Текст книги "Генеральный – перевоплощение (СИ)"
Автор книги: Ал Коруд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Ах, женщины, женщины! В начале его карьерного пути они как способствовали его карьере, так и мешали ей. Жена одного достаточно высокопоставленного лица, большая любительница «танцев», попросила за него первого полпреда ОГПУ Якова Абрамовича Дейча. И тот рекомендовал его другому чекисту Шрейдеру. Чтобы взял молодого перспективного товарища к себе в экономический отдел. Через два месяца начальник решил проверить, как молодой оперативник работает с завербованными агентами. И застал его на конспиративной квартире со смазливой девицей. По ходу проверки выяснилось, что таких «завербованных» у Виктора несколько. Из экономического управления его поперли. Но «сильная» женская рука пропасть не дала. Его перевели инспектором в Главное управление лагерями.
В ГУЛАГе начинающий чекист научился многому. Еще в 1932–1933 годах его аттестовали как подающего надежды оперативника. Он, оказывается, помнит те первые свои оценки:
«Активный и исполнительный, работает интенсивно. Ориентируется быстро. Кругозор развит, но требуется дальнейшая работа по расширению общественных знаний». А чуть позже: «К оперативной работе имеет большое влечение…»
Здесь, в Главном управлении, имея дело со специфическими и крайне непростым контингентом, Абакумов получил настоящую чекистскую закалку. Вербовать агентуру, шантажировать, выявлять связи авторитетных зэка, организовывать слежку, проводить допросы немилосердно жестоко – все это дали ему пять лет тяжелой работы. Сделали будущего министра мастером в своем деле. И женщины у него тогда были особые. Виктор Семенович внутренне зажмурился от наслаждения, вспоминая маленькую, на вид просто ребенка, но опытную в сексе зэчку. Что было, то было. Молодой чекист брал от жизни все. Считал, что мир принадлежит ему.
В тридцать седьмом он пришел в четвертый, секретно-политический отдел. Ему двадцать девять. И казалось, что он уже староват для хорошей карьеры. Были ребята намного моложе его. Но, как говорится на Руси Великой, он долго запрягал, да быстро ездил! Политические репрессии неожиданно открыли перед ним множество дверей, освободив значимые места. Органам срочно потребовалась свежая кровь. В 1939 году руководством НКВД СССР был выдвинут на руководящую чекистскую работу – начальник УНКВД Ростовской области.
Внезапно прорезывается память реципиента. В декабре тридцать восьмого Абакумова назначили старшим группы, которая выехала в Ростов-на-Дону. Задача была простая: сменить состав в областном Управлении НКВД. Разобраться с липовыми делами. Освободить невиновных. Партия брала новый курс. И такие «бригады» разъехались по всей стране. Смена курса происходила крайне незамысловато. Об их приезде знал только первый секретарь обкома. К нему они и приезжали прямо с вокзала. В кабинете они объявляли ему, что местный начальник УНКВД – враг народа, и предлагали пригласить его в обком партии. Немедля арестовывали приглашенного. И после мчались в управление, чтобы ни одна гнида не успела отсемафорить. Там секретарь обкома представлял их коллективу как новых руководителей областной госбезопасности. Ну а дальше они начинали «вычищать» весь состав сверху донизу.
Он действовал так же. Жестко. Решительно. Не колеблясь. И уже пятого декабря 1938 года его назначили И. О. начальника УНКВД. И перед самым Новым годом он из лейтенантов сразу «допрыгнул» до звания капитана ГБ. Тогда он освободил около шестидесяти процентов заключенных. Он по сути остановил в области маховик репрессий. А ведь ростовчане уже дошли до маразма. Хотели объявить врагом народа писателя Михаила Шолохова. Получается, что Абакумов помог сохранить ему жизнь. И веру в партию и вождя. Вот такие неожиданности. Читаешь в будущем про эти времена, а все равно нежданчики возникают.
Ростовское управление было одним из крупнейших в наркомате. Так вот, после этого появлялся он на Лубянке, а в Москву он наезжал часто как-то шумно, как самый что ни на есть большой начальник. Тот самый, который еще недавно допрашивал своих бывших начальников и сослуживцев по СПО. В общем, шел он шумно, не кричал, не стучал, сапогами не топал, а все равно было видно, что идет большой начальник. Никому дороги не уступает, прет как танк посередине коридора, кивает и знакомым и незнакомым, часовым кивает мимоходом, а те у него пропуск даже не спрашивают, уже знают в лицо.
Тогда с приходом Берии и начался стремительный карьерный рост. Пошла в гору карьера, и женщины сами потянулись к нему. Накатило воспоминаниями из этой немного разгульной жизни министра. Валя? Белокурая, сероглазая, с нежным румянцем на щеках – дочь начальника Главгастронома Министерства торговли СССР. Обаятельная и очень насмешливая. Не следила за языком и слишком много позволяла себе говорить лишнего. Яркая представительница новой золотой молодежи. Это было уличное знакомство. После войны он любил ходить по московским переулкам. На людей посмотреть, себя показать. Был завсегдатаем «Горьковского променада». И она его там высмотрела. Изворотливая, хитрая, как все женщины в этом плане, нашла способ познакомиться. Это было на углу Неглинной и Кузнецкого Моста.
Они вместе ходили на каток, что заливали на Петровке. Болели за «Динамо» на футболе. Эдакий городской роман в советском духе. И была любовь с ее стороны. Неистовая. Преданная. Искренняя. Он жил в Телеграфном переулке около Чистых прудов в особняке, где занимал целый этаж. Приглашал Валю туда на вечер с подругой. Среди приглашенных не было «высокопоставленных» мужчин и женщин, номенклатурных мордатых толстых и пожилых бонз. Все гости были молоды: какие-то девушки, молодые женщины и молодые люди. Виктор любил такое, более свободное общество. Что есть любопытный звоночек. Официальный палач режима тянулся к флюидам свободы. Что-то ему не хватало или мешали комплексы.
В доме повсюду валялись американские журналы «Life», «Look». По ним Абакумов одевался, а одевался он изысканно модно, в прекрасно сшитые костюмы, заграничные рубашки и вообще во все заграничное. По американским же журналам обставлял свои многочисленные комнаты. Сервировал стол. Он говорил новым знакомым, что любит смотреть американские фильмы потому, что его интересует всякая информация «оттуда»: как там люди живут, что носят, что едят, на каких машинах ездят. По-моему, ему очень хотелось походить на «западного» человека. Он даже говорил Вале, что три дня в неделю занимается с преподавателем английским.
И то, что он не был официально женат, видимо, питало ее надежды на будущее. И зря питало. Потому что у него была другая, настоящая. Тоня. Что лежит сейчас рядом под одеялом, теплая и податливая. Самая красивая женщина в его ведомстве, в которую он влюбился с первого взгляда. Антонина Николаевна Смирнова была младше его на двенадцать лет. И работала в отделе военно-морской разведки Министерства государственной безопасности, которое он возглавлял. Вот тут и закрутился настоящий бурный роман. Первая жена Татьяна Андреевна, по фамилии тоже Смирнова, сильно переживала. Писала письма в ЦК. Жаловалась на него. Но безрезультатно. Кончилось все тем, что молодой министр ее покинул, оставив все нажитое. И женился теперь уже официально на Тонечке. Вместе с ней он свил новое гнездо в особняке в центре Москвы.
Меня внутренне передернуло от воспоминаний чужого человека. Прислушался к дыханию жены, можно считать, что уже моей. Спит. Осторожно встал, натянул труселя, накинул халат и прошел в сторону кухни. А тут богато! В буфете виднеются разнообразные бутылки. Коньяк незнакомый 'Арташат, но армянский. Прихватил пару лежащих в корзинке яблок, виноград, хрустальный лафитник и прошел в кабинет. Нужно подумать. Крепко подумать, что я намерен делать. После первой стопки отпустило. Вроде и расслабился с женщиной… несколько раз, но… Внутри как будто до сих пор закручена пружина. Но начнем с самого главного. Зачем я тут?
В тех двух вселенных, откуда я попал сюда, коммунистическая идея потерпела поражение. В первом еще при моем полном присутствии. Возможно, что в конце всему миру пришел ядреный Армагедец. Противостоять капитализму было некому, или две системы решили ушатать друг друга, мне неизвестно. Потому меня закинуло в один из вариантов темпопространства для создания дубля– два. Но не получилось. Главную битву я проиграл. Слишком долго запрягал и оставил все на людей, что не понимали всей серьезности момента. Нет, исполнители как раз понимали, но руководящие работники мои предупреждения проигнорировали и где-то в будущем идею просрали. Вот так на мелочах и палятся вожди. Хм, а Сталина… Молчать! Лучше даже в мыслях.
Слушай, а ведь моя инфильтрация в тело министра Госбезопасности это не просто так. Эти товарищи сверху, что сделали меня Вечным попаданцем, явно рассчитывают на то, что я глобально изменю историю. Раз и навсегда. Только вот в какую сторону? Вот здесь стоит хорошенько подумать и принять правильное решение. Внезапно вспоминаю, что в последние месяцы я как раз много читал об этом времени. Даже что-то истребовал из архивов. Как будто знал, что меня занесет сюда. На самом деле хотел разобраться, что за проклятье преследовало десятки лет мою родину. Сколько тайн хранит это непростая послевоенная эпоха. Как советская власть стремительно скрутила малость ошалевших от невиданных успехов военных. Сколько поменялось за короткий срок исторических игроков. И ведь все равно политическая картина страны Советов изменилась к смерти Хозяина радикально. Так стоило ему огород городить и держаться так за власть? В итоге все перегрызлись и к власти пришел Пройдоха Никита. В прошлом теле я лет десять за ним разгребал. Да так и не разгреб до конца.
Ага, самый справедливый строй в мире. Меня аж передернуло. Они всерьез полагали, что можно потоками крови, интригами и откровенной демагогией выстроить дорогу в будущее. Помню, еще от открывшихся мерзостей тогда забросил расследование на пару месяцев. То-то позже никто из высшего круга политиков не хотел к этому времени даже в мыслях возвращаться. Последних «сталинских соколов» Шелепина и Семичастного турнули под зад. На что был правым Суслов, и тот держался осторожно, касаясь «культа личности».
Нет, в 21 веке Вождь снова был в моде у мамкиных оппозиционеров. Их не били в морду сапогом, не ставили на колени с Наганом у затылка, не брали страхом. Они и понятия не имеют, каково это – жить с ужасом ночи «Черным воронком». Беспредельная ответственность за каждый шаг. Нет, отчасти это было правильно. Но слишком уж система превратила сей порядок в нечто бесчеловечное. Безжалостность всегда заложена в самой природе государства. Но тогда, зачем врать самим себе о гуманизме и свободе. Воли нет, она выдумка. Вот и меня не спросили.
Но начнем по порядку с анализа ситуации. Заодно попытаюсь выстроить в ряд как врагов, так и возможных союзников. Для чего? Для попытки захватить власть. Как еще можно поменять хоть что-то в этой стране? У Никиты же получилось! А он не с семью пядями во лбу. Таких зубров свалил! И его мнимая свобода, оттепель государство вовсе не уничтожило, общество лишь вздохнуло, и пар был выпущен. То есть этот хитропопый хохол просто осуществил тайное желание миллионов. Дышать спокойней. А сажать, он сажал, в том числе и диссидентов. У Брежнева было намного меньше посадок. Я в том теле и вовсе особо не старался. Дилемма системы – соблюдать строгий порядок и быть от него чуть в стороне. В том времени это вылилось в перерождение элит. Инструмента уже не было, а тенденции остались. Как и те могущественные силы, что работали против Советской России. Против нас и без коммунистов старались. Бизнес – ничего личного. Если имеется возможность ограбить, то обязательно используют.
И сильная держава в первую очередь нужна, чтобы противостоять «мировой закулисе». Какой бы строй у нас не состоялся. Мне, конечно, милей более справедливый. Но как его достичь? Все-таки Брежнев принял страну пусть и бедную, но поднимающуюся. С огромными ресурсами и возможностями. Я же лишь подправлял, чистил управленцев и использовал наработки из будущего. Они как раз отлично ложились на реализуемость того уровня технологий и науки. Здесь многое пока лишнее. Или… Да нет, есть потенциал для науки. И вот тут мы сможем обскакать клятых американцев. Я все помню. Могу начертить и формулы написать. Но сначала требует тщательного анализа нынешняя политическая обстановка.
Хозяином позже займемся. Его окружением в особенности.
Уже засыпая, вижу «деяния» моего реципиента. Бывший генерал Георгий Николаевич Масляников перед своим арестом 19 марта 1938 года накануне семидесятилетия, работал главным бухгалтером артели «Геркулес». Обвинение было предъявлено много позже – 14 декабря 1938. Дело в том, что у следователя не было компрометирующих сведений, кроме главного по тому времени: перед ним бывший генерал! Поэтому он заявил: «Пишите о своей контрреволюционной деятельности». На ответ арестованного, что никакой контрреволюционной деятельности не ведет, последовали методы пыточного следствия: 9 суток заставили стоять «в стойке», не двигаясь, избиение кулаками по лицу и ногами по спине, оскорбления и, наконец, особенно мучительные избиения резиновыми дубинками.
Семидесятилетний старик понял, что сердце его не выдержит, и решил под влиянием сокамерников (среди них, конечно, были «подсадные утки») дать требуемые показания. Следователь снабдил его «программкой», и Масляников написал при помощи соседа по камере, что однажды к нему в артель явился ротмистр Дубровский, сказал, что он от генерала Артамонова из Парижа, и завербовал его в контрреволюционную организацию. Следователь взял показания, сказал, что это черновик, и он оформит протокол позднее. После этого Масляникова не вызывали на допросы 8 месяцев…
На допрос генерал был вызван лишь 27 января 1939, затем было еще два допроса 7 февраля и 19 февраля 1939. Они показали, что следствие за это время получило, точнее, состряпало «улики».
Дело в том, что допрос сослуживцев Масляникова по «Геркулесу» не дал желаемого результата. Сослуживцы отзывались о нем хорошо, говорили, что он учил их бухгалтерскому делу, разговоров на политические темы не вел… Лишь один из них, стараясь выслужиться, показал, что Масляников был против Советской власти… поскольку на вопросы о зарплате отвечал:
«Начислят сколько надо. Не мешайте работать, все равно ничего не поймете».
Но в июле 1938 появились показания Р. – бухгалтера артели слепых в Ростове, бывшего казачьего полковника. Эти показания занимают в деле 30 страниц и были положены в основу обвинительного заключения. Контрреволюционное подполье было организовано, согласно версии следствия, в 1922 году. Для ее организации из Стамбула по заданию генералов Краснова и Богаевского был нелегально доставлен и высажен в районе Севастополя полковник Данилов. Он перебрался в Новочеркасск и приступил к формированию подполья. Во главе организации стали два казачьих генерала. А всего 8 генералов, 7 полковников, больше 10 диверсионных групп, десятки участников. Неправда ли «хорошая работа»? Обвинительное заключение по всему этому бреду подписал начальник управления НКВД по Ростовской области капитан ГБ В. Абакумов.
На закрытом заседании военного трибунала войск Северо-Кавказского округа, состоявшемся 25 мая 1939 года и длившемся всего 40 минут, генерала признали виновным по 58 статье УК РСФСР и приговорили к лишению свободы сроком на 15 лет тюремного заключения с поражением политических прав на 5 лет. Масляников умер в Орловской тюрьме 27 октября 1940 года. И ничего удивительно в этом нет. Удивительно другое: на суде, стоя в гордом одиночестве, генерал виновным себя не признал, от прежних показаний отказался, сказал, что перечисленных в обвинительном заключении лиц не знает, а фамилию Дубровский, который будто бы завербовал его в организацию, он взял из повести Пушкина.
Только так и работало управление НКВД под руководством Абакумова, а никак иначе. Не за такую ли работу его утвердят в этой должности 27 апреля 1939 года? Не за такую ли работу ему присвоят звание старшего майора ГБ (минуя майора) 14 марта 1940 г.? Не за такую ли работу его наградят орденом Красного Знамени № 4697 26 апреля 1940 года? Вот с такими людьми мне и предстоит работать. И стоит ли их тогда жалеть?
Глава 3
9 августа 1948 года. Москва. Инфильтрация
Одиночная камера. Маленькая и тесная. Стол. Стул. Откидная кровать, которую днем поднимают и прикрепляют к стене. Затянутое решеткой окно. Все здесь продумано до мелочей и имеет лишь одну определенную цель. Шесть шагов от двери с «кормушкой» до окна с «намордником» из железа. Шесть обратно. Тюремная, гнетущая до скрежета зубовного тишина. Одиночество, изредка прерываемое стуком открываемой «кормушки». Это когда приходит время обеда. И на откидной доске появляется металлическая миска с теплой кашей и куском хлеба. Теперь это вся его жизнь. А ведь совсем недавно было другое время. Когда он, красавец-мужчина, был вхож в высшие круги, жал руку самому вождю. Любил женщин, и они его любили. Но это в прошлом. Падение случилось стремительно и от этого еще более мучительно.
И сейчас, вглядываясь через мутное зеркальце в резко постаревшее, морщинистое лицо, он думает о превратностях судьбы и непредсказуемом Иосифе Виссарионовиче, волей которого он оказался здесь в свои неполные сорок пять лет. За годы, проведенные в Матросской Тишине и в Лефортове, он уже прошел все стадии: от надежды, что «завтра во всем разберутся и освободят», через протест и ненависть к мучителям, собственным же недавним подчиненным. Что сейчас вымещают на нем свои былые обиды. Или просто исполняют долг, как его понимают, и как он сам их учил.
Дошел в итоге до осознания безнадежности и безысходности своего положения. Теперь, когда следствие давно закончилось и осталось только ждать своей участи, его каждую ночь перед рассветом посещает один и тот же сон. Что бы в нем ни происходило, от какого бы ужаса он ни прятался, в конце он остается один-одинешенек. В гулкой пустоте. В ней нет ничего, ни людей, ни связи, ни вещей, ни денег. И он голый и босой, стоит перед чем-то ужасным, понимая, что это навсегда. И будет отныне вечным. В мужчине, которому еще жить и жить, навеки поселился страх неминуемой смерти.
А ведь совсем недавно он походя посылал в один конец много разных людей. И даже об этом не задумывался. Так был воспитан. Эпоха незадумывания. Как же мы пришли к жизни такой?
Проснулся в холодном поту. Хорошее начало дня! В проеме показалось встревоженное лицо Антонины:
– Тебе плохо?
Облегченно падаю обратно на подушку.
– Сон дурной.
– Гроза будет. Душно. Завтрак подадут, я на работу.
– Так рано?
Ищу по привычке на тумбочке часы. Не могу вспомнить, есть ли они у меня-Абакумова. Женщина улыбается и входит в комнату.
– Я же не начальство, не могу опаздывать.
Только сейчас замечаю, что Тоня собрана и одета в форму министерства госбезопасности. В такой ты вышагиваешь по стране, как хозяин. Помните эту песню? Какие коллизии она сейчас навевает. Капитанские погоны. Ах да, она же служит в моем ведомстве, но в отделе военно-морской разведки МГБ на другом этаже. Может ходить на работу в обычном платье. Зачем такая строгость? Ощущаю на своем лице ее мягкую руку. Как же хорошо! И почему в этот момент нужно куда-то идти и что-то делать? Почему я не в теле какого-нибудь профессора кислых щей или беззаботного рантье? Тут же укалывает мысль, что скажи спасибо не ниггер на плантациях или китаец в окопе с винтовкой в руках, пятью патронами и чашкой риса на день. В Китае еще вовсю идет война, которая касается и меня.
– Вечером увидимся. Не задерживайся. Глаша обещала приготовить нечто особенное. И вот, – она подает часы, – забыл в кабинете. Опять работал допоздна.
В голосе слышна укоризна. Выдыхаю:
– Я постараюсь.
Затем вспоминаю известную байку, что все руководители Союза в эти времена ложились спать поздно и рабочий день был сдвинут из-за режима дня вождя. В 1930-х годах политика страны кардинально изменилась, как и распорядок дня её главы. Советский лидер стал просыпаться в полдень, и большую часть времени проводил на своей даче в Кунцево. Здесь же производились рабочие приёмы министров и военных деятелей. В Кремль политик возвращался только к вечеру и засиживался в кабинете до 3−4-х утра. В это время у Сталина начала проявляться бессонница. Как писал позднее маршал Георгий Жуков, приспосабливаясь к ритму Иосифа Виссарионовича, всю ночь приходилось работать Центральному Комитету партии, всем народным комиссарам и основным госорганам. Люди очень уставали.
Но это было до войны. В 1940-х годах Иосиф Джугашвили соединял пять государственных должностей: Верховного Главнокомандующего, генсекретаря, председателя Совнаркома, председателя Комитета Обороны и Народного комиссара обороны. Георгий Жуков в книге «Воспоминания и размышления» отмечал: в военное время Сталин работал уже по 15–16 часов в сутки. Вместе с ним на «экстремальный» режим вынуждены были перейти ЦК партии, Совет Народных Комиссаров, наркоматы и прочие органы государственной власти.
По воспоминаниям секретаря Сталина Бориса Бажанова, в последние годы генсек практически отошёл от дел, вверив все обязанности своим заместителям. Документы его более абсолютно не волновали. Любопытные замечания оставил адмирал Николай Кузнецов, вспоминавший, что полноценно руководил страной Сталин только до 1947 года. Он всё реже появлялся на совещаниях, часто отдыхал, а в моменты конфликтов извиняюще шутил: «Старый стал, всё чаще ругаюсь».
Писали, то Абакумов имел страсть к поздним кинопросмотрам. Он часто приглашал руководство министерства в свой личный кинозал в 4 утра, где они смотрели трофейные и советские фильмы до 7 утра. Но память подсказывает, что я приезжаю на Лубянку в начале девятого. В десять обычно рабочие совещания или встречи. Стоп, и кинопросмотры были. Видимо, позже, когда министр несколько забурел. Есть свидетельства за все время его работы в должности министра, большая часть ночного времени тратилась на кинопросмотр разной заграничной белиберды. Как правило, советские картины смотрелись очень редко. Любовь к иностранным картинам у Абакумова была его характерной чертой, и когда он где-либо узнавал, что есть какая-либо хорошая картина, то всегда приказывал достать ее ему и показать. В особенности пользовались у Абакумова спросом голливудские и французские фильмы, в которых снимались много красивых артисток.
Но нужно вставать. На выходе из туалета меня ловит дежурный. Брадобрей пришел. Не начальственное это дело – чисто бриться. Видимо, это уже отработанная процедура. У брадобрея, лысоватого мужчины южного типа уже все готово. Он хорошенько пропаривает мне лицо, затем намыливает густой, приятно пахнущей пеной. Таким образом, я брился очень и очень давно. В теле Брежнева предпочитал безопасные бритвы. Тут же придется терпеть. Борода не в моде.
Заметно, что брадобрей любит поговорить, но мое сегодняшнее молчание принял к сведению. Лишь отдает короткие команды. Меня же неожиданно занимает один вопрос.
– Ты же еврей?
Все-таки я болван! Говорить такое человеку, у которого в руках опасная бритва. Но рука мастера не дрогнула.
– Да, Виктор Семёнович.
– А что вы так волнуетесь? Обычно ваша нация стремится стать лучшей в профессии. Потому вас и выбрали.
Брадобрей мягчеет в лице. Начальство изволит издеваться.
– Я и есть лучший, Виктор Семёнович. Вы же сами меня нашли.
– Мне такие и потребны.
Кольнуло некое воспоминание, почему этот человек будет мне верным не за деньги, а за совесть.
– Знаете, почему я вашего сына спас.
Брадобрей осторожно вытирает мне лицо. Он и в самом деле удивительный мастер. Ас!
– Я в неоплатном долгу, товарищ…
– Не нужно оправданий! Ваш сын честно сражался за нашу страну, этого достаточно. Главное – выполненное дело, а не его характеристики.
Через зеркало вижу глаза брадобрея. Он честно удивлен и видит сейчас во мне человека, а не функцию. Вот так и перебарывается страх. Близость к начальству – это в первую очередь – риск. И рисковал он ради сына, что вызывает уважение, но непонимание. Я уже припомнил подробности дела. Парень кому-то дорогу перешел. Сколько таких молодых и перспективных тогда сгинули? Мало нам войны, нужно это поколение добить после нее. Что же мы за люди такие! Надо бы взять дело на контроль. Встаю с кресла. Одеколон у меня свой. На выбор.
– Спасибо.
Завтрак подавала одетая в крахмальный передник Глаша. Сначала я удивил ее, выпив махом чашку горячего чая. Это во мне еще Брежнев «гулял». В целом завтрак был неплохим и плотным. Омлет с копченым мясом и помидорами и стопка небольших блинчиков к чаю. На выбор варенье и мед. Затем я вспомнил некоторые особенности жизни этого странного министра. Вкусно покушать он любил. Охрана привозила Абакумову шашлыки из ресторана «Арагви», к хорошим шашлыкам он был неравнодушен. Более того, в «Арагви» круглые сутки работали три кабинета. Там принимали нужных иностранцев, и там же большие чины из МГБ встречались с не менее именитыми осведомителями.
Туда же ночью заезжали отдохнуть от забот чиновники высокого ранга. По этим причинам, а, возможно, и не только, на кухне этого ресторана работала бригада ударников труда и повара высшего класса. За полчаса официанты накрывали роскошный стол. Ну а шашлыки, которые, кроме Абакумова, заказывал себе Василий Сталин, были лучшими во всей Москве. Не изменял Виктор Семенович и другим своим привычкам. По-прежнему он обожал фокстрот и с целью милых развлечений, то бишь потанцевать с красивой девочкой, захаживал в знаменитый ресторан «Спорт». Туда он приходил инкогнито, как король из сказок, пожелавший узнать, как живут его подданные. Виктор любил танцы, выпивки, женщин. Вот из-за них-то и случилась драка в ресторане с военными отпускниками, и министру прилично накостыляли. Расправа с обидчиками была немедленной, но, как мне говорили знающие люди, никого не посадили, просто ребята Абакумова весьма прилично отметелили виновных. Еще одна характерная черта министра. Он не был мелочным, а цельной личностью.
И все же главной страстью Виктора Семеновича был футбол, много сделал для команды «Динамо». Был личностью неординарной, отличавшейся от советской номенклатуры хотя бы внешне. Абакумов, например, любил ходить по Москве пешком, без охраны. Кроме спорта, еще интересовался театром – посещал премьеры и спектакли в Большой, МХАТ, Малый, Вахтангова. Никогда не усаживался в правительственной ложе, сидел на хороших местах в партере, во время антрактов гулял в фойе. Что интересно, он любил серьезную музыку, постоянно посещал симфонические и инструментальные концерты в Большом зале Консерватории, в зале Чайковского.
Так что придется мне соответствовать. Эх, а мне так понравились спектакли из будущего. Любимые артисты детства и юности. Со многими подружился, общался. Дал Шукшину и Высоцкому карт-бланш. Они успели несоизмеримо больше сделать. Здесь покровители искусства действуют незамутнёнными способами: им интересней тела актрис и балерин. Элита, лять!
Я прошел по комнатам особняка и еще раз огляделся. А не прост товарищ Абакумов. Американские и английские журналы – Vogue, Harper’s Bazaar и Mademoiselle. Открыл платяной шкаф. Сколько костюмов, рубашек и галстуков! Похоже, по фотографиям из журналов министр и одевался. Накинул на себя несколько пиджаков и покрасовался в зеркале. Прекрасно сшиты, рубашки также не отечественные и вообще все заграничное. Похоже, что американским журналам и впечатлениям от увиденных им европейских дворцов министр обставлял свои многочисленные комнаты. Всплыло в памяти, что он любит смотреть американские фильмы потому, что его интересует всякая информация «оттуда»: как там люди живут, что носят, что едят, на каких машинах ездят. Ему так хотелось походить на «западного» человека? Его так отталкивала советская действительность или это слепая подростковая вера в то, что Там все лучше?
Неужели уже здесь началось разложение? Впрочем, это явление было знакомо в России еще со времен Петра Первого. Да и раньше. Костюмы царства Московского сиречь из польской и литвинской моды. То время, что у нас считают напрочь скрепным. Хотя что можно ожидать от человека, вознесшегося волею судьбы из грязи в князи. Хотел жить на всю катушку. Ну у него хотя бы, честно признаться, получилось. Революция показала нам, что обычные люди довольно быстро становятся банальными стяжателями. И делается она не в белых перчатках. Настроение сразу портится, иду одеваться. Буду сегодня в форме. Летняя легкая рубашка, темные штаны и более светлый китель. Ворот, ужасный ворот. Напоминает сразу армию с ее подворотничками. Все наглажено и чистое. Не, знаю кто готовил, Тоня или прислуга. Да и отвык я за последние десятилетия от обычного быта. Жил на всем казенном. Хорошо хоть ботинки, а не сапоги. Начищены до блеска. Облик министра в итоге безупречен!
Помощник, заметив мой настрой, молча следует за мной. Ловлю от охранника вопросительный взгляд. Нет, за руль сейчас не сяду.
– Садись сам.
Мотор уже заведен, ворота раскрыты. За мной следует машина охраны. Автомобиль явно высшего класса, дорогая отделка, мягкий диван и ход. Очередной трофей? До 1947 года, пока у Абакумова не было охраны, он часто сам за рулем, оставляя шоферов где-либо на улице или в гараже, уезжал, как он говорил, «проехаться» и иногда по часу и более куда-то и с кем-то уезжал. Разъезжая часто сам за рулем, Абакумов несколько раз бил машины. Вспоминаю, что любимой был большой длинный спортивный «Хорьх», выкрашенный в белый цвет, на котором министр любил носиться по Москве. После капитуляции Германии, подчиненные преподнесли ему подарок – Mercedes-Benz 540К, по легендам, принадлежавший рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. На них нужно обязательно покататься. Это нежданно проснулась моя страсть к автомобилям. В теле Брежнева я мог воспользоваться оказией и времена ей отдавался, гоняя по серпантинам Крыма.
Были и такие, что считали – Абакумов во всем, вплоть до мелочей, копирует рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Даже на доклады в Кремль ездил только в машине Гиммлера. По гиммлеровскому образцу – слепое подчинение вождю и никому больше – Абакумов строил и свои отношения со Сталиным. Будто бы перестал доверять даже собственной интуиции, теперь он верил лишь Сталину. Не это ли поведение, в конце концов, подвело его, подставив под интриги его возможных преемников. А врагов у всемогущего министра хватало. Ими и нужно заняться в первую очередь!
Затем отвлекаюсь на улицы. Такую Москву я никогда не видел. Смутно помню шестидесятые, что успел застать в теле Ильича. Но тому Москва не нравилась. Старые кварталы деловой столицы Империи. По мне смешные и неказистые. Всегда удивлял плач коренных москвичей по убогим особнячкам и хаотичной застройке центра. Потому недрогнувшей рукой подписывал планы переустройства. Столица самой передовой страны в мире обязана выглядеть иначе. Но мы не варвары: некоторые участки сохранили и перетащили туда исторические здания, как в музеи под открытым небом. В конце концов, нигде в мире фактически не осталось целиком старинной застройки. Примером тому служит Париж, переделанный полностью в 19 веке бароном Османом. Но ехать нам недалеко, так что ничего толком не рассмотрел. Ладно, еще успею. Мы влетаем на площадь перед знаковым знанием на Лубянке. Перед нами гостеприимно распахнуты ворота, машина останавливается у подъезда, тут же открывается дверь автомобиля.
