иным путем. И ты, старец, мне поможешь. А потом иди отдыхай… Председателем партии. Понемногу контур будущих союзников вырисовывается. После этой операции, и Судоплатов будет полностью мой. А там…
– Это обязательно?
В этот раз ответил наш знаменитый диверсант.
– Другого пути нет. Бить в центр принятия решений.
Сталин колыхнулся:
– Террор, значит.
Вождь к моему изумлению достал из стола самую настоящую сигару, ловко срезал гильотинкой кончик и закурил. У Черчилля, что ли, научился? Затем встал из-за стола и начал вышагивать. Это означало, что он думает. Но зрелище было на самом деле не таким приятным. Старый, больной человек с кучей проблем по здоровью, он и ходил медленно и неуклюже. Затем пристально на нас глянул, будто бы взвешивая на своих весах за и против. Все-таки о нюансах мировой политики он знает больше моего ведомства, вместе взятого. Закрытые переговоры, доклады и опыт. И недавнее общение в самыми сильными вождями мира. Были ли политики времен «тройки» в нашей истории мощнее?
– Считайте, что разрешение у вас есть. Докладывать мне ежедневно.
– Так точно.
Взмах руки – свободны.
Но у двери я задерживаюсь, кивая в сторону выхода Судоплатову. Сталин это замечает и щурится.
– Что-то еще, Виктор Семенович?
Понимаю, что момент опасный, но вполне предсказуемый.
– Иосиф Виссарионович, ко мне в руки попал крайне интересный материал. И считаю, что без вашего внимания мне не обойтись.
Вождь хмурится и указывает на стол. Я пододвигаю к нему следующую папку. По мере изучения материала, брови Сталина невольно поднимаются вверх. Взгляд уже не просто заинтересованный, он в полном смятении.
– Откуда?
– Старые связи. Внезапно всплыли. Я тут же не преминул воспользоваться.
«Ой врешь царю!»
Заметно некоторое недоверие. Но это нормально, когда агентов никому не выдают. Как еще сложится! И потому вождь переходит сразу к делу.
– Источник надежный?
– Потому и вынужден обратиться к вам. Необходимо проверить детали у компетентных товарищей. Я и мои люди не ученые. Вдруг нам впаривают дезинформацию.
Сталин все понимает. Отдать Берии сразу я материал не могу. Да и чревато. По прошествии некоторого времени он кивает. Меня сразу отпускает. Нервы завязаны в районе солнечного сплетения в тугой узел.
– Правильное решение. На днях вам позвонят.
– И будет еще материал.
– О как! – Сталин загасил сигару и внимательно посмотрел на меня. Этот поистине «тигриный взгляд» прожигал насквозь. Про него почему-то никто не рассказывал. Но я отдался чутью реципиента. Это неопасно. Но вопрос все равно прозвучал неожиданно.
– Зачем ты занимаешься этим вопросом? Лаврентий Павлович поставлен на направление.
– Мы в большой опасности, Иосиф Виссарионович. И тут не до межведомственных разногласий.
Снова удивил.
– Растешь, Виктор Семенович. И честно это радостно видеть. А то…погрязли все…
Пожимаю плечами:
– Это моя работа. На которую вы меня поставили.
Наглость, конечно! Но снова усмешка и взгляд вождя теплеет. Только вот нужен ли будет ему умный министр МГБ? Честно, выходил я оттуда на полусогнутых ногах, вспоминая, что будет менее через пять лет. Сталинское окружение тогда уже было готово, что 74-летний вождь народов скоро уйдет в мир иной. Последний год Сталина все время мучила ангина – и это на фоне постоянных гипертонических кризов и проблем с сердцем. Угасание Сталина было заметно и по резкому с начала 50-х снижению активности вождя, что нашло отражение в записях о посетителях кремлевского кабинета Сталина. Если в довоенном 1940 году Сталин принял в своем кабинете более 2 тысяч посетителей, то в 1950 – уже 700 человек. В 1952 году – около 600. Дважды в год Сталин брал большие перерывы на отдых – по два месяца.
С осени 1952 года он практически перестал покидать Ближнюю дачу в районе Кунцево, делая исключение лишь для небольшого круга верных соратников, которых он приглашал не для обсуждения каких-либо рабочих вопросов, но для развлечения или просмотра фильмов – как правило, американских.
28 февраля 1953 года.
В последний вечер до инсульта он пригласил на просмотр кино пятерых самых близких товарищей: Маленкова, Берию, Ворошилова, Булганина и Хрущева. Затем начался ужин – это тоже была традиция. Конечно, в последние годы никаких обильных возлияний не было. Сталин выпил только немного разбавленного водой вина. Ближе к 5 часам утра 1 марта гости стали расходиться. По свидетельству начальника охраны Сталина генерал-майора МГБ Николая Новика, в последний вечер вождь был бодр и находился в прекрасном расположении духа.
Сталин даже разрешил охранникам лечь спать, хотя ни разу за все годы он не интересовался, спят ли его охранники.
1 марта
Обычно Сталин просыпался около 11 часов утра, прислуга в это время обычно приносила ему чай. Специально для связи с обслуживающим персоналом в каждой комнате дачи были установлены телефонные аппараты, но в это утро все телефоны безмолвствовали. В 12 часов дня прислуга поинтересовалась у начальника охраны: что делать дальше? Последовал приказ: ждать. Дело в том, что Новик хорошо помнил историю с баней. Каждую неделю – обычно по вторникам – Сталин ходил в баню, оборудованную в соседнем домике. Парился около часа. Но в тот вечер Иосиф Виссарионович почему-то не спешил выходить из баньки. Через 15 минут сопровождающий офицер доложил о задержке дежурному, через 30 минут дежурный доложил начальнику охраны. Еще через пять минут Новик доложил о задержке Сталина самому министру госбезопасности Игнатьеву. Тут же по другому телефону Игнатьев позвонил Маленкову: что делать?
– Ну, подергайте дверь…
– Она закрыта изнутри на крючок!
– Ломайте! – после минутного раздумья распорядился Маленков.
Но едва Николай Новик вместе с дежурным офицером подошли к бане, как дверь распахнулась, на пороге появился заспанный Сталин.
Охранники моментально вытянулись в струнку: «Здравия желаю!» Но Иосиф Виссарионович лишь недовольно буркнул: мол, чего это вы здесь ошиваетесь⁈
Все хорошо помнили о судьбе прежнего начальника охраны Николая Власика, который за какую-то мелкую провинность был снят с должности и арестован. Никто из охраны не хотел осмеливаться и тревожить Хозяина без разрешения, рискуя за чрезмерную заботу оказаться в лагерях.
Около 18–19 часов в столовой, в той части здания, где спал Сталин, загорелся свет. Охрана и обслуга приготовилась получать распоряжения вождя. Однако шло время, а телефоны по-прежнему молчали.
Наконец, около 21 часа вечера привезли почту, охранник Лозгачев решил воспользоваться этим предлогом, чтобы войти в комнату Сталина и потревожить покой вождя. Он вошел в комнату и не сразу заметил лежащего на полу Сталина. Он лежал на правой руке, в мокрых брюках от пижамы. Рядом валялись его часы. На столе стояла бутылка минеральной воды. Вождь провел на полу по меньшей мере несколько часов и сильно замерз, его колотил озноб. По свидетельству Лозгачева, глаза Сталина были открыты, однако он не отвечал на вопросы, а только что-то мычал. Прибежавшая охрана перенесла Сталина в большой зал, его переодели, уложили на диван и укрыли одеялом. И началась агония последних жутких дней эпохи.
5 марта у Сталина диагностируется предагональное дыхание Чейна-Стокса. Вдруг появилась рвота кровью, давление упало. Все участники консилиума толпились вокруг больного и в соседней комнате в тревоге и догадках. В 20 часов вечера открывается экстренный пленум. В 20 часов 40 минут заседание было закрыто – поступили срочные известия с Ближней дачи.
Светлана Аллилуева вспоминала:
Агония была страшной. Лицо потемнело и изменилось, постепенно его черты становились неузнаваемыми, губы почернели. Последний час или два человек просто медленно задыхался. В какой-то момент он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд, то ли безумный, то ли гневный и полный ужаса перед смертью и перед незнакомыми лицами врачей, склонившихся над ним. Взгляд этот обошел всех в какую-то долю минуты. И тут, – это было непонятно и страшно – тут он поднял вдруг кверху левую руку, которая еще двигалась, и не то указал ею куда-то наверх, не то погрозил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ. Неизвестно, к кому и к чему он относился… В следующий момент душа, сделав последнее усилие, вырвалась из тела… Все стояли вокруг, окаменев, в молчании, несколько минут, – не знаю сколько, – кажется, что долго.
В 21 час 50 минут Сталин умер.
Первым вскочил Берия и с криком «Хрусталев, машину!» покинул дачу и умчался в Москву. Следом уехали остальные члены ближнего круга Сталина – все спешили в Кремль, чтобы уладить все формальности перехода власти. По дороге обиженный Хрущев начал склонять Маленкова присоединиться к заговору против Берии. Маленков ответил туманным отказом – дескать, поживем – увидим. Началась новая эпоха.
Судоплатов по дороге молчал, изредка кидая в мою сторону многозначительные взгляды. В какой-то момент я скомандовал:
– Останови машину. Павел Анатольевич, выйдем.
Мы прогуливались в тени деревьев, попутно выясняя отношения.
– В чем дело, Виктор Семенович?
В будущих мемуарах Судоплатов Абакумова не ласкал, но и не очернял. Видимо, примерял на себя его пост и влияние. Со знаменитым разведчиком также обошлись несправедливо, и спустя время он пересмотрел некоторые старые взгляды. Но как поведет себя здесь? Поэтому я решил вести чисто деловую линию и обходится без комплементарной политики.
– Ты знаешь об американском плане 'Чариотир"?
Разведчик нахмурился:
– Это не связано с их планом ядерной войны «Бушвакер»?
– Да, это более новый вариант. Речь идет уже об уничтожении 70 советских городов. Только на первом этапе нападения американцы планируют применить против гражданского населения СССР 133 атомных взрывных устройства. Такие города, как Москва и Ленинград предполагается сровнять с землёй, сбросив на них – в первом случае восемь бомб, во втором – семь. Остальные ядерные боеприпасы предназначены для нанесения ударов по правительственным, политическим, административным и промышленным центрам страны, а также важным стратегическим предприятиям, в том числе оборонной и нефтяной отрасли.
– Суки!
В нашем мире с этими планами ее срослось – все подобные кабинетно-людоедские прожекты имели в основе презумпцию ядерной безоружности Союза. А она, в свою очередь, базировалась на первых послевоенных оценках американских экспертов, отводивших СССР на создание атомной бомбы не менее 10 лет. Ошиблись, как и во многом ином. А смелости ударить без риска у них не хватило.
Судоплатов некоторое время идет рядом, потом поворачивается и спрашивает в лоб:
– Виктор Семенович, об этих планах знали только в отделе «С», это координация разведработы по атомной проблеме. Мне пришлось с ними работать не так давно. Но сейчас они из министерств забраны в Комитет. Откуда у вас источники? И какие документы вы передали Сталину?
Отвечать нужно обязательно, иначе между нами не будет доверия.
– Про источники, сам знаешь, не скажу. Но не ваши точно. А хозяину я передал некоторые наработки по атомной промышленности. Они помогут нам ускорить производство ядерных боеголовок.
Генерал лишь присвистнул в ответ. Больно терминология у меня был грамотная. Ладно он работал в этой сфере с середины сороковых. Тогда многое было неясно и непонятно. Сейчас все прозрачно – мы на пороге новой войны. И снова нас ставят перед фактором выживания. Меня торкает догадкой. Вот настоящая причина огромнейших усилий советского правительства! Мы знали, что эти средства невероятно нужны стране для иных целей, но нам не оставили выбора. Смысла поднимать и кормить население, если завтра его будут убивать. Яркий пример перед глазами. Тотальное уничтожение людей, в том числе и промышленными масштабами. Ведь не одних евреев убивали в лагерях смерти. Славян погибло в разы больше. И это русские и белорусские деревни горели вместе с жителями. Дьявол, почему всегда так? Или-или. А веры той стороне нет. Нацизм и фашизм – часть капиталистической идеологии.
Вопрос вопросов – тогда зачем мы будем жалеть их население? Что там предлагал академик Сахаров?
– Меня не ознакомишь?
Судоплатов продолжает хмуриться.
– Посмотрим. У тебя и так работы будет полно. Но взамен ты меня поддержишь. Перед Лаврентием Палычем.
Вот тут я его подловил. Берию он недолюбливал, но работать совместно у них получалось.
– Хорошо, как скажешь.
– Тогда готовь разработку операций и ко мне на стол. Они сейчас в приоритете. Загасим Прибалтику и займемся Галичиной. Вот там точно понадобятся диверсии в Германии. И даже скажу больше. Нужно окончательно добить там нацизм.
Паузы практически нет. Не один я об этом думал.
– Категорически согласен. У нас есть наработки.
– Тащи! И будет еще одно щекотливое задание в Индии.
Лубянка
Я сразу вызвал Чернова и поручил ему проверку одного интересного отделения нашей конторы. Дело связано с Майрановским, что возглавлял токсикологическую лабораторию. В 1951 году Майрановский вместе с Эйтингоном, Райхманом, Матусовым и Свердловым были арестованы и обвинены в незаконном хранении ядов, а также в том, что они являются участниками сионистского заговора, цель которого – захват власти и уничтожение высших руководителей государства, включая Сталина. Рюмину, который возглавлял следствие по этому делу, удалось выбить фантастические признания у Майрановского (он отказался от них в 1958 году) и заместителя начальника секретариата Абакумова Бровермана. Когда в конце 1952 года Рюмин, будучи заместителем министра госбезопасности Игнатьева, был снят с должности, следственная часть не могла представить обвинительное заключение против Майрановского в том виде, как его подготовил Рюмин. Показания начальника токсикологической лаборатории не подкреплялись признаниями врачей, арестованных по делу Абакумова, которые не имели понятия об этой лаборатории.
Никто из арестованных врачей ничего не знал о секретной деятельности Майрановского: он сам проводил эксперименты с ядами на приговорённых к смертной казни в соответствии с установленным правительством и Министерством госбезопасности порядком. Зафиксировать в полном виде признания Майрановского было чересчур рискованно, поскольку он ссылался на указания высших инстанций и полученные им награды. Именно поэтому его дело поступило на рассмотрение во внесудебный орган – Особое совещание при министре госбезопасности… Его оставили в живых и в феврале 1953 года приговорили к десяти годам лишения свободы за незаконное хранение ядов и злоупотребление служебным положением.
Вот с какой кодлой мне предстоит работать. Но вектор выбран правильный – этих товарищей нужно начать использовать первыми. Есть еще кроме Чернова, его заместитель – полковник Броверман и другие. Те, кто был арестован по моему делу. Вряд ли хватали посторонних. И наш дорогой Питовранов руководит 2-м Главным управлением, то есть контрразведкой. В пятидесятом станет меня заместителем. Думаю, раньше. Есть на него материальчик, будем дружить семьями. Настроение поднимается, с такой бандой можно работать. Хоть какие-то контуры вырисовываются. Своя группа не места – отдел, подчиненный только мне, внутренняя безопасность.
Закончив дела на Лубянке, еду на теннисный корт. Нужно поддерживать форму министра. Мышечная память оказалась великолепной. Вспомнил игру быстро. Теннис очень помогает снизить напряжение. Это также отличная кардионагрузка. Не все шляться по улицам. Хотя мне понравилось. Только редко удается. Москва совсем другая, непонятная и какая-то мило провинциальная. Питер – вот имперская суровая столица!
Потом за блокноты и вспоминать про реактивную авиацию и собственно ракеты. Нужно упросить Сталина общаться нам с конструкторами напрямую. Понятно, что некоторым лицам, особенно Меркулову это как серпом по яйцам, но мне хотелось бы контролировать процесс хотя бы отчасти. Знаю я наших косячников. Им отдашь все готовое, а на выходе они построят нелетающий монстр.
Глава 11
Август 1948 года. Москва. Замоскворечье. Гуляем!
Жаркий пар от тротуара, размягченного неожиданным в августе зноем, веял в лицо, к мокрому телу прилипла под кителем майка, неприятно стягивая спину. Аркадия мучила жажда. Он вообразил, как выпьет сейчас на углу у аптеки стакан газированной воды, ударяющей в нос остро-ледяными пузырьками, спустится в метро, в его искусственную прохладу, в его мягкий ветерок – и это будет спасение от раскаленной улицы, совсем безлюдной в полуденный час. Но млеть было некогда – сегодня требовалось решить насущную проблему с деньгами.
В карманах еще валялась какая-то мелочь, да сохранилась недокуренная пачка «Примы», которую купил вчера на Дубининском рынке, продав комсоставский ремень. После удачной сделки оставались деньги для тетки. Еще можно было выпить пива и съесть сосиски в забегаловке. Аркадий нащупал в кармане пачку сигарет и, почти успокоенный табачным богатством, которого хватит ему на сегодня, закуривая, остановился под липой. Что может быть лучше с утра, чем неспешно закурить и никуда не торопиться.
Этого невиданного богатства он был лишен долгие годы. Война, где или куришь на ходу, или вовсе нечего курить, кроме самой хреновой махры. Бывало так, что он курил буквально на трупе врага, его же сигареты. И ничего в его сердце тогда не дрогнуло. Потому что за несколько часов до этого он видел в раскромсанные в мясо тела своих товарищей. Нет, по его мнению хуже смерти, чем мясорубка из осколков. Пуля все-таки оставляет человека почти целым. Хуже разве что смерть у танкистов. Обгорелые останки и на человеческие не очень похожи.
Бывший капитан долго помнил первые увиденные им трупы. Их колонна шла к передовой и проходила мимо подбитых танков. Застывшие рядом в нелепых позах тела недавних танкистов произвели неизгладимые впечатления на необстрелянную молодежь. Многие вывернули свои завтраки наружу. Нечеловеческое это зрелище. Затем кто-то из его батареи, начитанный мальчик Лёва Пезельман упомянул про старину. Мол, тогда людей рубили и резали. И мяса с кровью было не меньше. Еще неизвестно, что какая смерть лучше. Артиллеристы чаще всего не видели смерть, что они доставляли врагу. Как разрывает осколками тела, отрубает руки или ноги, сносит половину головы, разбрызгивая мозги по земле. Но это враг, его не жалко.
Лева погиб во втором бою. К его орудию прорывались танки и закатали всех в грунт. Аркадий наблюдал смерть расчета со своей позиции, но ничего сделать не мог. Не хватало разворота. Окапывались, как всегда, в спешке. Почему-то у них никогда не было времени на подготовку. Еще одна гнусная смерть под гусеницами. Или Лёва умер от пули из пулемета? Смерть товарищей, с которыми он еще недавно учился и делил маленькие радости, потрясла молодого лейтенанта до глубины души. Затем сердце очерствело, смертей рядом было много. После первого ранения он жутко боялся возвращаться в строй. Казалось, что он погибнет в первом же столкновении. Но пронесло.
Его дивизион стоял в тихом месте. Досталось тем, кто воевал южнее, на Курском выступе. Вот там у противотанкистов не оставалось никаких шансов против панцердивизион. Ради победы кто-то должен был умереть. И кто-то наверху просто ставил черточку или рисовал стрелки, а десятки тысяч людей шли на смерть. Затем Белоруссия, Польша. Ранение около Варшавы. Довольно глупое. Но восстанавливался он долго. В этот раз с угрюмой решимостью выздороветь и добить врага. А там, как карты лягут. Слишком много он видел воочию сломанных судеб. И верил в свою. Потому упорно делал упражнения, разрабатывая руку. Вот и сейчас пальцы действовали ловко, разминая сигарету. Нет, не для того он прошел этот ужас, чтобы плыть по течению. Все, выбросил окурок и неспешно двинулся к метро. Его ждут ребята. Такие же опаленные войной вчерашние школьники. Кроме школы и войны, у них ничего в жизни и не было.
В тот месяц – жаркий июль сорок первого года, когда их всех, едва сдавших экзамены за девятый и десятый классы, через райком комсомола призвали на рытье окопов под Смоленском, он не мог на секунду предположить, что сама судьба окажет ему величайшее предпочтение – из всего класса она оставит его в живых. Наверное, это было неточно: кто-то числился в живых из его одноклассников, но где они? В плену? В других городах? Во всяком случае Москве он не нашел их. Но не все оборвалось с теми золотыми днями детства, потому что в первые дни своего возвращения он зашел в райком комсомола за какой-то справкой для поступления, и тут узнал, что несколько одноклассниц оставались в Москве, работая в госпиталях, затем поступили в институты. Да так до них еще не добрался.
Да и стоило ли ворошить прошлое? Он совсем другой человек, да и они наверняка изменились. Там в Китае ему несколько раз встречались' люди из прошлого'. И Аркадий с удивлением узнавал, что им не о чем говорить. О смерти и боях вспоминать не очень хочется, а больше нет «сцепок». Они появляются вне службы. Наверное, поэтому он сейчас так зацепился за компанию Лба. Странную и явно нежелающую ладить с законом. Зато с собственной жизнью, что зачастую шла вразрез с официальной. Он выжил и достоин жить дальше! Жизнь пока идет по принципу: пропадай моя телега, все четыре колеса!
– Как дела, Аркаша?
– На ходу. В вертикальном положении!
– Ого, ну и словечки у вас были!
– Я же служил некоторое время в разведке.
Мишка Косой оглянулся и залыбился.
– Раньше не рассказывал. За что сослали?
– Морду одному хмырю набил. Кинул нас против танков прямо на поле. А там осень и глина. Мы даже не дошли до места. Расстреляли по пути. Друг последний там погиб, из училища.
– Сволочь! – коротко прокомментировал Лоб. Сегодня на его лохмам рисовалась летняя шапочка. – Судили?
– Командир дивизиона решил, что одному драчуну лучше быть в разведке. Там мне на плече отметину и оставили.
– У нас тоже такие были, – Гриша по привычке цыкнул между зубами. – Одного на нож свои же поставили.
– Сурово!
– Полк у нас интересный получился. Часть комендатских, часть конвойных. А у тех нравы, сами знаешь.
Гриша Аркадия иногда крепко удивлял. Как в недавней драке около пивной. Как он ловко раскидал мелкоту пацанскую. Ухари даже ножи не успели достать. Голиков так не мог, он бил крепко и в самые болезненные точки. Научился этому в разведке. Служили у них во взводе урки. Хорошие были разведчики. Правда, всегда приходили с трофеями: Парабеллумы, Вальтеры, офицерские кортики, часы. На что начальство закрывало глаза. Потери в разведвзводе были жуткими. Туда шли самые отпетые и отмороженные. Или такие штрафники, как он. Только в госпитале он осознал, что его на самом деле послали на смерть. Старшим офицерам не нравились те, кто бросал им вызов. На войне же существовала куча способов, как отомстить. Война поднимала наверх самое мерзкое, взбалтывая вместе чистые порывы и человеческий мусор. Примиряла их лишь смерть.
Александр, отхлебывая вино из стакана, разместился на диване, немного в стороне от общей толкучки. Он был несколько оглушен пестрым хаосом голосов, наглого смеха, криками о чем-то горячо спорящих мужчин, звуками замученного патефона, то хрипевшего джазом, то изнывающего в любовной истоме. Аркадий ни с кем не знакомился, не вмешивался в разговоры, наблюдая за танцующими. Изредка он ловил на себе беглые взгляды, вопросительно-острые, готовые к враждебности, легковерные, расположенные к знакомству, равнодушные, беспричинно заносчивые, нетрезвые. Свежая компания занимала его, рассеивала тот флер безразличия, что навалился в последние недели. Он ожидал от приезда в родной город большего.
Косой, пригласив его, едко прокомментировал:
– Делай что хочешь, пей вино и смотри на этот московский зоопарк, кое-что увидишь интересное.
Утром Мишка позвонил по телефону и с иронией в голосе полюбопытствовал занят ли он, что такое богема. Аркадий ответил, что в курсе. И сейчас сидит в квартире известного художника, где собрались студенты, прочая тыловая шантрапа, но были и свои ребята. Даже те, с которыми он еще не знаком. Вокруг стола, придвинутого к стене, шумела толпа гостей – здесь стоя пили, закусывали, вероятно, рассказывали анекдоты и хохотали парни в гимнастерках и молодые люди в пиджачках. Аркадий увидел среди незнакомых лиц парней из окружения Лба, с которыми познакомился в забегаловке и дрался со шпаной. Лоб в обороте поощрительно подмигнул. Мол, чувствуй себя, как в гостях.
Голиков еще раз глянул на танцующих и подошел к «своим». Как-то странно было сидеть наособицу. Хотя одиноким он себя не ощущал. Скорее наблюдателем со стороны. Лоб закинул в себя водку и крякнул:
– Крепка советская власть! Как давануло!
– Хорош лить, как бензобак! – лукаво заметил Гриша и глянул своими темными глазами на Аркадия. – Ты чего с вином играешь? Рвани водочки: ошпарит – и уши топором!
– Каждому – свое, – с ухмылкой ответил Голиков. Он уже начал привыкать к вечно ёрническим подколкам Гриши. Мишка Косой подкатил к ним навеселе.
– Не видишь – для дамы себя бережет. Да, Аркаша?
– Почему бы и нет? – Аркадий повернулся и нахальными глазами прошелся по публике. Девушек здесь было с избытком. Вон как в его сторону стреляет глазками особа с золотистыми локонами. Сам белесый блондин, он всегда тяготел к златовласкам или откровенно рыжим девицам. Они своей яркостью оттеняли его общую блеклость. Разве что только глаза молодого человека поражали нездешней синевой.
– Что за общество собирается у Чащина, не могу понять. Вам что-нибудь это говорит, Ниночка? Какой-то абсурд! – раздался за спиной резковатый и пренебрежительный голос. – Эстет, известный художник приглашает к себе странных субъектов, каких-то солдат, как будто тут казарма, где позволено материться и пить водку из горла.
Аркадий немедля обернулся, гложимый досужим любопытством. Его в последнее время интересовали различные послевоенные типажи. Он уже внутренне смирился с тем, что придется существовать в новом, незнакомом доселе мире. Довоенный испарился, как утренний туман. И в душе совсем не осталось ни злости, ни ностальгии. Хотя последняя, может быть, когда-нибудь вернется. Но сначала до этих дней невеселых требуется дожить. Молодой человек в светлом пиджаке, гладко причесанный на косой пробор, с припухлыми женскими ручками и надменно-красивым лицом разговаривал с невысокой и уютно полноватой в некоторых местах девушкой.
