Текст книги "Генеральный – перевоплощение (СИ)"
Автор книги: Ал Коруд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Я бывал внутри этого здания, будучи Генеральным секретарем. Но помню мало что. Вели и сопровождали. Абакумов терпеть не мог, если кто-то шел впереди. Вообще, характер у него не сахар. Излишне горячий. Но «руки помнят»! Неспешно продвигаюсь по коридорам и лестницам на второй этаж. Занятый мрачными мыслями о своем несчастном попадании особо не рассматриваю интерьеры. Народ, что встречается на пути– «шкерится по стенкам». Видать, слишком угрюмо выгляжу. Если начальство не в духе, то лучше его избегать. Сопровождение также помалкивает всю дорогу. Вышколены. Знают, когда можно пошутить, а когда лучше затаиться. Вот с кабинетом не угадал, но в моем дверь уже распахнута и увидел ее заранее. Большая приемная, около двери в тамбур навытяжку личный помощник, что регулирует движение в приемной. Около стойки застыл начальник секретариата МГБ полковник Чернов. С ним после моего ареста в будущем обошлись крайне жестоко. И воспоминания от его рассказов жуткие. Что не поднимает мне настроение. Кто же вас всех, пидарасов, укусил за одно место? Откуда такая безмерная жестокость к людям? Они же чаще всего вовсе не маньяки и не головорезы. Но молча киваю полковнику, у него с собой несколько папок документов. Видимо, на подпись.
Помощник застыл у входа.
– Чаю мне, как обычно. И Чернова зови.
Молодой человек видит мое настроение и быстро исчезает.
– Доброго утра, Виктор Семенович.
– И вам того же.
Полковник подчеркнуто нейтрален. Ловко раскладывает передо мной папки и комментирует:
– Здесь на подпись. Эти на рассмотрение. Эти данные вы запрашивали намедни.
– Хорошо. Перед совещанием зайди, Иван Александрович.
Тон делаю помягче, чтобы секретарь видел, что дело не в нем. Память реципиента подсказывает, что мы в хороших отношениях. Секретариат имеет большое значение. И на него у меня уже имеются некоторые планы.
– Хорошо.
Пока жду чай, рассматриваю кабинет. А он с историей и не всегда хорошей. Некие флюиды ощутил, когда вошел. Тут каждый сантиметр впитал человеческий страх. Перед пыткой, перед болью. Высокие мысли соседствовали с поистине животной свирепостью. К огромному сожалению могу констатировать, что такие кабинеты в развале Союза виноваты не менее, чем враги. Перестарались. Но размеры не особо поражают. И все в нем подчеркивает функциональность и высокий статус. Темные деревянные панели, тяжелые портьеры. Массивная люстра и настольная лампа с зеленым абажуром, монументальный дубовый стол начальника с письменными приборами и календарем. Что характерно – никаких бумаг на нем нет. Видимо, все в сейфе, что стоит в углу. Обилие телефонов на боковом столике. Длинный стол для совещаний у окна. Неизменный портрет И. В. Сталина, ковры на полу, скрадывающие звуки. Невольно погружаюсь в атмосферу могущественного ведомства. Бесшумно появляется помощник и ставит передо мной чай в неизменном подстаканнике, в нем плавает долька лимона.
– Спасибо. Как все соберутся, доложишь.
– Конечно, Виктор Семенович.
Выпиваю половину стакана и ёрзаю на мягком кресле. Ну что же. Нужно приступать к работе. В прошлое свое попадание в чем-то было легче. Имелся запас времени, чтобы прийти в себя. Да и эпоха была намного лучше знакома. Ближе ко мне, практически мой конёк. На форумах оппонентов безукоризненно резал знаниями постановлений, конкретными документами и решениями правительства. Мог аргументированно доказать что-то. Люди жили мифами и верили в перестроечные нарративы о «застое». Сука Яковлев сам их, интересно придумал или кто-то подсказал? Обмазать дерьмом прошлое и на этом сделать карьеру Меченого болтолога. Мне было тогда совершенно ясно, что двигало тогда ниспровергателями советского строя. Мечта поменять жизнь на более лучшую, пусть и ложная. Некие внутренние обидки, что вылезли наружу мутным потоком, уничтожая все на своем пути.
А здесь я сразу попал в полымя. В самый эпицентр творящегося писеца и пока не понимаю, с какого места начать рвать бумагу. А то, что меня сюда кинули не для красивых слов, отчего-то понятно стало сразу. Абакумов мужик жесткий, потому ему СМЕРШ и вручили. И поначалу он был равноудален от «центров принятия решений». Но успел на редкость быстро набрать карьерный рост и, соответственно, целую обойму недругов, а прикрыть его оказалось некому. Абакумов ведь окончил всего-навсего четыре класса городского училища. Отсутствие внутренней культуры сыграло с шефом МГБ злую шутку. Он, переоценив собственную значимость для Сталина, безнадежно испортил отношения со всеми соратниками вождя, ибо считал для себя возможным в качестве министра игнорировать распоряжения по Совету министров, если они исходили, например, от Николая Александровича Булганина – заместителя председателя Совета министров СССР.
Гнев Абакумова не ведал границ, когда сотрудники МГБ осмеливались ссылаться на подобные директивные документы, под которыми стояла подпись одного из заместителей Сталина по Совмину. Но зато возможности Виктора на данный момент поистине поражают. И доверие вождя еще не потерял. Вполне вероятно, что пост министра государственной безопасности Абакумов рассматривал как трамплин для более высокого прыжка и осуществления неких узурпаторских замыслов. Интересно, всплывут они в моей памяти? Или так глубоко спрятаны, что только залезши в подсознание, можно его понять.
Так что не суетись и начинай грести!
В первую очередь нужно ознакомиться с аппаратом, с которым придется работать. Понять возможности и сверхвозможности для начала политической борьбы. Хрен вам – а не тело и душу министра! Беру папки и начинаю изучать дела. Бумаги на подпись я рассмотрел быстро. Помогли навыки скорочтения, которые я еще больше усовершенствовал в теле Ильича. Подписал. Уже умный и нашел чем писать, чтобы не позориться. Самая простая конструкция и самый минимальный дизайн был у советской школьной перьевой ручки: круглая деревянная палочка с металлической трубкой на нижнем конце, в зазор между палочкой и металлической пластиной устанавливалось сменное перо. В советской школе до 70-х годов ХХ века обучение письму начиналось с правил правильного владения перьевой ручкой. Учили разводить чернила, правильно держать ручку и обмакивать перо. Каждая буква имела свое графическое изображение с конкретизацией тонких линий и элементов с нажимом.
Я еще даже успел застать это время в начальных классах, но использовал уже авторучку. Затем пришел прогресс, шариковые ручки и испорченный почерк. В СССР их производить только начинают, так что у меня импорт – американский Sheaffer Craftsman Touchdown с позолоченным пером. Вчера нашел перо и тут же опробовал. И что интересно, такая же стоит здесь в наборе. Полностью заправленная, рядом несколько остро отточенных карандашей. Люблю порядок! В столе нашел чистую бумагу и блокноты. Ключ от сейфа у меня был в кармане. Но обследовать его пока некогда. Нужно сначала закончить с текущими бумагами. Два документы из папки на подпись отложил отдельно. Просмотрел документы для ознакомления. Рапорты о выполненных заданиях. Видимо, давал их лично. Вот этот отчет любопытен, откладываю в сторону, перевернув папку, чтобы не был виден его номер. Откуда взялось это невольное движение?
– Виктор Семенович?
На пороге появляется Чернов, киваю ему и показываю на стопку папок.
– Эти забирай, а вот по этим делам есть вопросы. Зайди после обеда.
– Понял.
– И пусть все заходят.
Тон разговора у нас деловой, но не отчужденный. Чернов это примечает и понимает, что моя мрачность не связана непосредственно с работой. Кто его знает, что там у высокого начальства случилось. Но слухи по зданию разносятся быстро. Руководители управлений заходят тихо, также тихо здороваются и рассаживаются. Никто не опоздал. Я жду, когда все соберутся, а пока рассматриваю всех припоминая. О большинстве мне хоть что-то известно, вдобавок всплывают «комментарии» реципиента. Не знаю точно, как в случае попаданства работает память, но это удобно. Старая личность тебе мало мешает, но зато дает массу информации. Благодаря ей я на первых порах использовал аппаратные навыки Брежнева. Тот любил висеть на телефоне часами, зато многие из его собеседников были убеждены, что Ильич к ним благоволит и не чужд симпатии. Для людей любого склада характера это важно. Это и помогло мне выиграть в конце шестидесятых схватку «под ковром», да и позже в открытую. Ну и память у настоящего Брежнева была отличная, дай бог каждому. Человек на свое место попал не просто так.
Здесь же иные времена, и иные правила.
Глава 4
9 августа 1948 года. Москва. Лубянка. Внедрение
Память услужливо подсказала, как необходимо вести заседание. Будто бы плохое настроение помогло сгладить неровности. На рабочем совещании – заместители министра, руководители управлений. Доклады в основном короткие и чисто по делу. Некоторые во время них поглядывают на меня, ожидая вопросов, но я задумчиво держу карандаш в руке, пока включаясь в дело. Опыта работы в органах не так много. Информбюро не в счет, там чаще была политика и экономика. Оперативными разработками занимались другие. Но здесь никто и не ждет от меня постоянных поправок. Ведущие руководители сидят ближе. В голове всплывает информация о каждом из них. Уже моя с поправками от реципиента. Пора начинать понимать, кто будет со мной и кто играет против меня. Нас точно ждут кадровые перемены.
Генерал-лейтенант Огольцов Сергей Иванович – заместитель министра госбезопасности СССР по общим вопросам. В 1923–1935 годах служил в Особых отделах ОГПУ, затем – в пограничных войсках НКВД, а в 1939 г. был назначен начальником УНКВД по Ленинграду: разбираться с «наследством» команды Ежова. Инициировавший это назначение Меркулов полагал, что человек «со стороны», каким был Огольцов, справится с этой задачей. Однако первым, чем Огольцов занялся, было «достреливание» тех заключенных, по делам которых уже были вынесены, но не исполнены, смертные приговоры, а также – отправкой в места отбывания наказания тех, кто ранее был осужден к лишению свободы или к ссылке, но не успел отправиться «по этапу». Следует отметить и положительный факт: приказом Огольцова было запрещено применение пыток в СИЗО и тюрьмах Ленинграда. Правда, в данном случае он лишь выполнял указанию Берии и Вышинского. Некоторые следователи НКВД, ранее замешанные в пытках, были привлечены к ответственности.
Еще одна характерная черта: С июня 1947 по 1951 года Огольцов член Бюро по въездам в СССР и выездам за границу при Совете Министров СССР, автор нормативных документов, до крайности затруднивших выезд из СССР, особенно для евреев. «Верхом» такого «законотворчества» Огольцова стало введение своего рода «налога на евреев»: гражданин еврейской национальности обязан был внести в доход государства сумму, «компенсирующую» расходы на получение им образования, жилья, и тому подобного – без него он не имел права выехать из СССР. Все это противоречило Конституции СССР, но Огольцов пользовался покровительством Жданова, сделавшего русский великодержавный шовинизм «стержнем» своей политики; после смерти Жданова Огольцова поддерживал Абакумов, а затем – негласно – сам Сталин.
3 апреля 1953 г. был арестован по обвинению в убийстве Михоэлса, Постановлением ЦК КПСС от 6 августа 1953 г. освобожден и в январе 1954 г. уволен в запас МВД. Такой вот типичный чекистский кадр. Но мне предан. Так что пишу его в «Плюс»
Еще один генерал-лейтенант – Блинов Афанасий Сергеевич – Заместитель министра госбезопасности СССР с 7 мая 1946 года. В 1948 году руководил обыском у Жукова. К тому же отвечает за формирование и сохранность архива. А документы в моем случае – это оружие. Его называли человеком Абакумова. Однозначно в «Плюс».
Генерал-лейтенант Ковальчук Николай Кузьмич, выходец из СМЕРШа. Курировал борьбу с вооружённым националистическим подпольем, обеспечивал проведение масштабных операций против ОУН и УПА, а также надёжное функционирование органов МВД и МГБ в республиках. Именно в период его руководства усилилась агентурная работа, что позволило выявлять и уничтожать скрытые ячейки националистов. С помощью сети осведомителей, оперативных групп и внутренних войск удалось нанести серьёзный удар по структурам подполья. Деятельность Ковальчука способствовала тому, что к началу 1950-х годов ОУН–УПА оказались обезглавлены и лишены массовой поддержки. Однозначно «Плюс». Мне как раз есть что ему предложить.
Очередной мой заместитель – генерал-лейтенант Селивановский Николай Николаевич, курировал работу подразделений госбезопасности. Недавно ещё руководил 3-м Главным управлением, военной контрразведкой, отвечавшей за безопасность в Вооруженных силах СССР. Мой СМЕРШевец. «Плюс». Кстати, под его началом служит легендарный Ивашутин. Надо бы его из Германии вытаскивать.
Дальше сидит отлично мне знакомый по будущему начальник 2-го Главного управления, это контрразведка, борьба с антисоветскими элементами – генерал-майор Питовранов. Он ловит мой задумчивый взгляд и отводит глаза. Эту хитрую лису я использую в первую очередь и уже в ближайшие дни.
И еще один важнейший персонаж генерал-майор Леонов Александр Георгиевич. В его введении следственная часть по особо важным делам НКВД СССР. Позже его заменит, то самый Рюмин, что сдаст меня, то есть Абакумова. Вот и держи ухо востро! Сегодня он в +, завтра в —.
Совещание проходит ровно. Выслушав доклады и попутно вспоминая кто есть кто, отправляю всех на службу. На меня странно посматривают. Но благоразумно помалкивают. Ни раздачи указаний, ни приказов. Но мне нужно все сначала хорошенько обдумать. Слухи сегодня, похоже, станут еще темней и загадочней. Кто такой наглый сумел испортить настроение всемогущего министра. Я же пока безрадостно составляю первое представление о своей будущности. Спасибо, конечно, вам небеса дорогие, за босяцкий подгон. Жить оно всегда лучше, чем Не жить. Да и относительно молодое и крепкое тело также в плюс. Но характер и наклонности реципиента не радуют. Как такого перца могло занести на самый верх? Его личность точно не то, что требуется стране для выживания. Я же вижу дальше аборигенов, и положение у нас незавидное.
Так, а как вызвать секретаря? Мышечная память сама тянет руку к одному из ближних телефонов.
– Зайди. Машину, едем на обед.
– Как всегда, Виктор Семенович?
– Как всегда.
Секретарь сам предупредит ресторан, так тут заведено. Я уже, было шагаю к дверям, как понимаю – что-то недоделал. Вот голова садовая! Ты же сейчас министр госбезопасности! Открываю здоровенный сейф, убираю туда документы. Замечаю там лежащий пистолет в кобуре, какие-то папки, которые точно следует изучить, и початую бутылку коньяка. Он зачем здесь лежит? Ведь всегда могут принести.
Ну и порядочки в данную эпоху советской власти. Ей-богу, нам и враг не нужен, сами себя разоблачим. Что такое законность и самоуважение, никто не ведает. А потом спрашивают, почему народ так резко возжелал сбросить атрибуты этой эпохи на свалку. Вождю, может быть, и верили, но его окружению точно нет. Сегодня он верный сталинец, завтра – враг и шпион. Да и массовые аресты благожелательности гражданам не прибавляли. Вроде бы и умный человек Берия, но и тот не смог остановить вал репрессий. Нет, враги и преступники были. Но массовый треш репрессий так и не остановил ни шпионов, ни саботажников. Тут нужны иные методы. Впоследствии же как-то справились?
В политике вообще, должно быть, по-иному. Избавились от явных врагов, так перестраивайтесь дальше. Я горько усмехаюсь. Сам ведь попал в подобный переплет. Сделал внутри власти послабления, она и стала в итоге не такой жесткой, как требовалось. Вот и проиграли в очередной раз. Скорее всего, «глубинники» ушли из политической разведки по причине старости, а те, кто их заменил, оказались слабее духом и стержнем. Не довели дело до конца. Как там в будущем в итоге вышло, мне, к сожалению, уже не узнать. Точно не в ближайшие годы после моей второй смерти. Наверняка СССР стал намного успешней, что и вызвало некий мировой катаклизм. Кто-то не выдержал конкуренции и нажал красную кнопку. Не доставайся уж ты никому!
Меланхоличные размышления не мешают мне с аппетитом кушать. Готовят тут… «Пальчики оближешь»! Ресторан «Арагви», открытый в 1938 году на Тверской 6, располагался в здании бывшей гостиницы «Дрезден». В 1940-е годы стал легендарным центром советской элиты и грузинской кухни. В годы войны это было престижное место, посещаемое высокопоставленными военными, культурной элитой и иностранцами, предлагавшее изысканные блюда в атмосфере неприличной роскоши. Здесь были лучшие мясные яства в столице. Свежая зелень и овощи доставлялись в ресторан два раза в неделю спецбортом прямиком из Грузии. Свежую телятину и курятину ежедневно подвозили из Подмосковья, а лаваш выпекали в тандыре, установленном во внутреннем дворе ресторана.
1947 году здесь как-то ужинали писатель Джон Стейнбек и фотограф Роберт Капа, приехавшие в СССР делать репортаж о том, «как живут обыкновенные русские люди, как они радуются, какие у них существуют препятствия к их счастью». Путевые заметки Стейнбека были опубликованы год спустя в виде книги «Русский дневник»:
– «Я уже совсем не мог пить водку. Мой организм взбунтовался против нее. Но сухие грузинские вина были прекрасны».
Понятно, почему министру тут понравилось. Его крепкое тело требовало здоровой пищи. Я заказал знаменитого «Цыпленка Тапака». Пока его готовили, отведал бадриджани. Это обжаренные ломтики баклажанов, фаршированные пряной ореховой пастой. Мое любимое блюдо по первой жизни. Ха-ха. Если кого и удивил своим заказом, то все равно. Цыпленка Тапака подали, как положено, в горячем виде на широкой тарелке. К нему шли свежие овощи и зелень кинзы, чесночный соус в специальном соуснике. Рядом, видимо, аджика. Беру нож и вилку в руки и нарезаю кусочками. Божественно! Нет, определенно готовил мастер! Официант ловит мой взгляд и услужливо подскакивает налить красного вина.
– Милейший, передайте повару, что он сегодня превзошел сам себя.
Обслуга сразу веселеет, как и сидящая неподалеку охрана. Хоспади, куда прикатился сталинский СССР? Общество холуев и господ. Но думать о серьезном не хочется. Будет еще время. Вспоминаю старый анекдот, поворачиваюсь к охранникам и рассказываю.
– Грузин вышел из ресторана «Арагви» в Москве и увидел памятник Юрию Долгорукому. Изумился и спросил своего приятеля: «Кто это такой?» – «Как, ты не знаешь? Это Юрий Долгорукий». – «Слушай, что он такое сделал, что ему памятник поставили?» Тот отвечает: «Слушай, он Москву основал». – «Вай, какой хороший человек! Какой город построил вокруг ресторана 'Арагви»!
Ребята осторожно смеются, а я ощущаю, что где-то накосячил. Памятник поставят только через несколько лет. Хотя вряд ли эти солдафоны знают. Что поделать, придется памятник поставить раньше. Посмеиваюсь, увеличивая всеобщий градус настроения. Особенно это льстит рестораторам. Пришел министр хмурый, покушал и сейчас сидит довольный! Это дорогого стоит!
– Ребята, давайте проедемся по столице.
Что хорошо в теле начальника, никто тебе лишних вопросов не задает. Водителю также указывать не нужно, любимые маршруты министра он знает. Я с любопытством взираю на послевоенную Москву. Первое впечатление – бедненько. Народ одет просто, много людей в военной одежде без погон и знаков различия. Так война, как три года кончилась. Страшная, невероятно кровавая. Только в декабре отменили карточки. Тогда же провели очередную денежную реформу, как обычно, конфискационную и антинародную. Эх, во благо страны. Необходимость денежной реформы была вызвана огромным количеством денег у спекулянтов, разбогатевших на махинациях в годы войны, а также обилием фальшивых купюр, которые немцы забрасывали в советский тыл. Денежная масса в годы войны выросла в четыре раза!
Отсюда в реформе и оказался элемент конфискации, направленный против спекулянтов. Вместе с ними пострадали крестьяне, хранившие деньги в «кубышках», но кто в ту эпоху думал о селе! Вклады в сберкассах размером до трех тысяч рублей переоценивались один к одному. Свыше трех тысяч – три к двум. Свыше 10 тысяч – два к одному. Как ни старались держать реформу в тайне, накануне ее все равно возник ажиотажный спрос. Граждане с крупными вкладами ринулись в коммерческие магазины, чтобы сбросить неправедные капиталы, хотя цена в коммерческих магазинах была в несколько раз выше, чем у товаров, которые распределялась по карточкам.
Если разбираться по сути, то кризис послевоенной экономики, связанный с эмиссией денег на военные расходы, решено было преодолеть за счёт конфискации накоплений у населения. Отказ от карточек в максимально короткие сроки, раньше, чем в капиталистических странах, был задуман как демонстрация преимуществ социализма. Несмотря на красивые заявления правительства, больше всего от денежной реформы пострадали крестьяне и меньше всего – зажиточные категории советских граждан – дельцы теневой экономики и коррумпированные чиновники. Не смогли смягчить негативный эффект падения покупательской способности примерно в 8 раз ни отмена карточек, ни свободная продажа дефицитных товаров. Специальные меры снабжения затронули лишь крупные города – прежде всего Москву и Ленинград. Вне столиц отмена карточек привела лишь к перебоям снабжения. Денежная реформа также вскрыла большой пласт коррупции в СССР среди ответственных партийных работников. Работники партийных, советских органов, а также сотрудники и руководители республиканских и областных управлений МГБ и МВД спасали свои деньги различными противозаконными способами – в отличие от простых советских граждан, лишь единицы из них понесли хотя бы минимальное наказание. Вот вам и справедливость. Какое-то не то общество мы строим.
Это касается и моего министерства. МГБ имеет сильный совещательный голос в том, что касается политических шагов советского правительства. Представляется, что ситуация тут схожа с немецкой, поскольку схожи законы диктатур. Разведданные отбираются так, чтобы они отражали потребности офицеров или подразделений МГБ. Они также отбираются с целью представить искаженную картину с тем, чтобы увеличить власть организации, в нашем случае, МГБ. При диктатуре офицеры и начальники прежде всего часть бюрократического аппарата. Основной закон бюрократии приложим и тут: расти, расширяться, повышать собственную значимость и, в конце концов, люди превращаются лишь в подпорки для дальнейшего существования бюрократического аппарата.
Но эта же система имеет те свойства, что помогут мне ее оседлать! Я разваливаюсь на заднем сиденье и широко улыбаюсь. Кажется, нашел ниточку, которую могу начать дергать. Уже в приподнятом настроении смотрю в окно, примечая дорогу и улицы. Моя фотографическая память уже выстроила маршрут и нанесла ее на карту. Но в целом погружение в реальность сороковых годов мне понравилось. Хоть даже из окна автомобиля. Нужно обязательно выйти в ближайшее время «в люди». Куда я там ходил? На оперу? Мода, прически, сами люди вызывают непонятную ностальгию. И я не вижу мрачных лиц. Есть сосредоточенные, серьезные. Но сейчас лето, светит солнце и настроение у народа в целом приподнятое. Все-таки они победители и жизнь продолжается. Это особенно ценится, когда сам пережил близость смерти.
Вот небольшая очередь в киоск «Табак», дальше на улице продают прямо из ларя мороженое, стоят лотки с пирожками. Каковы они здесь на вкус? Столица живет лучше провинции. В западных областях ещё не все и отстроено толком, бандитизм и бандеровцы. Народу жить негде. Но общество, несмотря ни на что, полно оптимизма. Люди верят, что дальше будет лучше. Отчасти так и есть. Но развитие пойдет рывками. Я вздыхаю – до «лучше» еще лет двадцать с гаком ждать. Я при мне Генеральном воочию наблюдал тот скачок в материальном положении, что произошел при «развитом социализме». В моем течении времени потребительский рынок вырос намного больше.
Дефицит продуктов остался лишь в узкой сфере. Крабы, сырокопченая колбаса и прочие деликатесы. Производить их много невыгодно, только если с коммерческой целью. Мясо, обычные колбасы, овощи и фрукты на магазинных полках в избытке. Оставался еще до конца недоработанным жилищный сектор. Но к году в девяностому основную работу должны были закончить. Автомобилями рынок насытили, дорогими бытовыми приборами так же. Но все равно что-то далее пошло не так. Материальные блага, как и в моем времени, повлияли на духовную часть жизни. Тогда получается, что рост самосознания должен идти вровень с материальным достатком. Перекосы губительны. И мне необходимо найти свое место в этом новом мире. Решить, что делать дальше. И главное – зачем? Есть ли смысл вообще строить коммунизм. Если ничего не получается.
– Иван Александрович, вы заметили общее между этими делами?
Чернов соображает быстро.
– Они все фронтовики.
– И молодые. То есть люди доказали преданность родине и партии кровью. Откуда и когда они успели стать теми, в чем их обвиняют?
– Но ведь…
– Я не вижу доказательств! А как выбивают показания, мы с вами прекрасно знаем. И мне очень странно, что этих простых парней вот так просто взял и арестовали. За что? Ни расследования, ни обстоятельств. У нас что, в следствии совсем разучились работать⁈ Возьмите эти дела под пристальное рассмотрение. Нужно разобраться!
Начальник секретариата МГБ несколько растерян.
– Будет исполнено, товарищ министр.
– Что еще общего видите?
Чернов облизывает высохшие губы. Но взяли его на ответственную должность не просто так.
– Дела подняты по сигналам.
– Вот видите!
– То есть… это чья-то злонамеренная провокация?
Полковник заметно выдыхает. Тут уже ему все понятно. Наветы кем-то целенаправленно организованы. И наката идет на воевавших фронтовиков. Группа саботажников. Выявить и наказать! Именно так тут работают органы. Проклятые «палки». Под любую политику организуется дело. Сука, как они еще тут умудрялись реальных шпионов ловить? Правильно Хрущев разгонял этих деятелей. Прячу глубоко внутри поднявшуюся злость и объясняю «на пальцах»
– Опять не туда глядите. Они в разных местах живут. Но… необходимо обязательно рассмотреть состав кляузников. Узнать, чем они руководствовались. Выяснить мотивы. Тихо, оперативно.
– Понимаю.
– Поймите одну простую вещь. Это молодые ребята, они еще толком жизнь не нюхали, когда ушли на фронт. Мирная жизнь другая, тут все не так прямолинейно. Они могут ошибаться, действовать спонтанно, обидеть кого-то зря. Но я верю в одно – они, скорее всего, честные и неподкупные люди. И конфликты происходят не просто так. Считайте, что это некий маркер. То есть точные координаты сложившейся острой проблемы. Нужно в ней разобраться, потом уже принимать меры. И еще – это не дело бить советских граждан по пустяковым делам. Мне не нужны такие бестолковые следователи. Они дело не с урками имеют. Куда мы докатимся с таким отношением к людям? Вам ясно?
В глазах в этот раз вижу понимание.
– Так точно. Разрешите идти?
– Выполняйте!
Я достал из сейфа блокноты и придвинул к себе в задумчивости карандаш. Отношения фронтовиков и власти было сложными. Вроде как это одна из самых верных опор режиму, но по факту все выходил иначе. Скажу честно – погано! Фронтовики не ждали молочных рек и кисельных берегов. Своими глазами видели спаленные села, руины родных городов. Но у недавних солдат и офицеров все же появились свои, пусть и расплывчатые представления о справедливости, о собственном назначении, о человеческом достоинстве. Они удручающе не совпадали с тем, что их ждало едва не на каждом шагу. Никто в то время не рассчитывал на какой-либо достаток, не претендовал на привилегии – надо было впрягаться в адский труд и налаживать разоренное. И тем не менее уже тогда стало ясно, что народ-победитель заслуживал большего – по крайней мере, элементарного к себе уважения за беспримерную в истории победу.
В сентябре 1947 года ветеранам войны, в том числе Героям Советского Союза, отменили денежные выплаты за ордена и медали (так называемые «наградные»), право бесплатного проезда в трамваях, поездах, на пароходах и льготы по оплате жилья. Наконец, в декабре 1947 года отменили празднование Дня Победы – 9 мая стал обычным рабочим днем. Учитывая, что большинство мужчин в стране служили в армии во время войны, сильное ветеранское движение означало, что у граждан появлялась возможность влиять на политику государства. Понятно, что сложившаяся политическая система не могла с такой постановкой согласиться.
Терялась сложившаяся в кровавых условиях репрессий управляемость. Но ведь после пятьдесят третьего обходились как-то без этого? Смогли выстроить отношения иначе? Партийный и правительственный аппарат оказался не таким слабым, каким представлялся некоторым деятелям. Я ведь сам ощущал воспоминания реципиента в Брежневском теле. Как они тогда вздохнули спокойно. Да, случилось позже много плохого и крайне неправильного. Ошибки, резкие повороты не в ту сторону. Но раз тут есть нелады, повлекшие позже такие обороты, то значит, что-то не так? Закралась невольная мысль, что Сталин уже не тот Сталин, что нам нужен. Мне стало жутко. Что же предстоит в данную эпоху совершить? В будущем перед этой личностью имелся твердый пиетет. Сейчас он куда-то резко подевался. Нет, так не пойдет, товарищи. Сначала нужно разобраться.
Но почему меня так задели эти дела с бывшими фронтовиками? Совсем молодыми ребятами чуть за двадцать. Ушли на войну прямо со школьной парты. Вспоминается переданный через литературу невероятно горький опыт писателей «лейтенантской прозы». Опыт, приобретенный ими на фронте, был богат и разнообразен, но все-таки крайне специфичен. Склонность к риску, умение принимать самостоятельные решения в экстремальных ситуациях, смелость и решительность, все те качества, которые наиболее ценились в боевой обстановке, совершенно не вписывались в жесткую систему тотального администрирования и идеологического диктата сороковых годов. Особенно фронтовиков раздражала «золотая молодежь» – дети большевистской элиты, получившие «бронь» от призыва в армию и проводившие время в постоянных кутежах. В это же самое время их сограждане умирали от голода или вынуждены были заканчивать жизнь самоубийством, не видя для себя перспектив в мирном времени.
Вернувшись в нищую и разрушенную страну, фронтовики ничего не получили от советской власти. Многие из них остались без жилья, без работы, некоторые потеряли на войне семьи, близких Никаких программ реабилитации для фронтовиков в сталинском СССР не существовало, выживайте как можете. Идеологическая кампания против «низкопоклонства перед Западом» в первую очередь была адресована фронтовикам, прошагавшим с боями по Европе. Кто еще, кроме них, видел Запад в те годы? Вот им и «разъясняли », как понимать увиденное. А тех, кто продолжал говорить правду, отправляли за решетку. Послевоенный дух свободы явно беспокоил партийную верхушку. Она оценила его как идеологическую и организационную разболтанность и поставила в жёсткий контекст недавно начавшейся холодной войны.
