Текст книги "Генеральный – перевоплощение (СИ)"
Автор книги: Ал Коруд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
Единственной страной, которая решилась противостоять кабале, стал СССР. В 1947 году США оценили долг Советского Союза в 2,5 миллиарда долларов. Год спустя сумму снизили до 1,5 миллиарда. Планировалось, что погашение будет производиться в течение 30 лет с начислением 2,3 процента годовых. Сталин эти счета отверг, сказав, что СССР расплатился по долгам ленд-лиза кровью. В качестве обоснования Советы приводили прецедент списания долгов по ленд-лизу другим странам. Это стало одной из причин резкого охлаждения отношений. Кстати, спор закончится только в 1970-х, когда Советский Союз признает часть долга и согласится выплатить 772 миллиона долларов. После распада СССР обязательства по договору и вовсе перешли России и предателям, что в то время ею правили.
В 1944 году благодаря умелой игре Баруха и его партнёров в Бреттон-Вудсе потрёпанная войной Европа и СССР согласились признать доллар США мировой резервной валютой. После Второй мировой войны Барух взялся курировать ядерную программу США и подмял под себя атомную промышленность. Кстати, выражение «холодная война» принадлежит вовсе не Черчиллю. Оно впервые прозвучало из уст Баруха в речи перед палатой представителей Южной Каролины 16 апреля 1947 года для обозначения остроты конфликта между США и СССР.
«Барух желает править миром, Луной и, возможно, Юпитером, – но это мы еще посмотрим», – записал в своем дневнике президент Трумэн.
С началом гонки вооружений, приносившей подрядчикам американского ВПК баснословные прибыли, Барух лично контролировал производство американской атомной бомбы под девизом:
«Мы должны идти вперёд с атомной бомбой в одной руке и крестом в другой».
Но и здесь их клика провела хитроумную комбинацию с целью подчинить Америке развитие ядерной энергетики во всём мире. На первом же заседании Комиссии ООН по атомной энергии 14 июня 1946 года американская делегация оглашает план тотального запрещения ядерного оружия, вошедший в историю под названием «План Баруха». Внешне он предусматривал вроде бы благие цели, однако предполагал проведение международных инспекций комиссией ООН по атомной энергетике с одновременным предоставлением ей полномочий принятия принудительных мер к нарушителям. Более того, на её решения не распространялось бы право вето постоянных членов Совета Безопасности ООН. Кстати, Барух данное заявление не согласовывал с американским правительством.
Но тут замыслы магната столкнулись с тотальным недоверием Сталина, который понимал, что их реализация замедлит движение СССР к созданию своего ядерного потенциала, необходимого для обеспечения собственной безопасности. Советская делегация на конференции ООН воспользовалась тем, что предложения американцев коренным образом расходятся с Уставом ООН и его структурой, и наложила вето.
Но замыслы семейства Барухов, Лоебов, Шиффов и Кунов, которые породнились между собой, никуда не делись и в будущем. В моем будущем Семья №1 в мировой табели о рангах – именно Барухи. Возможно, финансовое состояние их и меньше, чем у Ротшильдов, Рокфеллеров. Но положение в мировой верхушке куда более высокое и серьезное. Именно они еще в 1613 году создали «Standard Chartered Bank». Банк банков! Почти 350 лет назад!
Глава 17
1 сентября 1948 года. Интриги прошлого и будущего
Расставив на основные направления своих людей, понемногу приступаю к политическим интригам. Понимаю, это такое мое поведение чревато скандалом и нелицеприятным разговором с вождем. Но хочется сделать больше, прежде чем начнется бардак, связанный с «ленинградскими» вожаками, что спешили к коммунизму впереди паровоза. Да и в отношении будущих соперников начать делать упреждающие маневры. И мне еще требуется сойтись с кем-то из армии. У Абакумова кроме огромных возможностей, такой же длинный список откровенных врагов. В настоящей жизни его подвела самоуверенность и вера в вождя. Он и из тюрьмы письма тому писал, искренне недоумевая, как так: его бросили на растерзание гиенам. Поэтому ничего признавать не пожелал и держался до конца. Кто его ведает, если бы не смерть вождя, то как в итоге дело повернулось. Только узнав о том, что Берия расстрелян и правит балом Хрущев, бывший всесильный министр МГБ осознал, что комедия кончилась.
И что из этого стоит вывести? Что Никита на данный момент и есть мой основной противник.
Одним из первых шагов стала моя «случайная» встреча с Георгием Михайловичем Поповым, первым секретарем Московского горкома и обкома ВКПб. Интересный человек. Будучи вторым секретарем Московского горкома, он принимал непосредственное участие в обороне Москвы. Вот его короткое воспоминание, показательно его характеризующее:
'Я шел по пустынным коридорам мимо пустых кабинетов. Навстречу мне попалась только буфетчица, вся в слезах. Никого не оказалось и в приемной первого секретаря, но сам он находился в кабинете.
– Где же сотрудники, почему никого нет в горкоме? – спросил я.
– Всех отправили в Горький, надо спасать актив.
– А кто же будет защищать Москву? – невольно вырвалось у меня.
Мы стояли напротив друг друга, и в этот момент я понял, насколько мы разные люди. Не хочу говорить ничего о нем плохого – Александр Сергеевич немало сделал для нашего государства, был крупным партийным деятелем. Но трудно забыть растерянные, испуганные глаза и его слова «надо спасать актив». Так и не добившись внятного ответа, я решил действовать самостоятельно, поскольку понимал, что городской комитет должен быть на месте и активно действовать.
Я сказал Щербакову, что нужно немедленно вернуть работников горкома. Пройдя в свой кабинет, я связался с заместителем председателя Моссовета П. В. Майоровым и предложил ему немедленно отправить в Горький автобусы. На другой день кабинеты и коридоры горкома ожили. Теперь уж трудно вспомнить, все ли вернулись. Но дело не в этом: важно, что удалось быстро поправить ошибку. Это, тем более важно, что ситуация в Москве оставалась достаточно сложной".
Впервые вождь обратил внимание на расторопного коммуниста в ноябре 1941 года, когда, после парада на Красной площади, Георгий Михайлович попросил Председателя Ставки повторить свою речь в студии, так как ее не удалось качественно записать с первого раза. Вождь выступать не любил, но, понимая значимость момента, пошел на уступку и произнес текст еще раз. Иосиф Виссарионович обладал прекрасной памятью, поэтому после смерти первого секретаря МГК ВКП(б) А. С. Щербакова, для него не стоял вопрос, кого назначить на освободившееся место.
Получив высокую должность, и, чувствуя всестороннюю поддержку первого лица государства, тов. Попов иногда позволял себе не соглашаться с гораздо более высокопоставленными чиновниками, если чувствовал, что их позиции пошатнулись. Товарищ Сталин, довольный прозорливостью выдвиженца, неоднократно ставил его в пример, чем окончательно убедил окружающих, в своей благосклонности к руководителю Москвы. В сентябре 1947 года, товарищу Попову доверили выступить с докладом на заседании Моссовета, посвященного 800-летию города. Его речь получила публичное одобрение вождя, из-за чего у многих возникла мысль о том, что не очень здоровый глава государства готовит себе замену, в лице молодого функционера.
Проще представляется вопрос, почему Сталин был расположен к Попову. С одной стороны, он ценил в нем решительность и твердость, умение держать слово, с другой – Попов, всегда бывший в гуще народа, знавший настроения в коллективах, не боявшийся прямо высказывать свою точку зрения и отстаивать ее, был для Сталина одним из тех немногих людей в его окружении, через мнение которых он мог проверить правильность своих суждений. Эдакая лакмусовая бумажка.
Но нашла коса на камень. В той жизни к его отставке крепко приложил ручку деятель, которого сам Попов и метко охарактеризовал: – «Тупой и наглый человек, не имеющий ни стыда, ни совести».
Между тем Хрущев своего добился и получил место ближе к вождю и центру принятия решения. Чтобы он смог сделать, сидючи на Украине? Взаимная неприязнь возникла в 1938 году, вскоре после того, как выпускника Промышленной академии Попова направили на работу в ЦК ВКП(б) инструктором отдела руководящих партийных органов, а затем избрали вторым секретарем Московского городского комитета партии. В подобном карьерном взлете не было ничего странного. На исходе «большого террора» окончивших вузы коммунистов и коммунистов-старшекурсников сотнями направляли в ЦК, НКВД и Совнарком, чтобы заполнить массу образованных репрессиями вакансий.
Отдел, куда в июле 1938 года попал Георгий Попов, занимался главным образом подбором и назначением руководителей парторганов и промышленности. Однако в октябре 1938 года, после того как Попов усвоил азы новой работы, ему поручили особое задание – проверку кадров военной контрразведки, Особого отдела НКВД СССР. Результаты проверки потрясли проверяющего. Начальнику отдела Георгию Маленкову он доложил: «Это непорядок: НКВД и Управление кадров РККА следствиями, арестами рушат военные институты, работающие на оборону». Попов не знал, что, проверяя Особый отдел, он сам проходит проверку на умение самостоятельно работать и соответствие новым требованиям к партийным кадрам.
Но он мог понять это хотя бы потому, что на его докладе присутствовали не отвечавшие за армию и НКВД люди: бывший глава московской парторганизации Хрущев, в январе 1938 года назначенный первым секретарем украинского ЦК, и секретарь Донецкого обкома Александр Щербаков. Сразу после окончания доклада они вместе с Маленковым перешли к вопросу о новом назначении Попова. Ему объяснили, что решено выдвинуть его вторым секретарем МГК, Щербакова – первым, а предложит московской партконференции их избрать Хрущев.
Хрущев не зря суетился вокруг своих преемников. Он, хотя и не входил в «тройку», выносившую приговоры «врагам народа», но имел к репрессиям самое непосредственное отношение. Именно он требовал увеличить Москве лимиты на аресты и расстрелы. Он же оставлял без рассмотрения многочисленные просьбы и жалобы о пересмотре безосновательных приговоров и исключений из партии. А всего за время его руководства московской парторганизацией было репрессировано более 55 тысяч коммунистов! Разбираться во всех этих делах Щербаков поручил Попову, как имевшему опыт подобной работы. Однако увиденные документы, даже после того, что он узнал в военной контрразведке, ужаснули Попова и всю его бригаду, созданную для проверки жалоб на приговоры, истязания и пытки. И не исключено, что Попов, не знакомый досконально с правилами аппаратной борьбы, делился своими впечатлениями о репрессиях и участии в них Хрущева с коллегами по МГК, тем самым нажив себе сильного и опасного врага.
Никита сполна воспользовался некоторым охлаждением между Сталиным и московским главой. Попов не оставлял министров, не исполнявших его указания, в покое и на городских партконференциях. Так, в феврале 1949 года он выступил с резкой критикой министра внутренних дел СССР Сергея Круглова, чьи строители сорвали ввод в строй водопроводной станции:
«Вы поставили на 500-миллионный объем финансирования руководителем не специалиста, а оперативного работника, так как все лучшие кадры переводите на строительство Волго-Донского канала».
Кто-то из министров соглашался с критикой, кто-то жаловался. Однако стареющий Сталин явно начал уставать от конфликтов министров и Попова. Когда столичный градоначальник в очередной раз попросился на прием, вождь встретился с ним и спросил:
«Ну ладно, чем обеспокоены? Опять не поладили с министрами? Опять двинулись на Комаровского?»
Изменение отношения вождя к Попову незамедлительно почувствовали его недруги из Политбюро. И вскоре на столичного руководителя началась атака по всем правилам аппаратного искусства. В январе 1949 года на объединенном пленуме Московских городского и областного комитетов ВКП(б) выступил слушатель Московской партшколы К. Макаров, который всегда считался приближенным Хрущева. Он говорил о зажиме критики, излишнем афишировании успехов, а также о том, что все вопросы в московской парторганизации решаются не всеми коммунистами, а лишь узким кругом соратников Попова. Собственно, все так и было. Управление Москвой ничем, кроме масштабов, не отличалось от управления страной. Попов возражал, напоминая, что Макаров – давно отошедший от столичных дел человек, уехавший на Украину с Хрущевым, но это уже не имело значения. Информация о недовольстве московских коммунистов своим руководителем легла на стол Сталина.
После этого в ЦК и правительство пошел поток «писем трудящихся», обвиняющих Попова во всех смертных грехах, включая планы захвата власти в стране, подобно тем, в подготовке которых обвинялись арестованные к тому времени «ленинградцы». Несмотря на то что одно из обвинительных писем оказалось анонимным, а обвинения – бездоказательными, Сталин приказал создать комиссию по проверке деятельности Попова. А затем Политбюро приняло решение об освобождении его от всех постов, включая должность секретаря ЦК ВКП(б), которую тот получил, когда еще был в милости у вождя.
Как водится, за этим последовало покаяние Попова на пленуме московского обкома и горкома. Он признал, что зажимал критику, пытался руководить министерствами, бывал груб с министрами и занимался хозяйством в ущерб идеологическим и партийным вопросам. Хотя стоит признать: борясь с министрами, он злоупотреблял партийной властью не в личных, а исключительно в столичных целях.
Снятого с работы Попова вскоре включили в круг его бывших злейших врагов – министров, поставив во главе Министерства городского строительства СССР. Однако вскоре министерство расформировали, и в 1951 году Попова назначили директором авиационного завода в Куйбышеве. Казалось бы, его карьеру можно было считать завершенной, но в 1953 году после смерти Сталина Хрущев вызвал его в Москву. Во время встречи Хрущев, как вспоминал Попов, неожиданно предложил ему поехать послом в Польшу, хотя весь предыдущий опыт работы Попова доказывал, что он и дипломатия практически несовместимы. Можно предположить, что, отправляя Попова на заведомый провал, «дорогой Никита Сергеевич» хотел устранить потенциального конкурента и убрать с политической сцены человека, видимо, больше всех осведомленного о личном участии Хрущева в репрессиях.
Вот оно слабое место у дорогого Никиты Сергеевича, что имело для нашей страны страшные последствия.
Попова позвали по совершенно другому поводу в мой любимый «Арагви». И поэтому, когда за стол в закрытом кабинете присел я, пусть и в гражданском костюме, то первый секретарь невольно дернулся. Уж не знаю, что он в этот момент подумал. Я же выбрал это место неслучайно. Тут нас никто не подслушает. Весь август мои надежные люди проверяли здание и персонал. Обнаружили-таки одну «крысу», вывезли в лес, там же и закопали. Для чекистов был необычен подобный исход дела, но я настоял. Все эти официальные наезды и люди в форме пусть и надежно, но нам ни к чему. Потому что люди Берия могли отследить. А тут вышел человек из дома, хлопнул дверцей случайный фургон и концов не найти никогда.
Эх, Лаврентий Палыч, приглядываете вы за мной. Потому стараюсь с самыми важными лицами встречаться здесь или на конспиративных квартирах. Или на даче. Там отдых, разговоры с богемной публикой, в нее можно запросто нужного мне человечка внедрить, чтобы отслеживал излишне болтливых. Да и Honey trap никто не отменял. Одна из любимых нашими спецслужбами ловушек. Ну как это не было секса в СССР? Ведь кто-то должен был проверять профессионализм будущих агентесс?
– Георгий Михайлович, посидите со мной? Сейчас мяса принесут и вина хорошего.
На улице хоть и сентябрь, но на редкость тепло, душновато. Попов нервно ослабляет галстук.
– Посидим, чего нет. Чем обязан, Виктор Семенович?
Я спокойно жду, когда нам расставят блюда и нальют грузинского молодого вина в бокалы.
– Будем, Георгий Михайлович. Вы закусывайте. Разговор у нас будет продолжительным.
Попов недоверчиво поглядывает в мою сторону, но выпивает и отрезает кусок запеченной говядины, потом пробует острые баклажаны.
– Вкусно тут готовят.
– Поэтому сюда и захаживаю. Мужчина должен есть мясо, зелень, любить женщин.
– Эк вы…
– И также иметь врагов.
Вот тут Попов показал характер. Как у него глаза блеснули. И зачем Сталин снял такого толкового руководителя? Заменил этим хмырем Хрущевым? Кто-то ему точно напел. Маленков или Берия. Или оба сразу.
– Вы на что намекаете, Виктор Семенович.
– Все на того же, кто на вас зуб имеет. Пусть сейчас он и далече.
Все-таки на такие посты дураков не ставят. Догадался быстро.
– И что Никите от меня нужно?
– Ваш пост.
Снова секретарь Московского горкома хмурится и недоверчиво меня разглядывает.
– Вам что с того?
Я беру плетеную бутыль и наливаю обоим.
– Давай на ты. Мы серьезные люди, и я искренне тебя, Георгий Михайлович, уважаю. Знаю, как ты в войну работал, и твои старания в столице вижу ежедневно.
– Хорошо, можно и на ты. Но тут ведь совсем другое. А, Виктор Семенович?
Поднимаю приветственно бокал, осушаю его и закусываю.
– Ты прав. Людей чаще всего сближают не общие друзья, а общие враги.
А вот тут удивил. Такая гамма чувств в его взгляде разом прорезалась.
– Ну… даже не знаю, что и ответить.
– Не доверяешь чекистам? Так я вроде не во всем из них. Контрразведчиком войну прошел и занят на данный момент совсем иными делами. И в политику бы никогда не полез, если бы не некоторые сигналы.
Думает и отвечает откровенно.
– Не доверяю.
– Честный ответ, хороший ответ. Понимаю. Потому не с пустыми руками к тебе, – передаю через стол папку. – Читай здесь, отдать, извини, не могу. Думаю, после ознакомления с этими бумагами, ты отнесешься к моему визиту иначе.
Чем больше вчитывался в документы Попов, тем чаще он осушал бокал. Еще бы, там не только про репрессии. Связь с тайными троцкистами, о коих мне Никитушка перед смертью поведал. И кто из них, возможно, работал с английской разведкой. Как ее боялся наш вождь и сколько людей угробил одним подозрением. Попов понимает горючесть материала и говорит с некоторой хрипотцой.
– Так эта сволочь Никита…
– Георгий Михайлович, пожалуйста, не употребляй нигде всуе его имени. И не забывай, если я не отдал эту папку, – глазами показываю наверх, – то на это есть причины. Главная, доказательств еще недостаточно.
После затянувшегося молчания, глядя исподлобья, Попов потребовал:
– Мне тогда зачем показал? Замазать хочешь?
Я примирительно вытянул вперед ладони:
– В таком случае мы бы разговаривали в другом месте. У меня иной резон.
– Какой?
Больше доверительности во взгляде не появилось. Но зато мелькнул огонек интереса. Хрущев – противник серьезный, тут и в самом деле задумаешься.
– Работать вместе.
Вот сейчас снова удивил.
– Как…им образом?
Делаю взгляд самым серьезным и тон суровым:
– Я понимаю, Георгий Михайлович, у нас пути разные. Цели одни. Страна одна. Надоело, когда ее рвут на куски ради интриг.
– Ох, ты как…
Невежливо прерываю первого секретаря.
– А что не так? Кто-то меня ловил за интригами? Я всегда строго выполнял свой долг. Есть против меня какие-то иные измышления?
Попов сам взял бутылку, сам себе налил, затем заел вино острыми баклажанами, задумчиво пережевывая.
– Ты прав, Виктор Семенович, о таком не слышал. А что некоторых генералов приструнил… так наслышаны об их художествах. Да и министерские не лучше. Сколько с ними бодаюсь.
– Для порядка ведь? И я за него! Тогда между нами нет непримиримых противоречий. Враги же одни и те же.
Наконец, Попов решился, скептически меня оглядывая.
– И ты их назовешь при мне?
– Чего нет? Кроме Никиты, в них состоят Лаврентий и Георгий.
Не побледнел, не покраснел. Задумался. И в самом деле, с таким союзником, как я, можно широко выступить. И Попов точно знает сейчас, что Хрущев с него не слезет. Не в курсе разве что – в реальном времени его не пристрелят, а он думает в этом направлении. И что тогда теряет? Просчитал его правильно.
– Согласен. Не все у нас ладно.
– Тогда по рукам? Мне лавры политика не нужны. Не той я породы.
Попов понимает, куда я клоню, и соглашается. Мы разграничиваем сразу свои полномочия, чтобы впоследствии не толкаться. А уж как-нибудь я свои идеи до них донесу.
– По рукам.
Лед потихоньку трогается. Начинаю создавать собственную клику. В СССР того периода все на подобные делились. Чекисты со мной, политиков привлекаем, осталось найти военных. Взаимопонимание у министра МГБ с армией неоднозначное. Он возглавлял ГУКР «СМЕРШ» с 1943 года, подчиняясь лично Сталину. Абакумов отвечал за борьбу со шпионажем, диверсиями и дезертирством в Красной Армии, что делало его отношения с военными напряженными из-за жёстких методов контроля. Но недавно в театре я столкнулся с Ворошиловым и увел его в сторону. Реципиент общался с ним с прошлом. Чаще всего у Сталина. Видимо, тот до сих пор считал первого маршала одним из своих оплотов. Ну да, там было мутное дело с заговором командармов во главе с Тухачевским. Если получится, то получу доступ к документам. Но потом.
Так, слово за слово поговорили. Климент поглядывал на меня с откровенным подозрением, и мое благостное расположение к его персоне вовсе не радовало. Слишком много пережил за последние годы. Он 15 лет возглавлял наркомат обороны СССР. К началу Великой Отечественной войны маршалу исполнилось 60 лет, но казалось, что он способен дать фору многим молодым военачальникам. Однако командовать фронтами Ворошилову позволили не больше двух месяцев. Бывший нарком не сумел организовать оборону Ленинграда, а на фронте совершал безрассудные, хотя и смелые поступки. Более обоснованной кажется версия о том, что на отставку повлияли фронтовые «выходки» командующего. Речь, в частности, идёт о личном участии Ворошилова в атаке на Пулковских высотах 11 сентября.
В итоге 14 сентября 1941 года последовала отставка Ворошилова. Больше за годы Великой Отечественной он не командовал фронтами. Видимо, его потолком стало руководство партизанским движением, а с 1943 по 1945 годы Ворошилов руководил Трофейным комитетом. Но Климент все равно оставался в ближайшем окружении Сталина до самой его смерти. Заговорщики не зря постарались убрать его из ближнего круга, чтобы добиться желаемого. Одним из эпизодов борьбы против Власика и Абакумова случился поджог дачи Клима Ворошилова.
7 января 1949 года на даче Маршала СССР Ворошилова загорелась новогодняя елка. В момент загорания в большом зале, где находилась елка, кроме ребят, внука Ворошилова, Клима 13 лет, Николая Яковлева 11 лет, Евгения Левковича 13 лет и Подъяпольского Сергея 11 лет, из взрослых никого не было. Главными виновными в «преступной халатности» генеральный прокурор СССР Григорий Сафонов, что расследовал дело, назвал четырех офицеров Главного управления охраны. Но не только! Метил он куда выше: «Факты свидетельствуют о серьезных недочетах в работе ГУО МГБ СССР, ответственность за что лежит на начальнике этого управления генерале Власике».
Напомним, генерал Николай Власик к тому времени уже 18 лет возглавлял личную охрану Сталина. Так что Ворошилов точно не друг противостоящей мне клике. Если не станет союзником, то хотя бы не будет мешать. Я немедленно дал указание Чернову узнать, какие спектакли или концерты посещает Ворошилов. Так что встречаться мы начнем чаще. Может, потом и выпьем вместе. Вряд ли кто тщательно следит за тем, с кем разговаривает маршал в антракте. Я считаюсь записным любителем театров и концертных выступлений.
Но меня сейчас интересует больше другой маршал. Настоящий маршал победы! Это Александр Василевский, что ковал победу начальником Генштаба, входил в Ставку, затем командующим фронтом. Это он победил Японию. Сейчас он начальник Генерального штаба Вооружённых сил СССР, в следующем году станем военным министром. Одни из немногих военных, что не боялся вступать в перепалки со Сталиным. То есть должность невероятно важная. И конкретно для меня тем более. И не только для борьбы за власть. Смещение Берии показало, что армия в таких ситуациях остро необходима. А у Абакумова с ней проблемы из-за «Трофейного дела», в результате которого Жукова убрали из Москвы, а некоторых офицеров и вовсе расстреляли. Понятно, что меня, то есть реципиента особо в войсках не любили.
Кстати, у маршала сложились не сильно любезные отношения и с Хрущевым. В мае 1942 года, оценивая обстановку на южном крыле советско-германского фронта, Василевский предлагал остановить наступление на харьковском направлении, но мнение С. К. Тимошенко и Н. С. Хрущева, которые рассчитывали на успех, переубедило ВГК. В результате 277 тысяч личного состава, 775 танков, 5 тысяч орудий и много другой техники и вооружения были потеряны, и врагу был открыт путь на Сталинград и Кавказа. Только вот как мне к нему подобраться? Мы знакомы скорее шапочно. Наше прошлое носило деловой, оперативный характер. Разве что… А это мысль!
Иногда память реципиента выкидывает знатные фортели, и вскоре мой секретарь соединил с искомым человеком.
– Привет, Алексей Алексеевич. Узнаешь?
На том конце провода, если и удивились, то вида не подали.
– Конечно, Виктор Семенович. Чем могу?
Полковник Крохин сейчас начальник 1-го отдела 2-го Управления Комитета информации, плотно занимается внешней разведкой. Но служил у меня в СМЕРШ, и насколько помню – здорово связан с военной разведкой.
– На старом месте, форма одежды свободная. Через часик сможешь?
Ответ быстрый:
– Как скажешь.
Все. Коротко и по делу. Чем мне нравятся разведчики.
На работе у меня всегда есть запасной гражданский костюм, даже выбор из галстуков. Что и понятно. Иногда отсюда прямо в театр приходилось ехать. Оставив инструкции, спускаюсь к своему белому Хорьху, машина сияет и готова лихо разрезать московские проспекты. Охрана сразу отправляется на дачу, вдобавок им еще нужно заехать с «Арагви». Не с пустыми же руками встречать гостя. Полковник ждет, как и договаривались на углу улицы Коминтерна, у самого Кремля. Прохожие с любопытством смотрят на двух записных франтов в шикарной машине. Алексей часто выезжает заграницу, поэтому одет предельно модно. Ну пусть нас считают зажравшимися мажорами, но точно не высокопоставленными служаками. Обмениваемся ничего не значащимися фразами, наслаждаясь быстрой ездой. Патрульные мой автомобиль знают «в лицо», поэтому лишь козыряют вслед. Я даже временами наглею, подрезая и вытесняя остальных участников движения. Все не могу привыкнуть, что тут вместо знака поворота нужно гудеть. Постоянные звуки клаксонов немного раздражают. В итоге доехали до дачи за двадцать минут. В будущем такое возможно лишь составе правительственного кортежа.
Крохин ласково постукивает по крылу ладошкой.
– Это вещь! Завидую люто.
Я усмехаюсь:
– Пользуюсь положением. Пойдем, поедим, выпьем. Разговор не на сухую.
На веранде все уже готов. Шашлыки, зелень, соусы, лепешки, овощные закуски. Алексей достает из припасенного пакета вычурную бутылку.
– Французский, из крайней поездки привез.
Беру, изучаю этикетку и милостиво киваю:
– Это вещь!
Мы смеемся и разливаем по одной. Разговор никуда не торопится, так что успеваем перекусить и употребить чудесный коньяк двадцатилетней выдержки. Нет, в этой должности и возрасте есть определенные плюсы. Тебе покорны и такие напитки, и молодые девушки. Любого возраста и положения. Сказывали, что Абакумов заводил интрижки и с дочками «небожителей». Пока его память на этот счет помалкивает. Но иногда под утро всплывают незнакомые лица и имена. И что хуже всего, при каких обстоятельствах я их запомнил. Товарищ у нас был шебутной и моралью не особо заморочен. И вот последнее не есть гут. Наследил изрядно. Как бы это впоследствии не всплыло. Брежнев все-таки был более аккуратен.
– Рассказывай, чем старый товарищ помочь может.
Ну раз начали, то помчали!
– Мне Василевский нужен.
– Чего… – полковник внешней разведки ждал многого, но явно не такого.
– Необходимо с ним встретиться. Не при свечах. Дело у нас общее имеется, но хочется понимания. Фертштейн?
– Яволь, – меланхолично ответил Крохин, в будущем он возглавит Управление «С», нелегальную разведку. Дураков туда не берут.
– Ты, наверное, слышал, что мы задумали. Это я о борьбе с вражеской резидентурой в Прибалтике.
– Примерно.
Эх, скромен начальник первого отдела по Европе! Я же в курсе, что разведчики разных ведомств знакомы друг с другом и в порядке взаимопомощи общаются. Наверняка Судоплатов с ними пересекся.
Вот сейчас начну говорить важное:
– Нам необходимо будет взаимодействие с армией. Не с Булганиным же мне общаться?
Кривая ухмылочка мне понравилась, нынешнего министра Вооружённых Сил СССР в войсках недолюбливали. Это в следующем 1949 им снова станет военный – именно Василевский, пока его после смерти Сталина Жуковская камарилья не схарчит.
– Понимаю.
– Найди мне человека, через которого я смогу выйти на Александра Михайловича. Понятливого, чтобы растолковал ему суть момента.
Понимание наклевывается. Было бы проще, если бы разведка оставалась со мной, но ждать некогда.
– Через военную разведку получится выйти.
– Буду премного благодарен.
Мы еще перекусили, и Крохин решился.
– Виктор Семенович, стоит ли игра свеч? Вашу встречу заметят.
– И что? Мы пересечемся по делу. Не хочу наобум ломиться, потому что сам знаешь, какое отношение ко мне среди генералитета сложилось. А я всего лишь выполнял волю Самого. Вот и эта операция одобрена им. Хочешь еще чего-то спросить?
На самом деле Крохин человек непростой и талантливый. И связи у него в разведсообществе дай бог каждому. Потому в будущем о легендарном разведчике информации очень мало. Часть ее я почерпнул из откровений Питовранова.
– Да просто интересно узнать, только по этому вопросу ты хочешь к маршалу обратиться?
– Наливай, на сухую будет страшно узнать, – вот сейчас его проняло, уже не рад, что полез откровенничать с министром МГБ. – Можешь мне не верить, но нам нужно с Александром Михайловичем установить личный контакт. Потому что времена нынче, сам понимаешь, не самые простые.
Следующую рюмочку Крохин налил и выпил на редкость быстро.
– Ты что имеешь, ввиду, Виктор Семенович?
Голос вкрадчивый, в глазах испуг. Задело его. Так еще бы! Сам министр на что-то намекает.
– Не кипешуй, Алексей Алексеевич, ничего такого. Я могу честно сказать – мой меч всецело принадлежит Вождю. Но… время идет, мы не молодеем. Расклады наверху ты сам знаешь. Или хочешь ходить под рукой Пенсне и Маланьи? – рука разведчика сама тянется к бутылке, я ее крепко останавливаю. – Не боись, я тебя не подстрекаю, и нет тут жучков. Мы же карающий меч революции, нам нужно быть вместе. И не слушать тех, кто нас раскалывает. Понимаешь?
