Текст книги "Грань Земли (СИ)"
Автор книги: Адам Тюдор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
Глава 13
Тишину, серость и облезлость Бугульмы затопило изумрудным светом, и вся гадость, вся мерзость провинциального городка испарялась, забирая с собой бардак и разруху.
Всё оживало. Словно по волшебству отстраивались дома, улицы и дворы.
Эпидемия убывала, и бесплодие теряло силу. Свежий ветерок изгонял затхлый воздух, принося бодрость и тепло новой жизни. Притихли орды заражённых, но не ропот напуганных людишек, а таинственный купол так и остался висеть над Бугульмой, хоть и не выдавал себя мерцанием и осыпающимся пеплом.
Вот что видела, точнее, улавливала внутренним чутьем Азалия, стоя у окна зала в полицейском участке. Одной рукой она упиралась о стену, а другой держалась за живот, пока тошнотворный ком то и дело подкатывал горлу. Как же тянуло блевать от всей этой реставрации.
Но ещё до этого, когда волна исцеляющего света лишь ворвалась в это место, Азалия всё ещё была заключена в каменном коконе. Встретившись с изумрудным светом, он стал понемногу крошиться, в нём образовались крошечные отверстия, и пусть волна уже рассеялась, её мельчайшие частицы долго оставались в воздухе. Они то и дело въедались в кожу, по чуть-чуть проедая её, словно в плоть вонзались тысячи невидимых иголок.
Но Азалия не смогла бы закричать или пошевелиться всё ещё замурованная, а только содрогаться от боли. Что дальше? Испепелят, разотрут и пустят по ветру? Дёргайся хоть изо всех сил, но как это поможет, если тебя уже замариновали? Ты начинаешь вариться без огня и без воды, в собственном соку, в волшебном маринаде, что зовётся агонией. Но можно ли унять горячее женское сердце? Иногда от его неистового пламени остаются лишь пылающие угольки, но попробуй сжать их в руке, они яростно зашипят и прольют твою кровь.
Азалия кричала и тряслась, и тьма окутывала кокон, лениво сочась из ближайших теней. Каменная тюрьма всё больше трескалась, крошилась, и один за другим обломки разлетались по сторонам, пока пленница не рухнула на пол, лишённая не только одежды, но и вообще всего, обнажённая душа в сожжённой плоти. Оголённый нерв и любой контакт с разряженным воздухом сулит лишь боль и страдание.
Азалия лежала на полу и содрогалась, охваченная ярким солнечным светом с зеленовато-ядовитым для неё отблеском.
Она не может думать, поэтому подумаем мы.
Что её спасло? Быть может фривольный симбиоз с человеческой душой? Душа, то, за что держится и к чему тянется этот мир. А ведь именно Ранзор посоветовал ей с кем-нибудь слиться. И этим сохранил жизнь? На что она её потратит? Впрочем, теперь это не столь важно. Она вернулась, определила страдание как норму и, кажется, даже свыклась. Но вернулась куда и откуда? В саму себя щемящей в сердце болью и расплавляющейся плотью, в нутре которого всё отмирает?
Чтобы хоть как-то выжить, пришлось карабкаться сквозь эту боль, тянуться за её пределы, выпрямлять спину, показывая жизни гордую осанку, пусть даже в этот самый момент всё вокруг желало видеть её скрюченной, уродливой старухой.
И не было больше связи с любимым, как и его самого. От этого всё естество болело по великой утрате.
Азалия тряслась, билась обожжённой плотью рук и ног об деревянный пол, сдирая кожу, корчилась и выгибалась, скребла ногтями доски, впиваясь в них до невозможной боли и вопила изо всех сил.
Как бы ещё она смогла пытать себя, если её не было рядом, когда он пал? Он был всем! Она была им, а он был ею, был смыслом, сутью в сути. Теперь же его нет.
Так прошло некоторое время, а затем, обессилив, Азалия просто лежала и смотрела в потолок со дна своего рассудка, где она искала ту человеческую душу, с которой слилась. А найдя, стала истязать самыми немыслимыми способами. Но главным образом, убивая в себе всё живое, способное чувствовать и это приносило облегчение. Вот такая чувственная деградация.
Азалия поднялась и оглядела себя, в каждой клетке её измождённого, обожжённого тела смешалась боль. Она была в каждой секунде этого пробуждения и в каждом мгновении всё такая же сильная, не отступающая, а смысл всё больше забывался и утрачивался. Вот тогда-то Азалия и подошла к окну, чтобы вспомнить. И ей открылся тошнотворный вид.
Один взгляд на всё живое и здоровое щиплил и резал глаза, заставлял морщиться и порождал внутри пустоту, таким всё казалось выхолощенным и отвратным. Тысячи глаз, которыми Азалия уже не сможет видеть мир, расползались по городу, зерцала душ, с которыми она уже не сможет поделиться новым виденьем.
Азалия почувствовала присутствие ещё одной персоны и обернулась. Здесь было два разрушенных кокона и третий целёхонький. Она не обратила на него внимания сразу, но теперь приблизилась к нему и стала отрывать каменные слои, желая увидеть ту заражённую, на которую пала милость её возлюбленного. Заглянуть в недоступные, запретные указом Ранзора очи и понять, что же в ней есть такого, чего нет в Азалии.
И когда от кокона не осталось ни одного обломка, Азалия подхватила Анну, расчистила под ней камни, уложила на пол и всё поняла. Увидела и уразумела всю красоту и жизнь в этом упругом, обнажённом теле, прелестные формы которой можно было сравнить лишь с прелестью русских холмов и равнин. А длинные пшеничного окраса волосы истинной славянки с солнечными лучами. Алые губы, несуразный нос, выступающие скулы и милые ямочки на щеках на прекрасном лице, с игривой, непостоянной погодой. Порой она улыбается тебе, другой же раз ты улыбаешься её бурям и невзгодам, а бывает, вы улыбаетесь вместе, и тогда ты любуешься её большими выразительными глазами, точно звёздами, что светят тебе ясными ночами из далёких, космических глубин.
Азалия провела дрожащей рукой по этому прекрасному телу, ощутив ту изысканную негу, что в ней заключена, касаясь лишь подушечками пальцев и не смея решиться на большее. От щиколотки она поднялась к аппетитному бедру, затем коснулась персиковой кожи в тайном месте с одной единственной окрашенной в рыжий тон полоской и не оставила без внимания едва округлый живот и мягкие, нежные, спелые груди.
Нечеловеческая красота. И это не метафора. От самых лёгких прикосновений по коже расходились тончайшие, едва заметные нити тёмных вен и тут же исчезали.
Азалия сомкнула руки на шее Анны и начала душить.
«Я верну свою благодать! Ты тупая, белобрысая сука не заслужила такой милости! Её достойна лишь я! Лишь я одна имею значение! Все прочие ничто!»
Но сколь бы сильным не было удушье, шея не сдавливалась. Азалия скорее повредила бы собственные руки, нежели сломала эту хрупкую красоту. Её оберегала благодать. Заражённый дух, что исцелился и совладал со счастьем не доступным ни одному из смертных. И черпал из этого силу. Но даже в золотом сечении имеются слабые места, лазейки.
Азалия занесла когтистую лапу над лицом Анны и ударила. Прекрасный лик разлетелся на множество ошмётков и теперь не был уж так свеж и аппетитен, и удар за ударом становился лишь месивом.
Но испортить картину недостаточно, иногда ты вырываешь художнику сердце, чтобы впредь он не смог делиться собственной душой с чуждым для тебя миром.
И Азалия стала раздирать всё тело, оно было таким податливым и растекалось кровью, даже то, что растекаться было не должно. Плоть становилась густой тёмно-алой жидкостью и утекала в темноту, где тени радостно приветствовали её и позволяли к ним присоединиться.
Но Азалия осознала это слишком поздно, и поздно было собирать остатки этой крови, когда они уже скрылись в тени, что отбрасывала сама Азалия. В царство, которое для неё ныне стало запретным.
Дыхание потяжелело, и Азалия, крепко стиснув зубы, задрожала и, не выдержав, закричала во всю мочь до дребезга в окнах, а затем начала метаться по залу, швырять столы и стулья, крушить подмостки сцены.
Так она метала молнии налево и направо, всё больше распаляясь. Голодная до разрушений, чувства её обострились, и она услышала людские шаги, светские беседы и беззаботный смех так близко, словно все эти мерзкие голоса раздавались прямо под окнами.
Азалия буквально вскипела, стала чёрной молнией, огнём и дымом бросилась в окно и, разбив его, приземлилась на дорогу вместе с доброй половиной осколков, другая половина впилась в её тело.
Вокруг было так много людей, так много жизни, что это вызывало резь в глазах. Азалия приготовила когти, чтобы размозжить окружающим головы, но руки вдруг оплавились в жидкую, бестолковую массу.
А люди, люди даже не замечали Азалию и проходили сквозь неё, и даже их взгляды, вроде бы касаясь, глядели сквозь. В их понимании Азалии не существовало. Она умерла вместе со счастьем, вместе с Ранзором. Стала прошлым, что впивается в собственные внутренности клыками и когтями, пожирая само себя, не способное покинуть этот порочный круг.
Вот, что читалось на лицах проходящих рядом людей, на зданиях и даже деревьях с травой, всюду лишь одна мнимая надпись – ТЫ ВИНОВНА. Она взывала к наказанию и жгучей болью напоминала о себе. Разве было это справедливо? Страдать, когда всем вокруг так радостно и хорошо? И существует ли она вообще, эта самая справедливость, или мир пребывает в рабстве причинно-следственных законов, где совершённый поступок возвращается словно эхо, благом или карой, не считаясь с моралью?
Азалия в ту же секунду возжелала обратиться ядом для всей Бугульмы и начала искать себя в сердце каждого жителя. И плевать даже если сгорит, но поделится своей болью и отчаянием, заставит всех страдать.
И она нашла то, что искала, тот злобный огонёк. Но плавил он не людей вокруг, а лишь саму Азалию, пока она и вовсе не расплавилась бесформенной чёрной массой, утекающей по водостоку.
Глава 14
Всё то время, что Макс катился по тоннелю и кричал, в него въедался запах грязи, и всё вокруг напоминало подземный аквапарк.
Летишь ты себе в темноте и трясёшься от страха, не зная направления и не контролируя его. В долгих нескончаемых звуках падения можно услышать многое, чего на самом деле не происходит, к примеру, скорое приближение стены.
От таких мыслей невольно вытягиваются руки и начинают шарить в темноте и в ожидании. А подпрыгивая на неровностях и пролетая над полыми местами, ты слышишь эхо и кажется, стена вот-вот сломает твои руки, и ты вопишь. Но никакой стены нет, лишь воображаемая, и раз за разом ты прошибаешь сырую темноту, где холодный ветер и ошмётки грязи бьют тебе в лицо.
Где-то вдалеке, словно в разных пролётах, так же кричал Дамир. А ещё где-то рядом повизгивал, скулил и гавкал пёс. Интересно, как он скользил по этой грязи? Сведя лапы вместе или широко растопыривая их, словно новичок на катке? Ну уж не попой точно.
Порой тоннель обрывался, и Макса выбрасывало куда-то в пустоту. Глаза начинали метаться в темноте и замечали силуэты. Затем тоннель вновь возвращался и петлял то влево, то вправо, то скатывался спиралью, но всегда неизменно направлялся вниз.
И на этом пути Макс то и дело подскакивал и переворачивался, падая на окружающий его мягкий грязевой матрас, приходилось упираться руками и ногами, чтобы хоть немного выровнить положение тела из хаотичных кувырков. А из-за лишних телодвижений, грязь набивалась и налипала ещё сильнее, нарастала словно снежный ком.
Кроме того комфортному спуску мешали все эти неровности в зыбкой поверхности. Здесь был целый набор: колдобины, бугорки и трамплины, они всё не заканчивались, пока тоннель не оборвался и в последний раз не выплюнул Макса в далёкие, тёмные пустоты, где он вопил, отчётливо слыша своё эхо.
Затем к его воплю добавились новые звуки, и с разных сторон посыпались силуэты: Дамир, с его нескончаемым «ваааууу», пёс, воющий урывками, молчаливый и угрюмый Дементий и, наконец, последней в этом падении присоединилась Тэсса. Она щёлкнула пальцами, и внизу вспыхнул круг ярко-оранжевого пламени и потянулся вверх своими вихрящимися языками.
Макс набирал скорость, и воздух становился всё теплее. От волнения Макс перестал кричать, его дыхание участилось, он зажмурился и закрылся руками, оказавшись прямо перед огнём, но вдруг резко завис, чувствуя лишь жар, а когда открыл глаза, увидел нечто. Рядом, где-то чуть выше, где-то чуть ниже зависли и остальные члены новоиспечённой группы, но их было почти не разглядеть, лишь краем глаза, так мощно слепило пламя. Оно слепило, стирая все очертания тьмы предметов и людей, оставляя лишь яркий свет.
Наступило единство всего. Материя слилась со звуком, и каждая душа слилась со всеми остальными, миллиардами миллиардов душ, и Макс прочувствовал каждую когда-либо испытанную эмоцию: улыбку, хмурость, удивление, отрешение и человеческое счастье, радость, уныние, горе и печаль. Почувствовал себя частью гигантского организма, одним из миллиона камешков на Эвересте, где удары холодных ветров теребят снежные покровы, кленовым листиком, что шелестит в кроне, частицей магмы, рвущейся наружу и всей планетой сразу, где каждый это неповторимая шестерёнка, своей жизнью развивающая эту удивительную экосистему.
Таинственная сила притянула Макса в свои объятия сквозь глубины в колыбель перводуши, словно вернула в материнскую утробу, где царят извечные красота, величие, покой и сила жизни. И в этом океане света в голове проносились самые прекрасные и великие идеи, но затем, где-то вдалеке возникла маленькая чёрная точка. Она росла и разрасталась, пока не достигла таких размеров, что затмила собой свет.
Ещё мгновение и все идеи испарились, сгинули во мраке. В голове осталась пустота, а вокруг лишь тьма пещеры.
Макс больше не чувствовал себя частью чего-то значительного, он снова стал собой, таким посредственным и невыразительным, лишённым мудрости, решительности и харизмы определяющих величие человеческой жизни.
Но глаза привыкли к темноте, и всё осталось там где-то на задворках памяти.
Макс обнаружил себя зажатым между Дамиром и Дементием. Вздохнул и, опустошив лёгкие, едва вылез. А вот попаданец и брат только-только начали приходить в себя, хотя сейчас их всех можно было смело переквалифицировать в попаданцев.
Впереди у самой расщелины, откуда вливалась полоса оранжевого света, стояла Тэсса. Она провела над собой рукой, и вся грязь тут же сползла с неё. Этот фокус она повторила и над своими компаньонами.
И все как-то оживились. А пёс, отряхнувшись, и вовсе стал носиться из стороны в сторону, как безумный, наворачивая круги с высунутым языком, подпрыгивая, иногда тявкая, принюхиваясь и задевая всех своим холодным, влажным носом и даже чуть не сбил Макса с ног, пока всё исследовал, а изучив, первым ринулся к полоске света.
Макс двинулся в том же направлении и встретился взглядом с Тэссой. Затем её силуэт скрылся в оранжеве. Макс прищурился и шагнул следом.
Он всё ещё щурился, когда оказался снаружи. Повсюду, чего бы не коснулся взор, раскинулись ярко-оранжевые просторы, а воздух казался сухим и горячим. Но Макс всё-же широко раскрыл рот от удивления, глядя на всю эту округу, и голова его вертелась, силясь охватить панораму целиком.
В небе, если его так можно было назвать, клубилась сплошная пелена едва различимых оранжевых облаков, под ними раскинулись густые леса с реками и озёрами. Где-то совсем далеко сверкало строение округлой формы, и всё это богатство окаймляла цепь величавых гор, на возвышенность одной из которых собственно и выбралась компания.
Но до густых лесов гораздо ближе находилась иная область. Она разделялась широкой тропой надвое. В правой части имелся очаровывающий даже издалека лесопарк со странными изваяниями из казалось бы жидкого, точно живого хрусталя. И все эти гротескные, загадочные инсталляции не могли не волновать воображение, так же как и коллекция готических особняков, какие Макс видел только на картинках, веющих шармом давно заброшенных мест и пустырей, по которым хорошо гулять и вдохновляться.
За особняками к горам вела поляна, усеянная цветами. Как ни странно, Макса больше привлекла левая часть этой области с домиком посреди яблоневой рощи.
Пёс проталкиваясь уже спустился по каменистой тропке и бежал к роще, гавкая чему-то своему. Остальная компания двигалась слегка растянувшейся цепочкой.
– Пройтись бы тут, осмотреться. – Вздохнул Макс. – Руки так и чешутся что-нибудь нарисовать.
Уже шёпотом добавил он, когда Тэсса шагающая впереди всех обернулась с недовольной миной.
– На экскурсию нет времени. – Вставила она и ускорила шаг.
– Эх, а так хотелось… – Мечтательно произнёс Дамир.
– Что ты там вякнул? – Спросила Тэсса не оборачиваясь, когда они уже вошли в рощу.
Дамир хотел было открыть рот, но Дементий его опередил.
– Я кажется вспомнил, ведь ты живёшь здесь с матерью? – Спросил он, и Тэсса кивнула.
– Отлично, тогда точно стоит поторопиться. – Начал Дамир.
– Почему? – Спросил Макс.
– Ну, все мамы, которых я знаю, умеют готовить чудесную… – Не успел договорить Дамир, как Тэсса замерла, обернулась и зло уставилась на братьев.
– Голодны? Тогда держите! – Она сорвала несколько яблок и начала швырять.
Метко, резко, энергично, изо всех сил, словно стрелы из лука.
Макс увернулся от первого, но уже второе угодило ему в грудь, третье в плечо, а от четвёртого он едва успел закрыть пах руками.
Теперь Тэсса лишь тяжело пыхтела и сверлила Макса взглядом.
– Сбрендила, психичка?! – Заорал Дамир.
И Тэсса снова набрала яблок и швырнула на сей раз в Дамира и всё в лицо! Но от каждого он сумел увернуться, а последнее даже поймал и надкусил, мыча от удовольствия.
А увидев, что рыжая тянется к новой порции яблок заторопился объявить.
– Эй! Стоп! Всё, всё, мы поняли! Спасибо! Мы будем шевелить булками быстрее, только, – Дамир нервно затряс пальцем, – не делай так больше, обойдёмся словами, ладно?! – Воскликнул он.
Тэсса хмыкнула и пошла дальше, и сколько же гордости было в её походке. Дамир и Дементий старались не отставать. Макс поднял одно из помятых от ударов яблок и надкусил. Оно будто подсвечивалось, а мякоть буквально сочилась оранжевым светом и была невероятно вкусной.
Воздух, сухой поначалу, теперь казался свежим, сочным, немного сладковатым, он бодрил и насыщал энергией. Глаза, привыкшие к оранжеве, стали различать местный колорит. Мягкую, нежную, шелковистую траву под ногами, она манила прилечь и зарыться в неё.
Неужели кошмар закончился, и вернулась беззаботная пора вместе со всеми утерянными мгновениями счастья? Неужто оно было зарыто в этих подземных лесах и утоплено в подземных озёрах? Здесь с новой стороны раскрылись весёлая и задиристая беготня Дамира, радостный лай четвероногого друга. И всё это удивительно хорошо гармонировало со здешними красотами и той девушкой, рыжеволосой, тонкогубой, слегка колючей, с притаённой добротой, гордой и решительной, но далёкой и неизменной, словно полярная звезда.
Вся компания остановилась перед домом, что пылал золотом. И не было в нём ни одного угла, шва и прочих стыков, будто сотканный из света и золотого янтаря, он искажал пространство вокруг, внушая чувство прекрасного, заставляя восхищаться, одаривая уютом и теплом, завораживая и очаровывая своими ароматами, звуками и излучениями. Они так и шептали обо всём, что ты любишь, клялись, что это и есть твой родной дом, тебе некуда спешить, да и зачем? Здесь и накормят, и напоят, и согреют, и облюбят. Всё в этом жилище вызывало благоговейный трепет и посреди этого великолепия, на веранде, точно охраняя дверь, сидел пёс.
– Это какая-то иллюзия, игра теней и света? – Произнёс Дамир.
– В глазах смотрящего, настоящее оно или ложное, чудо остаётся чудом. – Произнёс Дементий.
– Но откуда это здесь? – Спросил Макс.
– Из эфира можно слепить много всего, если позволяет воображение. Этот дом своеобразная компиляция дизайна, технологии и чувств, которые великие творцы среди людей вкладывали в свои произведения. Для эфира нет разницы между миром духовным и физическим, поэтому я приложила некоторые усилия, и получилось то, что получилось.
– У тебя что, архитектурное образование?
– Корочки у меня нет, если ты об этом. Но земля… – Тэсса присела и зажала в кулаке щепотку земли, растёрла и рассыпала, а затем стала разглаживать её. – Весьма плодородна на идеи. К тому же, это отличное информационное поле богатое на знания, чувства, дизайнерские фишки и многое-многое другое. Так меня учили мама с Пандорой. Они же помогали отстраивать этот домик.
Тэсса поднялась на веранду, погладила пса и вместе с ним юркнула в дом. Зайдя в него, Макс будто оказался внутри угасающего в закате солнца. Стены, залитые мягким оранжево-золотым светом, пылали и всё также не имели углов, и Макс не мог не любоваться, не мог не останавливаться, а иногда даже забывал дышать, и брату приходилось подгонять его, чтобы совсем не отстать от Дементия и Тэссы.
– Как давно он слушается тебя? – Спросил попаданец.
Тэсса мельком взглянула на Цербера.
– После исцеляющей волны, когда я уже восстановилась, мы нашли друг друга, и я сразу поняла его намерение вновь служить балансу. Тот момент сложно объяснить.
Они двигались по коридору, и временами стены то ярко вспыхивали, то угасали, и эти переливы создавали иллюзию их сужения и расширения, дыхания. Коридор минул вдоль нескольких комнат и окончился дверью из тёмного янтаря.
Вся компания обменялась взглядами. Макс изумлённым, потерянным и любопытным, Дамир невозмутимым, Дементий спокойным, готовым ко всему, а Тэсса смерила всех строгим докторским прищуром золотисто-медовых глаз. Но Макс успел приглядеться и заметить едва уловимые мимические подёргивания, где одно за другим вскипали осмотрительность, недоверие и сомнение, заметные человеческому глазу не лучше, чем солнечные вспышки, особенно на фоне стен этого дома, с которыми Тэсса легко бы могла слиться. Её настроения и характер излучали нечто схожее. Она закончила осмотр, повернулась к дверце и стала медленно открывать.
– Когда закончите там пыхтеть, загляните ко мне. – Донёсся низкий женский голос из комнаты.
Дверь открылась, и вся компания ввалилась внутрь. На кровати в чёрно-жёлтой пижаме лежала женщина, лет сорока на вид. Она щурилась, метая взгляд от одного к другому, и казалась дряблой, умирающей, на фоне пылающих золотом стен.
– Ну что, хлопчики! – Женщина улыбнулась. – Я таки думала мы встретимся раньше!
Воскликнула она, но тут её охватил кашель. Тэсса присела на край кровати. Взяла с тумбы стакан с оранжевой жидкостью и поднесла к губам женщины. Та сделала глоток, поморщилась и оттолкнула подношение. Затем снова закашлялась и затряслась, хватаясь за ногу под одеялом. Когда Тэсса приподняла его, то резко вздохнула. Штанину пижамы на правой ноге, будто прожгло, и наружу вылезла гниющая плоть.
От увиденного лишь краем глаза у Макса закружилась голова, и к горлу подступил тошнотворный ком. Он отвернулся, зажмурился и, задыхаясь, отошёл к стене.
– Мама? – Спросила Тэсса, но женщина не ответила. – Мама?!
Заплакала Тэсса и прижала ладони к ране, почувствовав, как мама вздрогнула от этого прикосновения. Гниль начала высыхать, покрываясь серой корочкой, но почти сразу треснула, и снова выглянула свежая гнильца. Тэсса задрожала и всхлипнула, закусив губу, пока нагноение всё больше и больше расходилось по ноге.
– Как же все компрессы, салаты, диеты?! – Закричала Тэсса.
Мама лишь замотала головой как непослушное дитя.
– Они перестали действовать и уже давно, но теперь у меня не хватит сил скрывать это. – С трудом прошептала она.
– За это время Пандора должна была что-то придумать! – Сказала Тэсса.
Мама улыбнулась и схватила дочь за руку.
– Слишком поздно. – Ответила мама.
Тэсса вырвала руку и мотнула головой, а дыхание её наполнилось тяжестью.
– Я в это не верю! Должно быть хоть что-то!
Маму охватил жуткий кашель, она тряслась, дёргалась и синела, пароксизм рвал её изнутри.
Тогда Тэсса встала перед кроватью, и её человеческая плоть сменилась красноглинистой. Она крепко стиснула зубы и зарычала. Ноги вросли в пол, а в искажённом теле прорезалась сетка лавовых вен, и глаза прожглись ярким пламенем. Тэсса вытянула руки, и тут же вокруг кровати поднялась пыль и вспыхнула искрами. Они окутывали маму, оседали на ней, высасывая всю губительную синеву, и исчезали, взамен из рук сыпались новые искры. Но приступ всё не отступал, и мама уже не просто синела, но покрывалась фиолетовыми оттенками, где-то переходящими в чёрный.
Тэссу трясло от высвобождаемых потоков энергии, а вены на её теле ширились, прожигая плоть, но Тэсса не останавливалась и выпускала из себя всё больше и больше, готовая взорваться и даже желая этого.
В какой-то миг кто-то схватил её за плечо, и потоки энергии оборвались. Она метнула гневный, пламенный взгляд и увидела Дементия. Он пропустил энергию через себя. Его взгляд говорил – хватит, остановись. Но был слишком далёк, чтобы Тэсса прислушалась. Она скинула его руку и лёгким толчком заряженных ладоней отбросила его. Тогда к ней стал медленно подходить Дамир. Гнев снова исказил лик Тэссы.
– Не пытайтесь остановить меня! – Прошипела она и угрожающе выставила руку.
И только сейчас поняла, почему эти глупцы лезут к ней, пылающей бомбе. Она взглянула на маму. Той уже ничего не помогало, и руки опустились от непосильной тяжести под гнётом этой ноши.
Тэсса схватилась за волосы и зарыдала. Её пыл угасал, возвращался человеческий облик. И всё это под страшный кашель матери, её крики, вопли и стенания.
Тэсса уже не могла на это смотреть, не могла слушать, и тогда её взор обратился к тем, кто был с ней рядом. К сострадающему Дементию, в глазах которого отразилась вся боль. К Дамиру, который был готов протянуть руку помощи, но не знал, как подступиться. К Максу, которого эти обстоятельства угнетали сильнее прочих и ввергли в собственную пучину отчаяния. И к Церберу, огромному псу с чёрными щёлками глаз, сквозь которые выглядывала его душа, полная преданности, заботы и любви к хозяину.
Но ведь у Цербера всегда три головы и для каждой найдётся хозяин. Смерть. Жизнь. Пустота.
Тэсса протянула руку, уловила излучения души и мысленно произнесла мольбу. И Цербер отозвался. Подбежал к кровати, запрыгнул и стал вылизывать нагноение. Оно убывало и таяло. Пароксизм кашля слабел, мама успокаивалась, а когда от гнильцы ничего не осталось, она задышала спокойно, размеренно ровно. А Цербер, закончив дело, разлёгся у её ног.
Никто не смел нарушить молчание, словно боясь спугнуть чудо. Все просто смотрели, затаив дыхание. Так всё оно и выглядело, пока мама лежала с закрытыми глазами и блаженной улыбкой на лице, её рука гладила пёсью голову, а вокруг сияли янтарные стены.
– Как же мне хорошо! – Произнесла мама. – Как приятно дышать и говорить. Так бы и слушала себя целый день. – Хихикнула она и взглянула на пса. – И тебе, мерзавец, спасибо, что забрал свой подарочек! – Она усмехнулась и оглядела всех по очереди. – Ну, чего уставились? Похороны отменяются! А теперь выметайтесь! В ванну, живо! Никому не позволю быть свинюхой!
Воскликнула она и указала на дверь. Все вышли кроме Тэссы. Она обняла маму и зарылась лицом в её пижаму, в запах и тепло воспоминаний о той майской ночи под дождём, когда Тэсса одолжила эту пижаму в одном из домов и подарила маме.
– Ступай к гостям, дитя, нам предстоит многое обсудить. – Устало произнесла мама.
Через окно в гостиную вливалось оранжевое марево света и заполняло комнату лёгким рыжим туманом, словно декоративный мистический элемент, навевающий капельку флёра, в котором виднеются едва расплывчатые очертания кресел недалеко от двери и аккуратный диванчик у самой стены для пространных бесед, где сейчас восседали Макс и Дамир, с чавканьем уминая сочные яблоки.
Дверь открылась, в комнату вошла Тэсса, и братья встретились с ней взглядами. Возникло неловкое молчание. Они хотели было вернуться к поеданию вкусностей, как вдруг яблоки воспарили и зависли в мареве.
Дамир потянулся рукой, но в рыжем облачке от них ничего не осталось. Они растворились. Тэсса прыснула, и Дамир зло посмотрел на неё.
– Хорошего понемногу, да и пользы от переедания никакой. И потом… – Тэсса выдержала паузу, печально вздохнула и добавила. – Не для вас я эти яблоки растила.
На печальный взгляд рыжей девчушки Дамир ответил вымученной улыбкой, сжимая кулаки. Макс не знал, как на это реагировать, что сказать, куда отвести взор или куда деться, чтобы избежать словесного выпада.
Скрипнула дверь, и появилась мама Тэссы. Она села в кресло рядом с дочерью и взглянула на братьев.
– Набили животы? – Спросила женщина, улыбаясь, а когда братья кивнули, повернулась к дочке. – Правда, они милые?
– Обжоры, не знают когда остановиться, чтобы животы не разбухли.
Дверь снова распахнулась. В комнату забежал Цербер и лёг на полу между креслами. Следом вошёл Дементий и сел в одно из кресел напротив Тэссы и её мамы. Она вздохнула, оглядывая присутствующих.
– Теперь, когда все собрались, и я чувствую себя лучше, мы должны обсудить то, что как вам кажется начало происходить в Бугульме, но на самом деле происходило задолго до вашего рождения по всему миру. Давайте представимся. Эта рыжеволосая девушка с острым язычком – моя дочь Тэсса. Меня же зовут Элайа. С Дементием вы, полагаю, уже знакомы. Ну, а как мне величать вас, молодые люди?
– Я Дамир. Это мой брат Макс. И да, нам и вправду кое-чего непонятно. Например, где мы находимся и что, чёрт возьми, вообще творится?!
– Думаю, будет справедливо развеять ваши сомнения. – Начала Элайа. Макс и Дамир закивали. – Для всего внешнего мира это место является ядром земли. Для нас это дом. Тысячи лет назад моя семья основала здесь город, Аниму.
– Что за технология вообще способна на такое? – Перебил Макс.
– Технологии разума, души и чувств, я полагаю. Знаю, сейчас по нам такого не скажешь, но когда-то мы представляли из себя могущественную силу. Мы создания эфира чёрного, серого, красного и многих-многих других. И пищей нам служат эмоции, переработанные людьми. Мы их воплощения. Они не только даруют власть, но и формируют большую часть нашей личности. Поэтому мы так похожи на людей и всегда следуем современному психотипу. Мы не подвержены влиянию времени, но можем непроизвольно менять расу, пол, возраст и даже ориентацию, в зависимости от того, чья чаша весов среди категорий человеческого населения окажется более весомой. Мужчины, женщины, дети, взрослые, белые, афро, и так из века в век. Ваша пирамида потребностей довольно многоступенчатая, а вот нам достаточно лишь одного из чувств. Для нас, воплощений, оно словно амброзия и заменяет всё. Так что же мы такое, как не девяностопроцентный эквивалент определённого чувства? Люди пользуются эмоциями словно набором инструментов самовыражения, в то время как воплощения обязаны подчиняться и верно служить определяющим их стихиям, дабы не нарушить единства между собой и миром, не утратить покой и умиротворение, ведь мы связаны. Мы квинтэссенция, тогда как люди – это целая смесь самых невообразимых оттенков и вкусов, настроений и отражений.
