Текст книги "Генеральный – перевоплощение (СИ)"
Автор книги: Ал Коруд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)
Москва. Лубянка
Я сидел у себя и принимал доклады, только под утро прилег на кожаный диван, что стоял в кабинете. Такой с высокой спинкой. Разбудил меня звонок. С удивлением узнал по телефону голос Молотова.
– Чем обязан, Вячеслав Михайлович?
– Еще и издеваешься! Гордишься, небось собой.
– Представляете – да. Прекрасно проведенная операция.
– Мы только что разругались с нужным нам государством.
– Так они нам и не друзья.
– Вы не понимаете…
Я нагло обрываю:
– Это вы не понимаете! Но могу объяснить. Давайте, я к вам подъеду в обед. Там и поговорим. Дальше решите сами.
Молотов все быстро понял. Я предлагаю разделить успех на двоих. Потому что использовали его людей. Хотя все придумки мои. И они сработали. Слишком напыщенно и не всегда эффективно тут иногда работают спецслужбы. Бросают бомбы, используют яд. Есть же опытные снайперы, автоматы и автомобили. Интересно, существует в этом время что-то вроде ПТРК?
– Хорошо, жду!
В проем двери заглядывает адъютант:
– Виктор Семенович, чай?
– Нет, поеду домой. Все дела и отчеты вести ко мне!
Так с несколькими папками в портфеле и выезжаю из двора. Только сейчас я не за рулем. Сижу в бронированном служебном Паккарде, а за мной едет машина с вооруженными до зубов головорезами. Видимость нагнетания обстановки срабатывает на всех в сторону ужесточения дисциплины. На Лубянке не дураки работают. Мне же нужно принять ванну, переодеться в чистое и быть готовым к серьезному разговору с вождем. Чую, что с сегодняшнего утра начинается основной этап операции «Инфильтрация»! Возле дверей особняка стоят двое с автоматами ППС. Все серьёзно. И не только для пускания пыли в глаза. Если заговор существует, то главный враг для них – я. Если Кузнецов под колпаком, то остальные пока нет. Да и не все мне известны.
Как же все-таки здорово, что это не век какой-нибудь восемнадцатый. Удобный клозет, ванна, мыло душистое, зубная паста. Пока импортная, в СССР она массово начала появляться лишь в пятидесятых. После ванны захожу в спальню и натыкаюсь на Антонину. Она сегодня не идет на службу. Меня при виде ее местного варианта комбинации тут же посещают фривольные мысли, да и стресс нужно снять. Про удар по Готланду информация пришла только под утро.
– Не скучаешь, дорогая?
– Да. Ты бросил меня, негодник!
– Нет, я тут и только с тобой.
Хм, а не преувеличивали ли значение женщин в жизни Абакумова? Будто бы он с Берией катался по ночам и ловил хорошеньких женщин. Потом они ехали в гостиницу «Москва». В памяти реципиента ничего такого не всплывает. Хотя интрижки у него точно бывали регулярно. Зачем ему кого-то куда-то тащить? Он молод, здоров и импозантен. Вот и сейчас отстрелялся пару раз без удара по здоровью. Но как после этого хочется есть. Даже так – жрать!
После плотного завтрака сортирую бумаги и прошу Антонину кое-что перепечатать. Девушка уже одета и собрана. Я же углубился в тетрадь, в которой анализирую «Ленинградское дело». Про него говорили разное в том числе, что ленинградцы готовили захват власти через воссозданную партию РСФСР. Затем был возможен распад СССР по Беловежскому сценарию. И это не выглядит таким уже нелепым. В 1922 году СССР был создан решением четырех республик: Российской Федерации, Украины, Белоруссии и Закавказской Федерации. Последняя в 1936 году была расформирована без правопреемника, и к концу 40-х годов из четырех подписавших союзный договор республик осталось три. Именно здесь располагалась ахиллесова пята Советского Союза: он, включающий в себя пятнадцать республик, мог быть расформирован решением всего трех из них. Чтобы это проделать, достаточно было сговориться трем руководителям: РСФСР, УССР и БССР.
Могла ли эта комбинация разыгрываться в 40-е годы? А почему, собственно, нет? Не такой уж сложный замысел, чтобы до него не могли додуматься боровшиеся со Сталиным за власть партийные бонзы. И если мы обнаружим в руководстве этих трех республик людей, связанных друг с другом участием в заговоре, то можно с высокой долей вероятности говорить о несбывшемся «Беловежье». Итак, в России по предполагаемому сценарию должен был сесть Кузнецов. На Украине уже тринадцать лет сидел незабвенный наш борец со сталинизмом Никита Сергеевич Хрущев, лидер захвативших власть в июне 1953 года заговорщиков. Был ли он связан с Кузнецовым?
Судя по тому, что, едва укрепившись во власти, сразу же поспешил реабилитировать «ленинградцев» и потом отчаянно пиарил «ленинградское дело» как самое возмутительное из «сталинских преступлений» – связь имелась, и достаточно тесная. Белорусское руководство. Первым секретарем там был никак не проявивший себя Гусаров. Зато второй – интереснейшая персона! Семен Денисович Игнатьев, будущий министр госбезопасности, творец «дела врачей», практиковавший в МГБ порядки средневековья – пытки и фальсификацию дел, в том числе и дела своего предшественника Абакумова. Более того, есть данные, что в роковой день 26 июня 1953 года Берия собирался потребовать от Президиума ЦК санкции на арест Игнатьева. Судя по тому, что этот персонаж вытворял и как его защищало возглавляемое Хрущевым партийное руководство, это несомненный участник хрущевского заговора. Или все же Кузнецовского? Почему ленинградский секретарь сам лично встречался с группой, что орудовала в санатории?
Чую дело тут многоуровневое и до конца мне его не раскрутить. Вождь остановит или направит на привычный ему «партийный след». Сталин обожжен процессами в партии конца двадцатых, начала тридцатых. Он частенько еще мыслит категориями прошлого противостояния. Что мне остается? Уничтожить заговорщиков поодиночке. Хрущев уже труп, Кузнецова исполнить разрешил Сталин. Видимо, посчитал, что волна потрясений сейчас не к месту. Ничего там сложного не будет, попытка освободить секретаря при перевозке. Инсценируем в лучшем виде. Зато какая трясучка слухов пройдет. Моим сотрудникам будет вдвойне интересней их слушать.
Мы же начнем плотнее опекать некоторую группу лиц. И выдергивать их поодиночке. Так будет эффективней. В этой суете для меня будет важным оставить полезных умниц, вроде руководителя Госплана Вознесенского. Ведь нам еще страну поднимать, реформы проводить. Байбаков, долгое время проработавший министром нефтяной промышленности и председателем Госплана СССР, считал Вознесенского «талантливым организатором, тонким психологом экономики».
Ведь многие методы, что я использовал в будущем, будучи Генеральным, родом отсюда. Так что нам точно будут нужны кибернетика и генетика. Следует строжайше запретить заводить дела в научной среде. Гребите богему! Там мудаков и пидаров воз и маленькая тележка. А генетически исправленное сельское хозяйство и быстрые компьютеры нужны мне уже в скором времени. Разгребу ленинградских тузов и создам при МГБ свой Научный отдел. Пока нужно придумать, кого туда посадить. Берия с ГПУ отлично придумал. Или кто подсказал?
И еще любопытные штришки. Собственно, «ленинградское дело» и началось как раз со шпионажа, но не с госплановского. Летом 1949 года МГБ по своим заграничным каналам получило информацию о том, что второй секретарь Ленинградского обкома Капустин является агентом английской разведки. По любопытному совпадению, незадолго до того агент МГБ в «Интеллидженс сервис», знаменитый Ким Филби, стал директором советского отдела этой конторы. И уж кому-кому, но ему-то точно была известна агентура британской разведки на советской территории. Кстати говоря, это далеко не первый случай, когда представители великолепной «кембриджской пятерки» информировали Москву об английской агентуре в СССР. Так, в конце 1940 года со второго раза наконец-то был вычислен и ликвидирован один из наиболее ценных агентов МИ-6 в СССР, который был ответственным сотрудником секретариата члена Политбюро А. И. Микояна.
В учетной партийной карточке Капустина значился строгий выговор за аморальное поведение в тот период зарубежной командировки. В 1935–1936 годах он как инженер находился на двухгодичной стажировке в Англии на заводе фирмы «Метрополитен-Виккерс». На ней была пометка Жданова, однако сопроводительных документов нигде не было обнаружено. «Аморальное поведение» – это интимные отношения с переводчицей-англичанкой и скандал, устроенный ее мужем, когда он, неожиданно вернувшись домой, застал любовников. Капустин оказался в полицейском участке, откуда его «вытащили» сотрудники советского торгпредства. Затем последовало разбирательство в партийной организации торгпредства, строгий выговор Капустину, и дело тихо замяли.
Эта информация была доложена Жданову в 1939 году и сочтена им недостойной внимания. Все компрометирующие Капустина материалы оперативного учета были уничтожены в 1945 году по распоряжению начальника Ленинградского УНКВД Кубаткина, поскольку согласно инструкции запрещалось собирать документы подобного рода на партийных работников такого ранга. В 1949 году дело неожиданно всплыло. Теперь это решение было сочтено попыткой скрыть шпионскую деятельность Капустина, и по указанию Сталина Капустин и Кубаткин были арестованы. Капустин после допросов признал факт его вербовки английской разведкой. 23 июля Капустина берут, 4 августа он начинает говорить, и очень скоро за решеткой оказываются и Кузнецов, и Попков, и Родионов, и некоторые другие партийные аппаратчики. И завертелось «Ленинградское дело». Позже раскроется пропажа крайне важных документов из Госплана. И это точно связано с американцами, распределением и возможностью взятия кредита. Размышления прерывает Антонина. Я просил меня пригласить к обеду.
Комитет Информации при правительстве СССР
Ох, как мы ругались с Молотовым! Он кидал мне в лицо телеграммы из посольств, прессу еще не привезли, но распечатки с сообщений по радио присутствовали.
– Нам этот мусор еще долго подметать.
– Есть ниточки к нам, Вячеслав Михайлович?
Бывший нарком иностранных дел хмуро буркает:
– Пока ничего не слышно. Но столько убитых…
Я жадно поворачиваюсь:
– Сколько среди них сотрудников штаба и разведки?
Молотов холодно смотрит на меня:
– Тебя только это интересует?
– Ради этого все и затевалось.
– Пока не знаем. Сообщу, как будет известно. По Готланду – особняк и все вокруг сгорело. Пирс с кораблями разрушен. Место оцеплено, но никого живых на медицинских каретах не вывозили.
– Четко сработали. Нужно обязательно летчиков наградить.
– И не только их.
– Разумеется!
Молотов тяжело присаживается:
– Ты мне скажи, Виктор Семенович, и много таких акций ты собираешься совершить?
– Столько, сколько потребуется. Но дальше будет бить точнее.
– Лучше так, а то слишком много шума.
– Ничего – сожрут и не подавятся! Меня пока другое занимает, Вячеслав Михайлович. Наш враг в Европе активизируется. Вы посмотрите, что в Германии творится. Союзники собрали под свое крыло все отбросы. Organisation Gehlen работает под колпаком ЦРУ. А это, сужу по своему опыту, матерый и крайне опасный для нас противник.
Молотов откидывается в кресле и внимательно смотрит на меня. Затем задает неожиданный вопрос:
– Ты поэтому хочешь отобрать у меня разведку?
Вот что ему ответить? Сажусь напротив него и твердо отвечаю:
– Она мне нужна для дела. Опыт сорок первого ничему нас не учит? Мы были не готовы. Сейчас, должно быть, иначе.
– Что конкретно ты предлагаешь? Замахиваешься на многое.
Закинул крючок.
– Только на то, в чем понимаю, Вячеслав Михайлович. Война крепко учит. И считаю, что именно я имею право работать против нашего общего врага. В скором времени американцы и союзники создадут из своих зон оккупации новое немецкое государство. Крайне враждебное для нас и более мощное, чем та зона, что под нами. Они вернут вывезенное золото и капиталы и воссоздадут промышленность под видом американской помощи. Нас гнусно обманывают, Вячеслав Михайлович. Я видел, что эти сволочи сделали с моей Родиной. Разгребал за ними дерьмо. Они нам должны по гроб жизни. И мы просто так будем смотреть на то, как эти твари уходят от ответственности?
Как эмоционально у меня получилось! И вполне искренне. Не разыграешь такую сцену перед опытным дипломатом. Молотов снял очки и устало протер глаза, затем уже более мягким тоном произнес.
– Я тебя услышал, Виктор Семенович. Пожалуй, ты прав. Соображаешь в этом больше меня. Так что получишь разведку. Но… с одним условием.
Я напрягаюсь:
– Слушаю.
– Ты должен предупреждать меня о готовящихся острых акциях. Чтобы нам действовать синхронно.
– Понимаю. Это политика. Я же больше оперативник.
Бывший нарком, что вел переговоры с самим Гитлером и прочими мировыми тузами, рассматривает меня внимательно. Этот фальшь почует сразу. А мне такой, пусть и ослабевший союзник очень пригодится.
– Но действуешь…
– Давайте расставим приоритеты, Вячеслав Михайлович. Оставьте мне поле боя во внешнем мире. Я постараюсь помочь стране. Это ведь не просто разведка, а еще экономика. При нашей разрухе она нам ой как нужна. Подождите, о разработках доложу, когда будут результаты. Но мне в этом также потребуется помощь.
Настал момент истины. Получится ли начать активную работу или дальше плести сеть в надежде охомутать все. Молотов что-то для себя решает. Это ведь и для него неплохой вариант вернуть расположение вождя и место в советской иерархии. Я честно расставил приоритеты. Внутри страны у меня острых интересов нет.
– Хорошо. Я поеду к товарищу Сталину на доклад. Буду держать тебя в курсе. Если потребуешься – вызовем.
И ведь сволочь эдакая вызвал! Машину с охраной внутрь не пустили, а за мной внимательно наблюдали охранники и в первый раз спросили, есть люди у меня с собой оружие. По спине снова пробежал холодок, потом я взмок. Но в этот раз был в кителе и вошел в залу чуть ли не строевым шагом. И снова Сталин двинулся ко мне и указал в мою сторону трубкой.
– Товарищ Абакумов, вы хотите стать выше правительства?
Знаете, чем отличается сталинский социализм от последующего? При Сталине люди, стоявшие наверху, жгли свои жизни ради страны. Те, кто пришел после 26 июня 1953 года, жгли страну ради своих жизней. Те же слова, только расставлены в другом порядке, только и всего.
Глава 21
Замоскворечье. Сентябрь. Последние деньки
На днях должна была начаться учеба, потому Аркадий ловил последние теплые деньки и много гулял. Раздумывая с утра, то ли окунуться опять в хаотическую толчею Дубининского рынка с его вечными криками, руганью, пьяным хохотом и дикой пляской под лихую гармонь. С ухмыляющимися мордами спекулянтов, с развратно подведенными глазами дешевых проституток, покуривающих у стен пропахших мочой ларьков. Здесь ты можешь окунуться в картежный азарт, послушать старую шарманку, купить семечек и бездумно их сплевывать на грязный тротуар. Стараясь понять – и ради этого ты ползал на пузе под пулями? Мирная жизнь приложила его кувалдой не меньше, чем боевая. И он начал лучше понимать тех, кто не смирился. Желал большего и сейчас. Иначе зачем это все? Но природный оптимизм не давал ему свалиться в чуждую духом хандру.
Или просто шататься по Замоскворечью, по его переулкам и тупичкам, по Овчинниковской, Озерковской и Шлюзовой набережной, зайти мимоходом в кинотеатр на дневной сеанс наугад попавшегося фильма, «взятого в Берлине в качестве трофея», или дойти Серпуховскую площадь до Парка культуры, где веяло свежестью от прудов, сесть на скамью под огромными липами на берегу и здесь воды, думать о каком-то золотом и утраченном навсегда счастливом времени. О школьной стене, освещённой весенним солнцем, рядом с которой они сидят в полукруге перед футбольным мячом. Они – многие из тех, с кем он был в отношениях юности, верной, чистой, во всех смыслах товарищеской, ибо никто не прощал ни трусости, ни предательства «маменьких сынков», как называли их тогда в школе. Наверное, оттого, что отличались они, домашние мальчики, аккуратными костюмчиками, выглаженными курточками, чистыми ногтями; кроме того – завернутыми в бумагу бутербродами на завтрак и добросовестно выученными уроками.
Он рос в Замоскворечье, признавал неписаные нравы задних дворов и голубятен, и опрятная старательность, и даже тщательно причесанные волосы вызывали у Аркадия и его окружения неизбывное презрение. Его уличной свободе голубятника завидовали безмолвной завистью, а он снисходительно принимал подсказки по алгебре и геометрии, но всегда брал верх по географии и истории, самолюбиво отвергая и вместе уважая тех в классе, кто мог знать больше его.Сейчас у него от той жизни почти никого не осталось. За этот месяц Аркадий встретил лишь одну одноклассницу, и та уже была замужем за инженера.
По ее словам, одноклассниц разбросало по стране, а про мальчиков она ничего не слышала. По слухам, выжило еще двое, но никто их не видел. Печально это было слышать. Но пережить нахлынувшую боль-печаль помогали новые друзья-фронтовики и Алла. Девушка с золотыми локонами была из семьи врачей, и к тому же училась на медицинском. На самом деле у нее не было времени ни на что, и на той вечеринке она оказалась случайно. Все-таки четвертый курс, и приходилось подрабатывать. Хотя преподаватели относились к медицинским подработкам снисходительно.
«Практика – есть основа основ!» – пародировала девушка кого-то из профессоров.
Одна проблема – еще год и начнется распределение. А врачи, особенно редких специальностей, были остро нужны везде по стране.
– И ты поедешь? – спросил той ночью Аркадий. Они как-то подозрительно быстро оказались вдвоем. И очень близко. И без одежды. Добрый самаритянин интеллигентной наружности пожертвовал ключ от маленькой, но собственной квартиры на время его ночного дежурства. Голиков не был ханжой, за время войны и после он не чурался женского общества. До сих пор помнил ту девушку из угнанных, что попросила после освобождения побыть с ней наедине.
– Я хочу снова ощущать себя женщиной.
Так было жалко этих горемык. Мало того что на чужбине немецкие хозяева над ними издевались, так и после будут допросы следователей и плевки в спину от «честных» сограждан. Но больше всего молодого капитана научили искусству любви китайские Нюй-куй. «Девушки-куколки» с удовольствием принимали советские деньги, а они у холостого офицера водились. И никакие политруки не могли остановить молодых мужчин от подобной связи. Так что и Аллу он приятно удивил, оказавшись нежным и умелым мужчиной.
– В пределах Садового кольца, – усмехаясь, ответила Алла и, не стесняясь своей наготы, подошла к окну, где закурила, выпуская клубы дыма в форточку.
– Это как это?
– Отец уже договорился. Буду работать в ведомственной поликлинике. Гастроэнтерологи весьма востребованы в подобных местах. Понимаешь, начальство любит кушать всякую дрянь, и не воздержано в питии.
Сейчас она снова кого-то пародировала. Ее вздернутый смешной носик уходил еще выше, а сбоку не было видно второго, чуть косящего глаза. Но Аркадию было все равно, она ему нравилась разной. И тем более без одежды. Что тут же показало его естество.
– Проказник! Сразу видно, что у тебя давно не было женщин, – рассмеялась девушка и безо всякого перехода. – Ты верный?
Голиков не знал, что ответить. У него не было никакого жизненного опыта. Но он точно ценил мужскую дружбу и фронтовое товарищество.
– Наверное, да.
Алла прогнулась, показав сбоку свою стройную фигуру с дерзко вздернутым бюстом, и запустили руки в волосы.
– Все вы так говорите. А потом…
– У тебя был негативный опыт?
В одно мгновение девушка оказалась рядом. Ее зеленые глаза внимательно изучали мужчину.
– Больше так не говори. Пожалуйста. Это вы там – герои, или мертвые. А мы здесь жили и страдали. Любили и прощались с любимыми.
Его аж ожгло от горькой откровенности девушки. Ответить он не успел, губы залепили поцелуем.
Его размышления завершились сами собой, из двора вырулил Миша Косой. Был он нахохлен, чуб растрепан и выглядел каким-то растерянным.
– Как хорошо, что тебя встретил, Аркаша. А у нас, знаешь, беда. У Лба голубятню спалили. Сволочи!
Голиков помнил, что Кирилл упоминал про свое увлечение. Он и сам до войны в отрочестве отдал должное голубям. Так что в сути разбирался. В Москве, особенно послевоенной, это было не только увлечение, но и заработок.
– Охти! Кто?
Косой воровато оглянулся и сплюнул:
– Те, помнишь, у пивной бились.
– Та шпана?
Аркадий удивился. Не похожи те были на серьезных людей.
– Деловые за ними стоят. А мы наособицу, светим им фонарем в рожу, – у Голикова невольно сжались кулаки. Не любил всяческую тюремную шваль. Пока он и его друзья на фронте помирали, эти вши в тылу ошивались на казенных или награбленных харчах. Силу взяли! Мишка заметил настроение нового друга и поощрительно улыбнулся. – Не ссы! Мы не одни.
Затем приятель кивнул в сторону прохода.
Лба они нашли в сарае, превращённом в склад. Он пил водку прямо из горла. Как воду. Рядом стояли люди, знакомые и не очень. Аркадий признал среди них Гришу и блондинку из дома художника. Несколько крепких парней стояли чуть в сторону. По незаметным чужому глазу приметам, Аркадий признал среди них своих. Мишка коротко бросил:
– Это наш.
Пожали руки, закурили.
– Убивается как! Небось нервы лопнули, они ведь тоже не выдерживают.
– Жалко парня. Много тысяч потерял.
– Быть богатым – это профессия спекулянтская.
– А я тебе говорю – богатый! Бывает – голубь какой и две, и три косых стоит. Поубиваешься небось. Он всю жизнь на это дело положил. И до войны голубей гонял.
Аркадий затушил папиросу и двинулся к Кириллу.
– Что делать будем, штурмовик?
Лоб непонимающе поднял глаза. В них глубоко залегла потаенная грусть. Голиков понял, что сейчас от него нет толка, и отошел к фронтовикам.
Долговязый и подвижный парень, скорее всего, бывший офицер, резко спросил:
– Так что же, братцы, как жить будем дальше? Вчера ночью нас, как цыплят, накрыли большой шапкой! Так какие будут мысли, братцы? Капитулировать перед зацепской воровской шпаной или начинать ответные действия? Или придерживаться мнения всех осторожных: уживайся, чтобы жить?
– Подождать расследования?
Мишка неожиданно взорвался:
– Война, видать, тебя не укусила как следует! А я весь искусанный, потому никакой сволочи пощады не дам! Всякая сволочь – тыловой фашист, понял, нет? Потому морды буду бить вдрызг! Ты, Аркаша, с нами?
К Голикову повернулись. Тот размеренно ответил:
– Я уже у вас в братстве?
Внезапно послышался ревущий бас Лба:
– В наше замоскворецкое братство пропуск простой. Парень должен быть из Замоскворечья и пройти войну не как бобик, а как мужик. Тыловые бобики, замаскированные власовские мокрицы и всякая разжиревшая за войну мразь – наши враги. И запомни: на все разговоры о банде Лба мне начхать, потому что с точки зрения уголовной – мы чисты, комар носа не подточит. Промысел голубиный – не преступление, в кодексе никакой статьи нет. Теперь вот что, Аркаша, я тебя силой к нам не тащу. Если тебе с нами не в масть, то давай расстанемся как солдаты. Понятно: язык за зубами ты держать умеешь. Только сейчас уходи. Чтоб не мараться тебе с голубятниками. Предупреждаю тебя. У нас по ходу серьезные делишки начинаются.
Аркадию стало жарко. Как перед горячим боем. Да что же это такое? И тут война. Но себя он предать не мог.
– Расставаться бегством не имею привычки.
Вечером в пивной к ним притулился юркий неприметный пацаненок. Только если внимательно приглядевшись, можно было понять, что он на самом деле старше. Он шмыгнул носом, выпросил папиросу, хлебнул пива и только затем выдал:
– Гопники – это Розика. Сперва взломали голубятню, выкрали голубей, видимо, захватив с собой заранее садки, потом подожгли голубятню, сараи, чтобы уничтожить следы кражи.
Лба после этих слов перекосило, у Мишки сжались кулаки. Двое парней заводского вида, старых приятелей Лба переглянулись.
– Не гонишь, Лешенька?
– Фашистом буду!
Косой искоса глянул на Лба и выцедил:
– Годно. Должок твой прощен. Вали!
– Наше вам!
Пацанчик приподнял кепку и был таков. Лоб тут же отыскал свою кружку пива и безапелляционно заявил:
– Ищем голубятню, жгём и мстим.
Аркадий похолодел, но меньше всего ему хотелось сейчас терять новых друзей. У него было такое чувство, что других в этой жизни не будет. Приятели юности канули в Лету, фронтовые товарищи далече. Что ему остается в этой клятой житухе? А тут свои, боевые.
Он глухо поинтересовался:
– Война? Вроде же вокруг мир?
Косой бросил в его сторону шальной взгляд и зло выпалил:
– Здесь тоже война! Война с тыловыми шмякодявками. Пожалуй, тебе ясно: когда мы воевали, они в тылу огребали гроши и жирели на солдатской крови. Так вот, братцы, все наши взбрыкиванья – все равно что морю дождь. Начхать на наше махание кулаками после драки. Что такое его мелочь, всем, конечно, понятно. Они всегда ходили с полными штанами, хотя и очищали карманы растяпистых советских граждан.
Лоб стукнул кулаком по столу:
– Хорош барагозить. План такой: место лежки Розика мне известно, там и голуби. Но нужна машина. Крытая. Алеша?
Один из рабочих парней кивнул:
– Достану на базе. Скажу к дядьке в деревню смотаться за овощами. У них передо мной должок, так что дадут.
– Отлично. Нужны стволы и клинки.
Он пристально глянул на Аркадия. Тот тут же кивнул:
– Будет. Штык еще трофейный у эсесмана подрезал.
– Годно!
Мишка во время разговора задумчиво курил, затем всех отрезвил:
– Горячих голов у нас хватает. Мщение или не мщение, преступление или не преступление, высшая правда или маленькая правда: сейчас на это наплевать. На кой хрен нам любая правда, если нас, как баранов на бойне, хотят загнать в угол! Поэтому никаких сомнений. Мщение? Что ж, пусть мщение. Мстить – это сейчас наша правда. Теперь представим: все в деревушке сделано, как надо и как задумано. Но это полдела. Вторая половина дела требует уточнения: куда голубей?
– Знамо куда, ко мне домой, – нетерпеливо отозвался Лоб. – А куда же еще? Голубятни-то нет…
– Вот она и видна, горячая головка, – снисходительно отозвался Косой. – Пойми, Кирюша, и запомни, как дважды два: голуби не должны сейчас быть в районе наших дворов. Понятно почему, или нет? Объясняю. Чтоб не было ни малейшего намека на соломинку, за которую можно легавым ухватиться. Это тоже, думаю, ясно? Аркаша, – обратился он к Александру, испытующе прищурясь. – Дровяной сарайчик, я полагаю, имеется у тебя, как у всех в Замоскворечье?
– Сарай есть.
– Можно ли на некоторое время там поселить голубей? Как ты считаешь?
– Считаю, можно.
– Не будет ли это бросаться в глаза соседям?
– У каждого свой сарай.
– Тогда, братцы, допиваем и по домам. Завтра день и ночь – козырные.
Они дрались в темноте. Молча и жестоко. Гопники оказались не дураками. Кто-то срисовал подкатившую задними дворами машину, и орда подскочила в один миг. Вот так вот ныне заниматься голубями. После войны они поднялись в цене. И случалось всякое. Лоб по дороге рассказал, что так сгинул его товарищ. Поехал с голубями в другой город и пропал. И сейчас он видит в этом след от Розика. Кликуху этот упырь получил по фамилии Розенгберг. И следилось за ним разное. Набрал банду малолеток, да шалили так, что бывалые урки держались подальше. И очень не любил Розик, когда ему дорогу в голубином бизнесе переходили.
Но Аркадию было не впервой участвовать в ножевой. Да и товарищи не подкачали. Лоб бил прямо, Мишка прыгал ловко, Гриша кидал, рабочие парни били инструментами на оттяжку. Голиков же орудовал длинным ножом, в стиле китайского «меча-бабочки». Очень эффективно там, где тесно. От него отлетали, повизгивая, и больше не подходили. Так что гопота кончилась быстро. Они тяжело дышали, а Лоб уже спешил наверх, где слышались голубиные «гули».
Мишка командовал в своей манере:
– Садки! Да что ты стал столбом, Гришаня!
– Да их тут много!
– Бери все! – Косой повернулся к Голикову. – Аркаша, лихо ты машешь. Это что, кровь?
– Не моя.
Аркадий тяжело дышал, в уши давило шумными ударами сердца. Он и забыл вовсе, каково это – бой накоротке. Но плакать хочется. Дома и воевать. Но так нужно. Этой шобле не жить, и сейчас им указана дорога. Розика Лоб, не чинясь, пришпилил вилами к стене. Так, насквозь и прошло. Короткий суд и исполнение. Не за голубей. У того заветный портсигар из кармана выпал, что принадлежал товарищу Кирилла.
На обратной дороге, заматывая куском ткани рану, он рассказал:
– Привез он его из Берлина. Там в сорок пятом в голодный год, какая-то говорящая по-русски фрау отдала его за десять банок датских консервов, которые Коля на продовольственных складах рейхсканцелярии взял. Видать, эта фрау была каких-то аристократических кровей, а портсигар был фамильной ценностью. В общем, черт его знает, не могу утверждать. Так вот, Коля жил в тридцатом доме на Новокузнецкой, в одном дворе с Розиком, и голубей водили вместе. Удивительный был парень. Вот его можно было назвать счастливым. Мы злыми вернулись, а у него злости не было. Остался жив и радовался всему, как мальчишка: дождю, трамваю, платью женщины, какому-нибудь паршивому пойманному чужаку. И смеялся хорошо Коля. Но доверчив был до наивности. Вот и попал в передрягу. Сука, Розик. Они же вместе росли. Как так, Аркадий?
Голиков в первый раз видел слезу у этого сурового и крепкого мужчины. Но сейчас и сам был готов заплакать. Они прошли смерть, боль, кровь. А умирать приходится дома, по совершенно тупой причине. И Колька этот не первый. Кому-то не повезло с пленом или начальством, и сейчас он тащит тяжкую ношу лагерей. Потом в его бумагах будет запись и черный список запретов на работу. Кто-то задыхается по ночам от ранений, или орал из-за полученных в бою ожогов или ласкал во сне оторванную ногу. Их поколение жирно перечеркнула война. На то и судьба.
Что странно. В конце войны жизнь казалось прямой, как дорога. Светлой и счастливо. Но видать, так ее могут воспринимать лишь такие, как Колька. И Аркадий понял, почему плачет Лоб. Он оплакивает свое детство и юность. Неразделенную любовь. Обожжённый войной мальчишка.
