Текст книги "Грань Земли (СИ)"

Автор книги: Адам Тюдор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Дементий скинул тушу, помог Максу встать и протёр его лицо салфетками с ближайшего стола. Макса трясло, и взгляд его был прикован к мёртвому телу. Дементий взял Макса за подбородок, приподнял голову и бегло осмотрел. Сам же попаданец всё ещё восстанавливался, а красноглинистая плоть возвращалась в человеческий вид, хотя с горлом всё ещё были проблемы.

Дементий повёл Макса к выходу, и он пошёл, но всё никак не мог собраться мыслями, не мог вспомнить зачем он здесь и что ему делать дальше.

И в сознании надолго застыл образ грязной свиньи, запрыгнувшей в свежую только что выстиранную постель. А ещё кровь и выражение лица Эдички, и вспоминалось, с каким тщанием и усердием он драил полы, сублимируя своё неистовое безумие. Вот и Макс точно так же: одна половина мозга сходила с ума, а вторая запоминала детали, которые может быть пригодятся, если Максу вздумается изобразить нечто подобное на холсте – зацикленного на чистоте уборщика, оттирающего полы зубной щёткой в тусклом от пыли помещении, где от повторений одних и тех же действий ничего не меняется.

Макс не заметил, как оказался на улице, повалился к дереву и, схватившись за живот проблевался, и теперь дрожал, но дышал уже спокойнее.

– Импульсивная смена настроений делает из тебя идеальную жертву. Научись это подавлять, иначе хвори даже не придётся искать в тебе изъянов, ты сам загрызёшь себя и обратишься. Держись света, Максим, пусть это и нелегко. – Сказал Дементий.

Макс выпрямился и ещё раз посмотрел на кафе, откуда они только что выбрались.

– Значит вот что происходит в конце с заражёнными? Впечатляет.

– Отнюдь, тот кого мы встретили, был одним из избранных. Их воля и плоть были всегда сильнее, чем у простых людей. Именно поэтому Эдичка сумел сохранить частичку самости. Он стал гораздо сильнее и опаснее обычного черновена. Хворь всегда старается прогнуть всё под себя, но если человек обладает сильной волей, ей приходится туго. А может быть она это и ищет, доминанта, в руках которого раскроется весь её потенциал.

Макс и Дементий тронулись в путь, удаляясь от кафешки всё дальше, петляя между перевёрнутыми автомобилями, поваленными опорами электросетей, светофорами и развороченными деревьями на дорогах и тротуарах. Меж развалов и руин умирающей архитектуры советских времён.

Так они и брели, пока вдали не показался заслоняющий и перекрывающий всё, валивший откуда-то из низины, чёрный туман. Пройдя ещё порядка нескольких сотен шагов, оказалось, туман стелился над водоёмом, исходил из него и развевался далеко за его пределы. Он был слишком густой и шероховатый. Даже когда Макс и Дементий подошли совсем близко, остановившись перед декоративным решётчатым заборчиком, в тёмном пару нельзя было разглядеть очертания, но прекрасно слышались стоны, крики, всплески, рыдание и хохот, и в самом тумане, то и дело рисовались манящие, увлекающие и крадущие взгляд дивные узоры.

– Это место кажется знакомым. – Произнёс Дементий. – Помни то, о чём я говорил!

Они перешагнули через решётку и стали спускаться по серому газону к огибающей водоём дорожке. И только тогда заприметили силуэты шагающих и прыгающих в воду, купающихся и тонущих, плескающихся, целующихся, обнимающихся и сношающихся людей. Все они нежились, набирали воду в ладошки и омывали себя и партнёра, смеялись и топили друг друга, и целовались так, что откусывали плоть. Садились под водой и ожидали прихода смерти. В воде не осталось свободного места, а ещё тысячи и тысячи людей ждали своей очереди по всему берегу. Казалось, здесь собрался весь город или, по крайней мере, большая его часть. В этом бесчисленном множестве десятков тысяч можно было утонуть. И они все ждали своего часа, одиночки, пары и даже целые семейные династии.

Но то было одно мгновение, а уже в другое чёрный пар скрыл всех. Макс и Дементий остались одни на одиноких чёрных берегах.

Наступила тишь, а в ней послышались женские крики и детский смех.

Попаданец напрягся и завертел головой.

– Емеля? Емельяяян? Отец? Мать? – Он вглядывался куда-то вдаль и носился из стороны в сторону, не переставая кричать.

– Стой! Куда ты?! – Воскликнул Макс и кинулся следом, но Дементия уже нигде не было.

Макс остался один. Некоторое время он блуждал в тёмных парах и взывал к попаданцу, но никто не откликнулся. Макс хотел было вернуться назад, забраться повыше, чтобы оглядеть весь водоём, но обернувшись, не увидел обратного пути. Секунда промедления и ты пропал. Макс остался на месте и просто смотрел, но это не имело особого толка, и слева и справа и сверху и снизу картина была одна и та же. Ты боишься сделать шаг и провалиться в бездну. Но вдруг Макс что-то в ней различил, силуэт мальчонки в тёмных парах, он шёл навстречу, и голос брата эхом разлетелся в голове, волнуя и колебля туман.

– Ты позволил им забрать меня! Ты бы и маму так же бросил! – Слова хлестнули прямо в сердце.

Макс вздрогнул, но продолжил слушать этот голос и разглядывать этот силуэт, что подплывал всё ближе и ближе. И чем больше Макс старался внять, тем сильнее слеп и глох. Но когда силуэт оказался совсем близко, Макс узнал высокого, поджарого мужчину с кудрявыми каштановыми волосами и нервным взглядом. Своего отца. И силы тут же покинули Макса, живот свело от пустоты, ноги едва держали, а всё тело будто осунулось и сгорбилось, услышав сильный, агрессивный голос.

– Как же ты нас расстроил! – Он поднял правую руку с ремнём и хлестнул Макса по лицу.

Макса опрокинуло.

– Прости… – Прохрипел Макс, обессиленно лёжа на спине.

Отца уже не было, а только высокая, одноглазая брюнетка с длинными волосами и властным, роковым взглядом.

– Родной мой, ты и понятия не имеешь во что ввязался!

Макс не отвечал, в нём не осталось сил даже для дыхания. Всё мутнело и глохло.

– Ну же, Максим, вдыхай, вдыхай меня глубже, ведь я часть тебя, как и всей человеческой натуры, прими же меня как истинное благо! К чему эта жизнь, полная зависимостей и страданий, если после обращения каждый обретёт смысл! Ты был так близок, и вот я спустилась с небес, чтобы помочь тебе сделать последний шаг. Ну же, смелей!

Макс не шевелился, едва дышал, едва видел и тонул. Тонул в страхе, ненависти и отчаянии, а девушка всё увещевала, и голос её был так притягателен и сладок. Макс вцепился в само звучание этого голоса, тембр и тон, в веру, за которой прятался страх былого. И прочувствовав всё это в себе, словно глотнул свежего воздуха.

– Я восхищён твоим умением так удивительно и прекрасно имитировать жизнь! – Выдохнул Макс.

– Что?! – Воскликнула брюнетка. – Как ты смеешь!

– Твои чувства такие живые, а твой голос, твой взгляд, они пробирают до самого сердца, пронизывают каждую мысль. Ты словно музыкант, где наши души это инструменты. И хоть мелодии твои веют мраком, я верю, ты способна на большее. Я бы с радостью принял участие в концерте жизни, который ты однажды, я уверен, подаришь этому миру. Я бы изобразил это на холсте. Эту грубую, каменную натуру, в которой начала раскрываться нежная, чувственная мякоть. Ты видишь меня насквозь, верно? Но точно так же и я вижу тебя. Ведь ты не умеешь смотреть односторонне, не закрываясь, не обмениваясь частью своей души, внутри которой тлеет боль. Теперь я ведаю даже твоё имя!

– Ты не знаешь меня! Не знаешь! – Её лицо исказилось злобой.

Она стиснула Максу шею и начала душить, распуская на его теле верёвки тёмных вен, вот только, их рисунок тут же исказился, обращаясь в цветы, птицы и пейзажи, чем угодно, но только не путами. Чёрные, мальчишеские глаза смотрели и видели Азалию, и она внутренне содрогнулась при виде самой себя.

– Я держусь света, Азалия, и твой мрак не имеет надо мной власти, ибо это твои тьма и боль, не мои. Ты не гасишь свет, а только распаляешь. – Макс взялся за руки, что его душили, и отцепил от шеи, но не выпустил из рук.

– Ты хотел познать мою боль? Так получай! – Зашипела Азалия.

И Макс ослеп. Он провалился и тонул глубоко во тьме. Вылетел за пределы собственного сознания. На самое дно. И тьма, что там ютилась, вдруг ожила, забурлила и вскипела. В ней открылись сто тысяч бьющихся сердец, окружённые сотнями оттенков чёрного, из которых ныне была соткана вся Бугульма. Но Макса привлекло лишь одно сердце. Он потянулся к его ауре и провалился в яркий сон.

* * *

Ноги волочились по земле, когда Дамир приоткрыл глаза и стал вертеть головой. Два мента, держа под руки, волокли его во внутренний двор полицейского участка. Впереди вприпрыжку шёл ещё один тип, но в гражданской одежде. Руки его были сложены за спину, он семенил и насвистывал, глядя в небо. Подойдя к крыльцу, он быстро поднялся по ступенькам, открыл серую дверь, покорно пригнулся и указал рукой.

– Прошу! – Мужчина улыбнулся.

Так улыбаются, когда хотят похвастаться шикарной виллой. Уже внутри весельчак потрепал Дамиру волосы, похлопал по плечу, взял на проходной связку ключей, перепрыгнул через баранку на блокпосте, а затем, улюлюкая и гремя ключами, помчался по коридору к решётчатым дверям, через которые Дамира уводили всё ниже и глубже в темноту и сырость подвальных помещений.

Наконец, они завернули в одну из комнат. Щёлкнул выключатель, и тусклый свет лампочки, висящей на пыльном проводе, осветил болотистые стены и одинокий квадрат стола посередине комнаты с двумя стульями. Полицейские вышли, а весельчак и Дамир сели напротив друг друга.

– Тебя зовут Риязов Дамир?

Кивок.

– Зачем я здесь?

– Ты ведь потерял маму и папу, государство не может остаться в стороне от этой трагедии. Мне нужны имена, даты, адреса и телефоны, и что там ещё обычно спрашивают? – Поинтересовался весельчак. Дамир сглотнул. – У тебя же есть брат близнец, правда? – Кивок. Весельчак усмехнулся. – Вас наверно часто путают в школе, но ты не думай, родственные связи очень важны. Кстати, а как вы познакомились с големом?

– Кем?

– Ну Дементием! Вашей зверушкой…

– Да, собственно, никак, случайно пересеклись в одной яме.

– Жалко этого парня… А много он успел разболтать? – Спросил весельчак. Дамир хмыкнул. – Да, язык у него просто каменный, но иногда он такая сорока! А хотя знаешь, расскажи лучше о себе и своём брате. Вы ладите? Живёте душа в душу, или каждое доброе утро начинается с мордобоя? – Весельчак усмехнулся. – Надо же, какой молчаливый и недоверчивый. – Он хлопнул Дамира по плечам. – Расслабься, пионер, и выдай что-нибудь по советскому бойкое! Всё-таки твой брат сейчас наблюдает, – весельчак указал пальцем вверх, вдруг пододвинулся и стал шептать, – я решил застримить наш диалог. Я, конечно, не Познер или какой-нибудь Дудь, но чувствую в себе журналистский потенциал. – Весельчак отодвинулся и рассмеялся. – Хей, хей, хей! Ты ведь и правда здесь, Максимка? Ну же, появись, появись, появись! Так и будешь молчать? Я просто обожаю это. Братское единство! Близнецовость! Взаимосвязь! Вдохновляет, аж трясёт. Но нет, он не явит себя, чтобы спасти своего любимого братца, потому что ты ему не нууужен… А вся твоя братская любовь, опека и забота для Максимки словно дешёвые, одноразовые салфетки, и это даже не зева плюс, а дюшманская туалетная бумага!

Дамир сжал кулаки и затрясся.

И сколько бы Макс к нему не рвался, не мог преодолеть невидимый барьер. Кричал, махал руками, но брат и ухом не повёл.

– Ты не нужен ни своему брату, ни родителям, тебе ведь это давно известно. И это знание сидит так глубоко. Скажи, каково это быть тенью?

В комнате будто потемнело, а вместе с этим темнел и Дамир.

Весельчак же стоял за его спиной и массировал плечи и шею.

– А теперь, Максимка, я вот что тебе скажу. У меня твои мамка, папка и братец, а у тебя ручная зверушка. Предлагаю обмен. Прямо как в детском саду. Ну, жду вас на чай с тортиком, с меня печеньки.

Весельчак щёлкнул пальцем, и вся выстроившаяся из мрака картина развеялась, остались лишь тёмные пары. Но теперь уже не так глубоко. Где-то на поверхности сознания. Главное суметь отыскать себя в этом тумане. Тело, у которого не осталось сил даже чтобы пошевелиться, вздохнуть или разогнать кровь одним только биением, оно вот-вот умрёт, а от души осталась лишь искра. Она парит сквозь слои мрака, сквозь души и сердца, что ненавидят и вожделеют в одно и то же время.

И вдруг, случайно, витая там и сям, Макс набрёл на существо из красной глины. Оно уже разложилось и расплавилось, и растекалось в своей агонии бесконечных попыток обрести утраченное знание.

– Дементий, твоё задание, ты вот-вот провалишь его! – Прошептал Макс, и унёсся к своему цепляющемуся за жизнь едва живому тельцу, которое душила Азалия.

Возвращение в тело заняло чуть больше времени, чем выход из него. Когда Макс открыл глаза, над ним уже с грозным видом возвышался Дементий. Он схватил Азалию и швырнул куда-то далеко в воду, а затем закинул Макса на плечо и понёсся через скопления людей, бесцеремонно расталкивая всех, но им было плевать.

Путь пролегал через дворы, дороги и закоулки, к заброшенному и покинутому всеми супермаркету, неподалёку от центра. Дементий раздвинул стеклянные двери, пробрался внутрь, прогулялся и осмотрелся, попутно набирая в корзину еды.

Макс едва шевелился.

– Я видел Дамира. И демона в человеческом обличье.

– Где?

– В полицейском участке. Демон пригласил нас. Он тебя знает, он назвал тебя голем… Что всё это значит и что нам теперь делать?

– Максим, давным-давно я что-то позабыл, что-то утратил в этой жизни, какую-то часть самого себя, и всё никак её не обрету. – Попаданец вздохнул и сел в позу лотоса. – Но пока я блуждал во мраке, я вспомнил технику глубинного поиска, древняя связь с планетой. И я добуду ответы, а ты пока подкрепись и гляди в оба, если что не так, постарайся разбудить меня. А коли не выйдет, беги как можно быстрее, без оглядки.

Макс хотел было задать вопрос, но Дементий уже закрыл глаза и тут же окаменел.

А пыль вокруг него воспарила.

Глава 10

Чертополох царапал и обжигал босые ноги, пока Тэсса бегала в его высоких, сухих и облезлых зарослях по холму. Изо всех сил, без оглядки, не внимая боли и усталости, придерживаясь восточной стороны, где всякая болезнь всегда слабее.

Сильные и выносливые, никогда не подводившие ноги, убивались бешенной скоростью, спешкой и немалым расстоянием. Теперь Тэсса спотыкалась на каждой кочке и неровности, и каждая выбивала из равновесия и запускала вдаль шальной, пьяной пулей, готовой врезаться и разбиться.

В глазах темнело, свинцовые мышцы во всём теле уже давно ломило, а дыхание стало частым и обрывистым. Кочки, кочки и снова кочки, через которые прыгаешь или оббегаешь, теряя в скорости, а набирать её всё сложнее и сложнее. И хорошо, если они не обросли травой, и ты ясно различаешь их, ведь ты не можешь остановиться и составить план. Ты бежишь из последних сил, просто чтобы выжить. Но у любого пути есть конец.

Нога застряла в траве. Тэсса выдернула её на ходу и, подпрыгнув, не удержалась, рухнула и тут же кубарем покатилась по оврагу, поднимая пыль. Она успела закрыть лицо от колючек, но чертополох соблазнился и другими местами, набивался за шиворот, пускал пыль в глаза, рот и нос сквозь щёлочки пальцев, в то время как локти, бёдра и бока бились об кочки, на которых тело подпрыгивало и летело вниз ещё быстрее. Её ожидали выжженные просторы.

Тэсса лежала на спине и кашляла. Затем протёрла лицо и оглядела пройденный путь. На склоне всё ещё сновала пыль, а где-то позади доносилось рычание. Тэсса тут же отползла в ближайшие заросли луговика и еле протиснулась в большую, водосточную трубу, забитую бытовыми отходами. Пришлось изогнуться, зарыться в мусор, и слушать приближающееся рычание, и как лапы с тихим хрустом сминают траву. Иногда рычание и хруст затихали, и доносилось еле слышное дыхание, казалось, Цербер смотрит, чует Тэссу сквозь траву. В такие секунды по спине и лицу скатывались крупицы пота. Сердце замирало. Но эти мгновения уходили, и Тэсса успокаивалась. Ненадолго. Одна тревога сменялась другой.

Шаги вдруг становились подозрительно тихими и не то, чтобы затихали удаляясь, просто в голове поднимался звон и заглушал все прочие звуки и всё нарастал, до дрожи в барабанных перепонках. То были удары молоточка в самое в сердце, и усиливался не просто звон, а размер молотка и разящая сила ударов. Тэссу начинало подташнивать, приходилось закрывать глаза и глубоко дышать, чтобы не свалиться в обморок, но к счастью, лежанка из пригретого мусора у неё уже имелась.

Труднее всего сидеть и просто ждать, когда голодный зверь бродит где-то рядом. Выжидание подобно нестерпимому зуду, особенно после нервной, двухнедельной беготни. Как усидеть спокойно, если ты чувствуешь холодное, склизкое дыхание смерти на своём затылке, а твои мышцы гудят, отказываясь принять покой.

Пошатываясь, Тэсса разгребла мусор и вылезла из трубы. Тогда она не заметила, но увидела теперь совсем крохотные ростки травы, а значит жизнь ещё теплилась в Бугульме. Тэсса улыбнулась и подняла взгляд на Цербера. Он глядел исподлобья и тихо рычал. Мрак переливался на его мощном, чёрном теле. Тэсса и Цербер стали ходить полукругом, прицениваясь и принюхиваясь, готовясь к танцу. Раньше этот пёс и вправду был псом, а теперь его чёрные глаза веют безумием, пасть разит чёрным пламенем, а из туши вырывается тьма. Теперь это собачий дьявол. Каков хозяин, таков и пёс. Он рычит и крадётся, а в его дыхании кроется сама смерть, отодвигая жизнь на задний план.

– Нам незачем биться! Мы оба призваны служить этому миру!

Только каждый делает это по-своему. Цербер продолжал топтать траву, сокращая дистанцию. Круг сужался. Шаг влево. Шаг вправо. Все вероятности просчитаны, и позиция объявлена. Партия близится к завершению.

Плавные дуги вен на гладкой собачьей шерсти вздулись молниями. Цербер весь как-то собрался, напрягся, склонил морду вниз и исторгнул рык на всю округу. Слюна его закапала чаще и разъела траву. В нарастающем гневе пёс налился каменной тяжестью, от его поступи земля стала продавливаться. Из лап вылезли когти, и Цербер бросился. Бежал как по болоту, тонул в твёрдой земле, так был тяжёл, но успевал карабкаться прежде, чем почва проваливалась. Вгрызться в горло, и страшно рыча, мотать головой, разрывая плоть! Вонзить когти как можно глубже и отдирать мясцо, медленно и мучительно, и рвать, рвать, рвать! Вот что читалось в его глазах.

Пёс уже не мог бежать, а только пригнуться и прыгнуть. Выставить в прыжке передние лапы с когтями и раскрыть пасть. Челюсти щёлкнули у Тэссы перед лицом, но она успела сжать кулак. Огромная каменная рука вырвалась из земли и схватила пса в каком-то дюйме от Тэссы. А затем раскрутила тушу и выстрелила ею, словно ядром из пушки. Далеко-далеко за овраг. В старый давно заброшенный колодец, по стенкам которого он тут же начал взбираться. У Тэссы не осталось сил на равную схватку. И всего несколько секунд, чтобы бежать. Она огляделась.

Бежать было некуда, а значит, придётся задействовать весь ум и талант, чтобы понять, как можно использовать окружающие её места в свою пользу. Тэсса закрыла глаза и стала мысленно читать, шерстить их. Несчастья былых лет сменялись друг за другом, как день и ночь. Дома сгорали вместе с жильцами, по халатности или ради баловства. А в близлежащих садах воровали всё под чистую, что трудяги выращивали целое лето. Здесь умирал и возрождался труд. Здесь, через сады, детишки катались на велосипедах в посёлок к бабушке. Но это было не то видение. Тэсса случайно коснулась живых травинок, и канал переключился, а она намеренно искала несчастья в хвори, поэтому и была рада окунуться в облезлую, выжженную траву.

В этом же районе, на дороге, что разделяла дома и садовые участки, ларгус, не снижая скорости и не стараясь увернуться, сбил мужчину, ступающего по зебре. Мужчина подлетел и тут же рухнул, истекая кровью, весь с разорванной кожей, и уже больше никогда не поднялся, умирая в одиночестве. Ему оставалось пройти несколько метров до дома.

Тэсса видела много подобного. И грудных младенцев, умерших голодной смертью на своих койках в запертых в усмерть пьяными родителями комнатах. Сгоревший дом, где пьяная жена забыла потушить сигарету, и вспыхнуло пламя, в ту ночь часы Восток с треснутым стеклом остановились на руке задохнувшегося в дыму мужа. И много прочего, что упоминать совсем не хочется. Тэсса впитывала в себя эти предсмертные ритмы, стараясь не приглядываться и не принюхиваться, а бездумно слиться. Но как можно не почувствовать угарный газ и запах обгорелой плоти, что свербит в ноздрях? И острое сверло голода, и вой сирен, что с опозданием бывает печальнее похоронных гимнов.

В сердце ёкнуло. Биение стало обрывистым, как из последних сил, кожа посерела, а кровь в жилах оледенела. Зрачки золотисто-медовых глаз больше не реагируют на свет.

Цербер снова здесь, вот он снуёт, принюхивается, царапает лапкой, пристально глядит с минуту и убегает, виляя хвостом. Всё же, несмотря на хворь, где-то в глубине, пёс остаётся псом.

Тэсса резко открыла глаза и начала жадно глотать воздух, и все травинки приникли к коже, отдавая энергию жизни и серея. Нужно вернуться в Аниму и полностью восстановиться. Тэсса стала водить ладонями по земле с той девичьей нежностью, с какой девушка может ворошить волосы любимого мужчины. И земля ответила на ласку, стала мягкой, податливой и пригласила в своё лоно. Тэсса погружалась в неё, словно в тёплую постель или горячую ванну. Это было подобно материнским объятиям, её поцелуям и уюту, что она дарит, когда один её только дух делает любое место комфортным и желанным.

Но вдруг всё прервалось. По телу разошлись вибрации давно забытых импульсов. То был глубинный зов и глас старого друга.

– Де… Дементий?! – Воскликнула Тэсса, но поначалу ответом был лишь гул. – Дементий, я знаю, это ты! – На сей раз что-то зашипело. – Мне так много надо тебе рассказать и задать так много вопросов! Не молчи же! Ответь мне!

И шипящие импульсы, словно настроившись, поймав волну, обрели внятную словесную форму.

– Мы знакомы? – Спросил Дементий.

– Так ты позабыл меня…

– Я… Я почти ничего не помню, только лик демона и его хвори, которых должен остановить. И больше ничего. И эту связь. Я понял кое-что, понял, что не выстою в этой битве один, хотя бы потому, что ведаю столь малым. Кем бы ты ни была, молю тебя помочь. Даруй мне знание или оружие, и я покончу с демоном. – Сказал Дементий.

Тэсса вздохнула.

– Я всё сделаю. Дементий?

– Да?

– Обещаю, скоро мы встретимся, и ты вспомнишь меня, вспомнишь всё, что утратил и позабыл!

В ответ снова шипение, гул, затем всё смолкло.

Тэсса всё ещё лежала в земле с закрытыми глазами.

– Пандора, укажи мне путь к тайным местам силы, к потерянным благодатям!

И в темноте внутреннего взора возник рыжий лучик света, рисующий карту Бугульмы, где все места, кроме двух, потускнели. Тэсса запомнила их и восстала из земли, готовая отправиться в путь.

Тэсса забралась по склону оврага и уже, будучи на самом верху, взглянула на купол, что простирался над городом, изредка мерцая серым и сыпля пепельными хлопьями, а затем вновь становясь незримым. Что за добрая сила создала его, желая удержать недуг внутри?

Впереди лежала гряда садов-огородов. Заброшенные из-за многочисленных краж. Ими не воспользуешься по назначению и не продашь, не сдашь в аренду, ибо все знают, какая это гиблая затея пытаться засеять их. И ещё более глупо теперь, когда они представляют из себя заросшие сорняками бесплодные земли с перекошенными, обветшалыми домиками, уподобленные запустевшим владениям древних ацтеков. Из накренённых сетчатых заборов выглядывают одичавшие ветки тёрна, малины и крыжовника. Дороги между участками узкие, запущенные и захламлённые. Облюбованные колдобинами и толстыми одеревенелыми сорняками. Здесь не проедет ни один автомобиль, да и пешему человеку лучше сторониться этих троп. Но у Тэссы сейчас не было ни сил, ни времени, чтобы облагородить это место или найти иную тропу.

Она выбралась на дорогу, что пролегала между садами и частным сектором домов и отправилась в путь. Из-за однообразия видов все улицы казались как две капли воды похожими друг на друга. Несменяемый пейзаж городского упадка. Разлагающиеся домики слева и брошенные садовые участки справа. Ржавеющий транспортный хлам разбросан прямо на дороге. Иногда попадаются высохшие деревья. Автобусные остановки.

Стоп! Взгляд замер на одной из таких и заприметил двухколёсного зверька. У него были Гермесовы крылья, мощные шипованные колёса, удобный обтекаемой формы руль и толстая разрисованная рама. Имелся качок, зеркальце заднего вида и генератор с фарой. Навороченная система тормозов и самобытный звонок с кучей прибамбасов, чтобы наигрывать какие душе угодно мелодии. И всё так стилизовано и органично, с ним хоть в огонь, хоть в воду. Тэсса подняла велосипед, смахнула пыль и покатила. И эта быстрая езда вознесла дух.

В унылой серости и безжизненности дня рыжая копна волос пронеслась по городу яркой искрой, сверкающим фейерверком и взрывом красок на холсте гениального художника, изобилуя первозданными чувствами самой жизни, расплёскивая их на разбитый, холодный и гнилой мир облезлых газонов, загаженных дорог, баров, окутанных тьмой пьянчуг и ободранных магазинов. Вдоль единственно-уцелевшего цеха ликероводочного завода и давно закрытой мебельной фабрики.

Теперь Тэсса мчалась вдоль бетонных, обрамлённых колючей проволокой стен. Дорога окончилась створчатыми воротами с надписью на потёртой табличке «Дорожно-транспортное предприятие Бугульминского района».

Тэсса отодвинула ворота и вошла. Это был огромный двор, где автопарк ржавых тракторов, камазов, погрузчиков, эскалаторов и комбайнов гнил в завалах пивных банок, макулатуры, обрезков металла, битого стекла и мотков проволоки. Справа медленно рассыпалось здание конторы. В её облицовке недоставало уже половины кирпичей, они трескались и рушились на собачьи будки здешних охранников, которых сейчас не было на посту. Чуть дальше в залежах хлама притаились грязные блоки промышленных трейлеров с распахнутыми полуотвисшими дверьми и рабочих бараков.

За ними расположился внутренний двор с песчаным холмом, ступая на который босые ноги становятся точно ледышки. Тэсса стала спускаться по нему, и каждый шаг как погружение в ледяную воду, где тебя обволакивает её мокрый холод, и ты резко и судорожно вздыхаешь, стуча зубами и трясясь.

Тэсса спустилась по песчаному холму, теперь же предстояло забраться по холму из гравия. Сколько не прыгай, не беги, не растирай руки и ноги, теплее не становилось. Чем выше, тем холоднее, но не снаружи, а изнутри. А кожа всё равно мертвенно-бледная и каждый шаг всё больнее и больнее. Замёрзшие, растрескавшиеся ступни стоило закутать в одеяло и растереть, а вместо этого в них впивались острые и мелкие чёрные камни, под которыми слышался шёпот умирающей земли.

Там, на вершине пролегала железная дорога, занятая сейчас десятью открытыми вагонами. Тэсса блуждала между ними, пока воздух не задребезжал вокруг одного из них. Тэсса оцепенела, закусив губу, и вся напряглась. Лицо пылало, глаза щиплило, а сердце колотилось с диким воем и наливалось жгучей болью во всём теле, так прыгало и рвалось к третьему вагону. Тэсса схватилась за ручку и, разгребая залежи камней, пролезла в квадратное отверстие. Вагон был наполовину засыпан гравием, и как же перебрать все эти тысячи камней вручную?

Разве природа наделила меня талантами ради такой мелочной работы? Тэсса хмыкнула и вытянула руку, напрягла и стала крутить кистью, перебирая пальцами тончайшие нити излучений, но ни один камешек и не думал шевелиться. Тэсса обречённо опустилась на колени и прикоснулась к залежам гравия ладонью. Благодать расползалась и разливала свою энергию под слоем этих камней.

Больше ждать было нельзя. Тэсса ринулась в угол, взяла совковую лопату и начала разгребать камни, зачерпывать и вышвыривать из вагона. Она всё больше уставала, но когда силы оставили её, и она больше не могла этим заниматься, перед ней лежал истинно-живой, чёрный, растекающийся камень. Даже древняя стихия не сумела его скрыть. Я и вправду талантлива!

Тэсса наклонилась, чтобы поднять благодать, уже сомкнула на ней пальцы и потянула, но камень вдруг вытек из руки, так и оставшись на месте.

И сколько бы Тэсса не зачерпывала, благодать всё вытекала и множилась, сея и множа свои излучения, пока всё в вагоне не погрузилось в ночь и тишину. Тэссу вновь охватил беспрерывный кашель, и страшными ударами в сердце вернулся уже подросший и окрепший молот. Тэсса упала на четвереньки, а её руки и ноги утонули во тьме, что всё больше заглатывала и забирала её, болото, из которого не вырваться. Падение сквозь время и пространство в неизвестную бездну, где ты наливаешься неподъёмной тяжестью и теряешь себя.

«Моими руками творит сама природа. Я создана, чтобы низвергнуть зло, чтобы облагородить этот мир и могу справиться с чем угодно! Изменить любой исход! Мне подвластно всё! Но почему, почему я не могу вывести своё тело и душу из этого мрака?! Я не могу проиграть или сдаться! Я, рождённая служить миру, не могу покинуть его так скоро! Кто справится с моей работой лучше?» – Силы таяли, и что-то раздирало Тэссу.

Она уже не могла говорить, не могла шевелиться, думать, словно она исчезла. Остался лишь вопрос. Зачем противиться исчезновению? Цепляться за жизнь, полную страданий, если можно спокойно дождаться конца? И надежда погасла.

«Как жаль, что не успела я поговорить с Дементием, позаботиться о маме, подготовить спасителя! Жизнь это что-то далёкое и забытое, не существующее. И эта пустота лишена смысла. Зачем же нам отводится столь краткий отрезок, если после ещё более короткого мгновения в конце, всё становится неважным? Так молоток отбивает в сердце предсмертную дробь угасающего ритма. Но если всё здесь случайно и никакого умысла нет, значит, я сейчас умру. Не я главный герой истории. Его и вовсе нет. Но в моих силах его назначить. Направить в путь обретения самого себя. Пока рвётся волосок моей жизни. Если не я, его назначит кто-то другой. Так есть ли у меня право исчезнуть, сгинуть, если мир как ребёнок, что из детского любопытства норовит подойти к краю пропасти и свалиться в пучину, а ты ловишь его, пока у тебя хватает на это сил»…

Тэсса открыла глаза, лёжа на камнях в вагоне. Затем протёрла лицо и увидела на правой ладони татуировку. Изящные пепельно-дымные линии изображали фиалку, что колыхалась, словно на ветру, прямо на коже. Тэсса улыбнулась благодати внутри себя.

Но вдруг камни затряслись и задребезжали, а шматки гравия осыпались со стен вагона. Это снаружи подобно раскатам грома рычал Цербер. От нового рычания весь вагон затрясся вместе с содержимым. Тэссу мотало из стороны в сторону, она свернулась калачиком и закрыла уши, понимая, что у неё не хватит сил дать отпор. Оставалась последняя возможность, к которой так не хотелось прибегать.