Текст книги "Грань Земли (СИ)"

Автор книги: Адам Тюдор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Целовал так, словно от этого зависела его жизнь, а так оно и было. Но сердце Тэссы не билось, а его собственное угасало, и всё же он решил им поделиться. Представил в мыслях это прекрасное, отчётливое биение жизни и самой любви, стал множить его и наполнять им Тэссу.

А когда, наконец, эта тихая мелодия заиграла в ней, Макс прислушался и словно заново родился, впервые ощутил жизнь, как и саму Тэссу и всё прекрасное, что делало её настоящей, всю её душу и внутренний свет, такой закрытый и такой недоступный, и фиолетовые раковые поражения, что его окружили.

Макс потянулся к свету, весь заразился им и стал рассеивать её душевные раны и надрывы, и когда ничего подобного не осталось, только тогда он обратил внимание на себя, каким нагноением он оказался сам. Макс обрушил весь испепеляющий пламень и на себя, чтобы изжечь последний чирей, высушить оставшуюся желчь. Но чья-то рука остановила это и всё спуталось.

Но куда бы подевался яд? Он засасывался брешью в душу Макса, тогда как весь свет покидал его, но это уже было не так страшно. Макс был готов весь раствориться в Тэссе, что значило отдать ей лучшее, отдать всю человеческую нежность, страсть, силу, смелость, поддержку и искренность, какая только была в Максе, подарить Тэссе всё кипение чувств, чтобы она осознала этим поцелуем, каково быть человеком. Макс находил себя, познавал жизнь и саму Тэссу.

Фиолетовый огонь в глазах переливался жёлтым, красным, оранжевым и остался в золотисто-медовых тонах. Все ядовитого окраса вены сгинули, а тело вновь возвращало привычный облик молодой, прекрасной, улыбчивой, рыжеволосой девушки.

Звериные укусы стали походить на поцелуи и обрели спелость, сок и мякоть самых чудесных фруктов и ягод, что расцветали прямо на губах и языке. Дыхание вновь стало горячим, а чувства вырвались из клетки и вспорхнули.

Тэсса почти вернулась и вместе с Максом утолила внутренний голод познания, то невыразимое ни в жестах ни в словах неописуемое чувство, что просыпается в тебе в момент рождения. Его нельзя осознать или определить, но порой оно накатывает, и ты всё силишься его удовлетворить. Но так и не можешь отыскать покоя долгие годы. А затем это вдруг происходит, и ты обретаешь нечто большее, чем просто смысл. Ты обретаешь себя.

И всё, что Макс отдал, он получил в многократно большем объёме. Тогда всё вернулось, вернулось чувство реальности, и Макс слегка отодвинулся от Тэссы, глядя ей прямо в глаза и истекая кровью. Отвернулся и шагнул во тьму сражения, чтобы вновь встретиться с бурей лицом к лицу.

* * *

Ранзор всё так же возвышался над Азалией и ковырялся в ней острием косы, раны от которой разъедали её и заставляли вздрагивать и трястись.

– Я бы мог смотреть на это бесконечно, но у меня нет столько времени, и я хочу задать последний вопрос. Ведь ты должна была понимать, что тебе не хватит сил прикончить меня, так к чему был этот цирк?!

– Да просто… мне нравится… злить тебя! – Азалия усмехнулась.

– Глупо! – Сказал Ранзор.

И, подняв косу, вонзил в грудь. Всё тело обратилось в пепел и развеялось по водоёму чёрными парами.

* * *

Вот что видел Макс, пока брёл сквозь битву, где неживые и каменные создания уничтожали друг друга. Тысячи и тысячи заражённых и все, как на подбор, слепая одержимость, никакого мышления, взгляды в никуда и всё, что противоречило их миру, они просто отрицали. И когда единственно живой во всей округе Макс проходил рядом с ними, они морщились и отворачивались, упиваясь битвой, которую их примитивный разум диктовал продолжать.

Макс остановился, когда битва оказалась где-то позади. Её шум утих, а от солдат остались лишь силуэты в тумане. И Макс почувствовал, что он там, где и должен быть.

Вокруг в этом пепельно-дымном тумане стали мелькать и потрескивать красные всполохи молний. И после каждой Макс вздрагивал, одежда рвалась, а на теле оставался порез. Скоро вся одежда стала рваной и алой. Но Макс не пытался спастись, бежать или сопротивляться, он отдавался этой боли и внутренне разглядывал нарастающие ощущения и чувства. Чем они отзываются? Для этого нельзя было бежать, но принять это состояние, окунуться и вобрать было необходимо.

Впереди снова мелькнул красный всполох, и что-то горячее и багровое застило взор. Это кровь потекла со лба. Но была ли это просто кровь? Макс протёр её пальцами и облизнул. Ты выпускаешь себе кровь, и яд покидает чашу, которой ты являешься, чтобы нечто совершенно новое заполнило тебя на пути становления кем-то иным. Так ты купаешься в своей крови, а значит и в крови всех, кто был до тебя. Ты обретаешь всю первобытную силу и знание предков. Ты видишь в себе ненависть и страх, ты видишь хворь и счастье, ты видишь всё и понимаешь, они тебе не враги. Всё определяется лишь твоей волей. Тебя озаряет истина. Инсайт. Станешь ли ты богом или пробудишь в себе зверя, питающегося разрухой, что призывает внешние силы против тебя самого и остального мира? Ты можешь выбирать, что угодно и когда угодно, и никто не смеет делать из тебя раба, если ты сам этого не возжелаешь.

Молнии исчезли, а голос из тумана прошептал.

– Умри!

Что-то острое кольнуло грудь. Воткнулось в сердце и душу. Это была коса. Из сердца хлынула кровь, а душа покрылась бесчисленным множеством сигаретных ожогов, они разрастались тонкими пепельными линиями.

Макс вздрогнул, простонал, сморщил лицо, изо всех сил стиснул зубы. А затем упал. Кровь начала стекаться под ним в лужу. Отчётливо-красная. Такая живая и настоящая, что хочется прикоснуться, попробовать на вкус.

* * *

Обычный осенний день начался тёплым утром. С земли вздымались пары, и оттого всё было в тумане. Стояло бабье лето.

Макс встал за несколько часов до похода в школу в пять утра, что, по его мнению, было идеальной порой для горячего крепкого кофе с кусками кукурузного хлеба щедро вымазанного шоколадной пастой с ломтиками бананов. И чтения стихов – Маяковский, Есенин, Китс, Шелли, Байрон, Блейк…

Макс открывал окно и любовался городом со второго этажа. Когда солнце только проснулось и брело к зениту, а город мирно посапывал, можно было насладиться одухотворенным покоем и палитрой цветов – ещё не ушедшей зеленью, но уже пробивающейся на её место позолотой. Осеннее золото всегда было самым настоящим и живым.

И вот ты зачитываешь вслух могучие строки великих поэтов, что сохранят свою свежесть на века, писанные бессмертным языком и слогом. И это в четырнадцать-то лет! «Не рановато ли читать такие книги, а, юноша?» – Бывало спросит отец или кто другой из домашних. В ответ Макс вопрошал – «А когда надо?!» И голоса смолкали.

И Макс снова возвращался к вечности, облечённую в строфы и рифмы, силясь отыскать в них неудержимую правду, пусть и художественную, пока в его груди клокотало любопытство. Но в стихах ответов не найти, их нужно процеживать, пробуя жизнь на зубок, проживая её ярчайшими мгновениями, чтобы осознать все её прелести. А не плыть бревном по мёртвым течениям, где вода становится всё теплее и приятнее, но в то же время тухнет. Приходится закрывать глаза и зажимать нос, чтобы дальнейшее плавание сохранило свой комфорт. И в конце ты приплываешь к болоту, где всё застаивается и окончательно затухает в слабости, тупости и уродстве. Но ты можешь грести и против. Биться с этими ледяными потоками и действительно жить на пути становления своего таланта, в котором ты выразишь всю свою силу, красоту и ум, вместо того, чтобы робко приглядываться, принюхиваться или прислушиваться, словно ты ослеп и оглох и больше не имеешь прав на эту жизнь.

Так у Макса всегда были его вопросы, но он боялся, боялся их озвучить и получить ответы. Боялся плыть против течения в неизвестность, по ту сторону страха, где лежит всё самое прекрасное, могущественное и мудрое. Любая тень пугала, а любой шорох заставлял нервно оглядываться.

Все эти безумные, орущие, гогочущие, хамоватые типы, что всё время пьянствуют, чертыхаются и поливают друг друга грязью, обвиняя всех и вся в своих бедах – Макс вздрагивал всякий раз, как услышит их бранную речь. Хотелось заткнуть уши и убежать подальше, где было бы тихо и спокойно, где нет городского шума и суеты с их вечными стройками, рёвом автомобилей, грубыми криками и хохотом праздно шатающихся гуляк. Сбежать на остров. Но было и другое место.

Максу пришлось долго упрашивать брата сводить его на кладбище, как на русское, где царили строгость и кресты с холодными, голубыми оттенками, так и татарское, с уходом в магометанскую символику с её светлыми, тёплыми тонами и с полумесяцами вместо крестов.

Максу хотелось рассмотреть, тщательно изучить все эти загробные культуры и обряды погребения, но его расстраивало, что порой могилы приходят в запустение и умерших попросту забывают. От этого становилось не по себе.

Иногда Макс просто сидел у входа, смотрел на всё кладбище и видел бродяг, этих мелких воришек, что тихо сновали между усопшими, подбирая оставленную пищу, срезали венки, чтобы потом приставать к прохожим на улицах, у входа на рынок или бегая по магазинам, умоляя выменять мятую охапку на бутылку.

В такие мгновения Максу казалось, что жизнь обманула и предала его. Ответов нигде не было, только вопросы, и ничто не могло помочь, кино, музыка, книги. Как справиться и совладать со всеми бурями, что возникают на твоём пути?

И вот однажды, когда Макс был уже весь потасканный, уставший, побитый ударами холодных ветров жизни, брат помог ему встать на ноги и убедил проследовать за ним, что Макс и сделал. Дамир тогда купил им сладкой ваты, но не такой, какую делают сейчас, лёгкую и колючую, а тяжёлую, сладкую и нежную, что тает на языке. И распахнул перед Максом огромные двери храма – Дома искусств.

Это была настоящая выставка, первая в жизни Макса. В воздухе разливались тихие и мелодичные звуки природы вокруг дюжин холстов, запечатлевших красоту рассветов и закатов, гор и морей, лесов и водопадов. Они, конечно, были разделены по тематике, и у каждой играла своя музыка. И это было так живо и так ярко, что поневоле ты переносился в виденье самого творца, прогуливался по лабиринтам его воображения.

Все остальные посетители для Макса исчезли. Он не видел и не слышал ничего и никого, кроме этих самых шедевров, и это был только первый зал.

Последующие изобиловали иными экспонатами. Это и всевозможные тетради с черновыми опусами, дневники с жизнеописанием быта писателей и поэтов, их знаменитые печатные машинки и перья. Всё это заставляло Макса трепетать, пока он прогуливался между творениями великих, и что-то новое в нём зарождалось. Глубинный страх перед жизнью вдруг смешался с неистовой жаждой её познания, что наконец-то вырвалась из своего сна и объявила о себе в окончательной безграничной мере. А к этому ещё и примешались подобострастие, вся отчаянность и непонятность.

Какое место он занимает в этом мире? Где ему стоять, сидеть или лежать, чтобы точно осознать, что это место его? Все краски, которые Макс разглядел, в тот же миг ожили и хлынули на него красотой, талантом, признанием и силой. И он сумел увидеть внутри себя и в самой жизни не только страх, но и тысячи других оттенков. И даже в самом страхе он обнаружил красоту, даже в самом отталкивающем и мерзком.

В его голове стала зреть мысль, что нет такого места на земле, где можно было бы спокойно расположиться. Ведь сама жизнь это и есть движение, всё в ней течёт и меняется, и в её реку не войти дважды.

У тебя есть лишь выбор плыть вверх против течения, становиться лучше, или плыть по течению на самое дно. Перестать бояться и взять бразды правления, чтобы переродиться в новом качестве гения и сразиться с миром, который утягивает тебя в болото пустой и бессмысленной жизни.

И пусть это будет твой последний миг, но преисполненный жизни, силы, красоты и ума он вспыхнет так ярко, что ослепит целую вселенную.

А можно прожить долгую тусклую жизнь, едва отличимую от жизни песчинки среди множества таких же песчинок.

* * *

Ранзор стоял над телом Макса, вся кровь которого вытекала струйками из множества ран и собиралась в алую лужицу. Казалось, этому не будет конца, но кровь остановилась, и всё вроде бы пришло в норму, пока не случилось нечто странное. Кровавая масса вдруг задрожала и сделалась точно живой, помутнела, а затем и вовсе выцвела в белую жидкость той же консистенции. И, наконец, подала признаки жизни, расползаясь белыми, сияющими, шёлковыми нитками во все стороны.

И всё это происходило так легко, просто и быстро, что совсем скоро белые нити были повсюду. И Ранзор даже думать забыл о Максе, Дамире, Тэссе и своих планах, а только семенил и прыгал на цыпочках, боясь обмочиться в этих молочных реках, что разливались вокруг. Детище его чахло и загибалось, в паутину счастья вплетались новые белоснежные узоры – витки из шёлковых нитей.

Макс тоже весь побелел и растворился в свету, белой плазме, эфире, неоне. Их нити растекались не только по глади, но и по воздуху, проникая в связи паутинок заражённого пространства и в сознания инфицированных, закрадываясь в чужие воспоминания и вытягивая их свет наружу, распаляя огонь в сердце каждого.

Молочные реки ширились и росли, следовали за убегающим Ранзором. И всякий раз он приходил в оцепенение, когда в чьём-то сознании вспыхивали картины прошлого, пропитанные мгновениями нежности и любви, что на доли секунды ослепляли взор, и Ранзор замирал.

Так он угодил в одну из белых паутин, разросшихся прямо в воздухе, запутался в ней и прилип. И этот белый шёлк стал растекаться по его руке, перекрывая все остальные вены, но Ранзор неистовым усилием воли сумел подавить очередную вспышку. Выбрался из пут и перебежал в безопасное для себя место, куда белый эфир ещё не добрался, но и это не помогло. Те белые вены, что опутали руку, начали разрастаться сами по себе и растянулись по всему телу и особенно сплелись у сердца. Ранзор схватился за грудь и простонал, глаза его побелели. Белые вены исчеркали шею, лицо и всю голову так, что все прочие вены растворились, и Ранзор свалился.

Вокруг развернулась тьма той самой пещеры, но теперь чёрный ветер своим холодным властным прикосновением трепал рыжие патлы. Спина кишела мурашками, в воздухе стояла отвратительная разлагающая сырость, и всё здесь затихло и отмерло, даже стук в висках. И только скрип, как от гвоздя по металлу, раздирал слух. Всё лицо и губы растрескались и шелушились, сухое горло першило, а глаза слезились. В такой темноте не разглядишь своего тела, даже очертаний, словно его и вовсе не существует, но зато чувствуешь всё. Как оно дрожит на лютом холоде, а пальцы ног коченеют на ледяном полу, и вся кровь стынет в неподвижном куске льда.

Но и это было не всё. На коже вновь ярко высветились вены всех цветов и оттенков, ранее поглощенных стихий. Но теперь они не были преимуществом и расползались по телу, словно змеи, пока их сияние не погасло. И эти самые вены странно исказились, приняв форму колючей проволоки. Они стали елозить под кожей, разрезая внутреннюю человеческую мякоть и, как оказалось, выпускать кипящую кровь внутри оледенелой плоти.

И когда тело немело от внешней стужи, внутренняя агония отрезвляла его, и всё страдало, раздиралось, плавилось. Ни одна клетка не осталась без внимания. Это был точечный обстрел, где ядовитый ветер целовал душу своими кислотными, леденящими и обжигающими поцелуями. Они уподобились ударам плетью по голой замёрзшей коже.

Затем, вдалеке забренчала цепь, и топот гигантских лап и жуткое рычание. Нечто тайное и неясное, словно сама жизнь. Вот только здесь её не было, не было плоскости, на которой она бы расположила время и пространство. И не было той меры, которой можно было бы её измерить, охватить всю её значимость и величину. Как со дна глубокой впадины не измерить материка, так и пребывая в океане отчаяния не познать величину жизни. А только гнетущее чувство обиды и предательства твоей семьи, где братья и сёстры враждуют друг с другом, а мать травит тебя своим воспитанием, стыдит и презирает, видя в тебе отца, которого ты никогда не знал.

И всё вокруг, что можно обозначить жизнью, есть лишь дешёвый фарс, безобразная и противоестественная фантасмагория без конца и края.

Вот ты родился, чуть созрел и в тот же миг жизнь – мать всех чудовищ несётся на тебя, гремя своими массивными цепями и сотрясая мир своими громадными необъятными лапами, чтобы пожрать твои труды и всего тебя. Но и это не удовлетворит её волчий аппетит. И ты дрожишь, боишься и съёживаешься, а никто так и не приходит, не заявляет о себе с грозным видом и рычанием, но камень не спадает с плеч, а только тяжелеет. Ты напрягаешься всё сильнее и сильнее, пока не начинаешь истошно рыдать.

– Лжец! Притворщик! Закончи это! Сорви все свои маски, или я сделаю это сам, Гомизид! Я знаю, кто ты! Я знаю, что ты! Ты ждал монстра?! Ну, так взгляни на него и увидишь только себя! Ты настолько сильно желаешь быть кем-то другим, что позабыл, что значит быть собой, позабыл, что значит жить по-настоящему! Но ты ещё можешь исправить это, принять свой страх и подружиться с ним.

– Хорошо, хорошо! Всё что угодно, только не оставляй меня! Умоляю! – Гомизид взвыл. – Это не я! Меня зовут Мак… Ранзор! Я воплощение ненависти!

– Лооожь! – Прогремел голос в голове и Ранз… Гомизида тряхнуло.

– Гомизид! Меня зовут Гомизид! – Поправил себя он и стал испуганно оглядываться.

Но колючая правда, облечённая в голос мальчишки, перестала звучать и мучить. Тьма убывала, и Гомизид увидел собственное тело опутанное белыми венами. Стоя посреди водоёма, утопающего в тумане, в котором слабо прорисовывались тёмные силуэты тех, кто уже не принадлежал хвори. Они были слишком далеки, а всё внимание Гомизида было приковано к Максу, стоящему перед ним и истекающему кровью, и больше всего её вытекало из сердца.

Гомизид рассмеялся.

– И всё равно ты просто человек! – Воскликнул он.

Но Макс не ответил.

– Я чую твои эмоции, а значит могу направить их против тебя!

Ехидно выговорил Гомизид, вытянул руку и сжал кулак. Макс ощутил этот импульс в своём сердце и задрожал. Что-то вскипело, забурлило и напряглось в нём так, что плоть начала рваться.

Макс вскрикнул. Брешь его души раскрылась огромной раной в сердце, и прямиком оттуда хлынули потоки света самых разных тонов и оттенков. Они смешались и окутали тело, своим видом напоминая белую глину, озарённую ярким сиянием.

Гомизид опустил руку, Макс же пожал плечами. Из него всё ещё хлестала кровь, но её не было видно под слоем белого эфира, что он собрал вокруг.

– Ты прав! – Сказал Макс. – Я это просто я! И во мне всё та же кровь, и тот же набор эмоций, но отныне я им больше не раб!

Он глядел, как переливается эфир на его теле, а Ранзор стоял, трясся от злобы, взирая исподлобья, тихо рыча и скалясь.

Макс с сочувствием взглянул на него.

– Спасибо, что открыл мне глаза! Благодаря тебе я осознал важность каждой эмоции, каждого ощущения и всех впечатлений. Поэтому прошу тебя, пока ещё не поздно – остановись, следующий шаг ведёт в бездну! Чувства – это огонь, пылающий в человеческих сердцах. Он делает нас теми, кто мы есть. Пусть неидеальными, но творческими, иногда злыми, где-то жестокими, вредными, но и добрыми тоже, заботливыми, сострадательными, милосердными – живыми. А ты хочешь погасить это пламя, и такого я тебе позволить не могу! – Сказал Макс.

И Гомизид вздохнул.

– Думаешь, порылся у меня в душе и всё? Гейм ове? Ну уж дудки! Ничего не кончено! – Воскликнул он, и его затрясло ещё сильнее, десятки вен ожили в нём с новой силой, он прямо воспылал.

По Максу всё так же стекала кровь, но капли складывались странным образом в целое множество рун по всему телу. Но Макс не обратил на это внимания. Он и не понял бы, что это такое. А вот Гомизид распознал бы, не будь он так увлечён своим гневом.

– И ты был прав насчёт саморазрушения, но в одном ты ошибся. Всё это верно, только если дойти до этого собственным умом, методом проб и ошибок, по доброй воле. Ты полагал, что служишь катарсису, но направляя других, ты не давал свободы и этим порочил и предавал свою службу, свою натуру, себя самого и выбор, который сделал. И все, кого ты направил, сгорали в агонии твоего отчаяния, страха и боли вместо того, чтобы развить в себе красоту, силу и интеллект и обратить это великим талантом. – Сказал Макс.

И Гомизид, воспылав огнём и молнией, скрытый в буре, ринулся на него, оставляя за собой шлейф света. Но стоило только приблизиться, он тут же застыл, и весь свет для него погас, а все вздувшиеся вены затмились одной единственной – белой. А сам он точно ошпарился, едва коснувшись Макса. И округу залили белые пары, сплошной туман. Гомизид бросился прочь весь обожжённый, лишь бы подальше от Макса и его откровений.

Из тумана стали выплывать фигуры в тёмных плащах и скрытых капюшоном лицах. Они окружили Гомизида, но он всё бежал, пока удар чёрной плётки в спину не заставил его замереть. Затем молния хлестнула по ноге, и Гомизид упал. Фигуры были расплывчатыми, но подплывая, обретали очертания, и каждая излучала свой собственный свет. Важнее этого были лишь остро-наточенные костяные клинки в их руках.

– Ты обвиняешься в убийстве воплощений и предательстве каждой из стихий! – Произнёс знакомый женский голос за спиной у Гомизида.

Он тут же вскочил, обернулся и бросился к своему обвинителю, но молния хлестнула по груди, выдрав кусок плоти. Гомизид рухнул на колени, но очень скоро поднялся и оглядел всех.

– Нападайте, сучки! – Процедил он и подманил их рукой.

– Хватит и меня одной! – Произнесла обвинительница и, отбросив свой хлыст, бросилась на Гомизида.

Он усмехнулся, плюнул на кулак, и хотел было разбить лицо, растоптать эту самодовольную курицу на глазах у всего курятника. Хотел, да сценарий писал не он. Что-то в нём размякло, обессилело, и эти белые вены – от них его кулак стал совсем хлипким и косым, а от слишком резкого взмаха рука предательски хрустнула и заныла. Да и сам этот хлипкий удар пришёлся по дыму, которым обратилась нападавшая и, возникнув за спиной, она вонзила свой костяной кинжал ему в грудь, а затем встала перед ним и сняла капюшон.

– Кааак?! – Прохрипел Гомизид.

Азалия улыбнулась.

– Твоими стараниями я ведь никогда так и не стала чистым выражением своей стихии, а только придатком, примесью твоей хвори. Теперь же я независима и полна энергии, которую ты больше не посмеешь забрать. – Она кивнула другим фигурам в капюшонах, и те стали подплывать.

– Ази! – Гомизид усмехнулся. – Ведь ты это не серьёзно, да? В смысле, давай начнём всё с чистого листа и вместе…

Он вздрогнул, когда кинжалы пронзили его плоть, грудь, спину, рёбра и скрылись внутри тела. Он упал весь измождённый, ослабленный и только оглядывался, видя, как вся чернота вокруг разлагается, а тёмные паутинки связей, прежде пронизывающие всё и вся, распадаются одна за другой.

– Отныне, ты не связан с нашими стихиями и не сможешь пользоваться их дарами! – Произнесла Азалия.

Но Гомизиду хватило сил и наглости, чтобы подняться и обозлённо закричать.

– Глупцы! Вы правда думали, что я связан только с эмоциями?! – Он принял форму голема, но тут же застыл – очередной клинок теперь из камня вонзился в спину и скрылся внутри неё.

– Ты же не думал, что я оставлю тебе власть над землёй?! – Прошептал у него за ухом Дамир.

И Гомизид свалился, окончательно провалившись внутрь себя.

Макс и Дамир подбежали друг к другу, крепко обнялись и не могли наобниматься, надышаться и насладиться безмолвным обществом друг друга. И казалось, их объятия ничто не разорвёт.

Азалия улыбалась, глядя на это.

– Ты был прав, Максимка, я действительно нечто большее, чем просто ненависть! Я всегда забывала о милосердии, но теперь ощущаю это в себе. Эту невосполненность, некий пробел. – Сказала она.

И тут появилась Тэсса. Они обменялись коротким сдержанным взглядом, прежде чем братья кинулись её обнимать. Сначала Тэсса противилась этой публичной демонстрации чувств, но затем сдалась на милость.

Чуть позже Азалия произнесла:

– Теперь Гомизид и вправду смертен. Вы можете убить его, он ведь это заслужил! Я бы именно так и поступила, но не хочу возвращаться к прошлому. Да и не мне его судить, вы же другое дело. Он слишком много у вас отнял, в том числе и моими руками, вы в своём праве. А теперь прощайте, смею надеяться, друзья! – Азалия стала уплывать к другим фигурам в плащах, которые кучковались совсем неподалёку.

– Азалия?! – Воскликнула Тэсса, и та обернулась. – Чем думаешь заняться?

Азалия улыбнулась и, кажется, даже немного смутилась.

– Скорее всего мы с сёстрами продолжим дело твоей матери, попытаемся сохранить баланс и очистить мир от всего, что его отравляет. – Сказав это, Азалия продолжила удаляться, и когда поравнялась с сёстрами, они вместе растворились в тумане.

Макс, Дамир и Тэсса уставились на лежащего Гомизида и переглянулись. Он выглядел побитым и измотанным жизнью, простым человеком. Тэсса с криком набросилась на него, дала несколько затрещин, стала пинать. Макс тут же оттащил её, несмотря на сопротивление и крики.

– Он заслужил смерть! Так убьём его! – Вырываясь, рычала она.

– Мы не палачи! И к тому же, Дамир позаботится о нём и вернёт блокирующие алгоритмы. – Произнёс Макс.

И Тэсса резко воззрилась на Дамира.

– Мы поместим его туда, где он больше никого не тронет. Обещаю! – Ответил он.

А Тэсса бросила презрительный взгляд и вроде начала успокаиваться. Макс отпустил её, а Дамир взмахнул над пленником рукой, и тот стал медленно утопать в землю.

– Я лишь пытался всех спасти, теперь же смерть придёт за каждым из нас. Одно меня утешает – я высвободил ЕГО из заточения, надеюсь, он закончит начатое мной! – Успел произнести словно в бреду Гомизид, прежде чем полностью скрылся.

Теперь троица смотрела на исцеление города. Как полчище белых шёлковых нитей света, исходящих из Макса, так и друг из друга, расходились туманом по всей Бугульме, очищая людей и округу.

Только сейчас Макс заметил на себе странный взгляд брата.

– Что?! – Спросил Макс, и Дамир ткнул пальцем в его тело, окутанное белым эфиром. – Ах, это…

– Ты теперь всегда будешь такой? – Спросил Дамир.

И Макс оглядел себя, не зная, что и ответить, но ему и не пришлось. Вдруг кто-то громко захлопал в ладоши за спинами троицы, и они обернулись.

– Прекрасная изумительная работа, друзья, браво! – Обратился к ним незнакомец.

Высокий, черноволосый, весь чистенький, как с иголки, в стильном бежевом костюме. Франт и щегол.

– А ты ещё кто?! – Воскликнул Дамир.

Незнакомец взглянул на небо, и над городом вдруг воссиял купол чистой голубой энергии, а затем вспыхнул и разорвался снопами падающих звёзд, как при салюте и просто исчез.

Незнакомец опустил взор на троицу и улыбнулся.

– Полагаю, в нём больше нет необходимости. Но не стоит думать, что я сделал это по доброте душевной, отнюдь, просто я не мог допустить, чтобы эта скверна разошлась по миру. – Он резко крутанул кистью, сжал кулак и дёрнул на себя.

Никто и глазом не успел моргнуть, как Дамира подтащило прямо ему в руки, и он даже не сопротивлялся, словно застыл.

– Ну, хватит болтать, дела не ждут!

– Эй! Какого хрена?! Зачем тебе мой брат?! – Закричал Макс.

И похититель стыдливо опустил взгляд к земле.

– Упс, так вы братья? Это объясняет схожесть. – Он улыбнулся. – Шучу. Видишь ли, я нуждаюсь в таких как он, в истинных потомках атлантов, а твой брат один из них.

Незнакомец стал быстро уходить, и Макс пошёл следом.

– Ну что? – Спросил щегол. – Если хочется ещё разок пощупать ту рыжую девчонку, советую за мною не ходить.

– Так ты из тех, кто хочет исправить земной код? – Спросил Макс.

И похититель усмехнулся.

– Я не дитя, чтобы играться с такой мелочью, к тому же это тот ещё геморрой. Пожалуй, воздержусь. Поверь, эта катавасия создана не для нашей суровой мужской логики. К тому же, у меня есть инструменты поэффективнее. Я не тот, кто разрушает, я тот, кто оптимизирует, и я нуждаюсь в команде. – Незнакомец похлопал Дамира по плечу. – За брата не беспокойся, я не причиню ему вреда, напротив, помогу раскрыть потенциал.

– Лжец! – Закричала Тэсса. – Какие бы у тебя не были мотивы, убирайся!

Она зарычала и бросилась на похитителя. В ответ он лишь поднял палец. Макс ничего не заметил, но для Тэссы это было подобно тому, как если бы солнце оказалось прямо перед глазами, а в голове взорвалась ядерная бомба. Тэсса вдруг замерла и стала размахивать руками, мотать головой, глядя сквозь и робко переставлять ноги.

– Тэсса?! – Воскликнул Макс и уставился на того, кто сотворил с ней это.

– Я лишил её всех чувств, возможно, она даже думает, что умерла. Но не волнуйся, это временная мера, я знаю, кто она. И хочу, чтобы она продолжала своё дело. – Сказал похититель.

И тогда Макс, собрав всю свою воинственность и новообретённую силу, сам двинулся на врага.

– То есть, тебя не впечатлило всё то, что я сейчас продемонстрировал? А должно было! Хотя, глядя на тебя, удивляться не приходится. Все ведь думали, что ты бог, да? – Похититель щёлкнул пальцами, вспыхнул голубой молнией и исчез, забрав с собой Дамира.

А Макс замер. Казалось, ничего не произошло, но так было лишь на первый взгляд.

Весь белый эфир, что окутывал тело, вдруг странно забурлил, и все его потоки начали возвращаться в брешь, затягиваться в душу, оголяя выстраданную плоть, пока не остались одни только раны, из которых до сих пор струилась кровь, и как и прежде больше всего хлестало из раны в сердце.

Макс упал на спину и только болезненно вздрагивал, а мир вокруг терял свои цвета. Он блёк, становился пустым, а все его звуки утихали.

К Максу подбежала Тэсса, она приподняла его голову, уложила к себе на ноги и стала гладить. Её губы шевелились, но звуков уже не было. Всё потемнело, и в сознании осталось лишь бесконечное ничто.

Но всё вернулось, хотя и в отличном от прежнего виде, сотканное из ярко-оранжевого эфира. Изумительные улицы самых прекрасных городов, девственные, густые, цветущие, изобилующие жизнью рощи, роскошные, преисполненные духом свободы поля, величайшие из гор, необъятные просторы и глубины – всё это сплеталось между собой, перестраивалось, совершенствовалось её мыслью, её рукой, её видением.

– Пандора! – Произнёс Макс и оглядел свою обнажённую душу. – Моё тело!

– Здравствуй, Максим! Рада видеть тебя в моей обители, жаль, что при таких обстоятельствах. Твоё тело утратило жизнеспособность, и Тэсса не придумала ничего лучше, чем поместить тебя сюда.

– С ней всё в порядке?

Пандора кивнула.

– Моя синестезия, почему она осталась со мной, если… – Макс ощупал свою грудь в области сердца, трещины больше не было.