Текст книги "Нахимовец (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

– Вот что, Молотов…

Душный кабинет. Жарко, будто в сауне.

Под потолком лениво фланирует муха. За окном, судя по квадратику, заботливо передвинутому на настенном календаре – жаркий июнь 2008-го.

Толстые, жирные пальцы полковника Клячкина задумчиво барабанят по зеленому сукну стола. Грузное полковничье тело уютно расположилось в новеньком кожаном кресле. Это мы всем отделом новоиспеченному полковнику на подарок скинулись.

Тесновато там, конечно, его объемистому заду. Не рассчитано это кресло на сто тридцать килограмм веса. Но Клячкин счастлив. Ведь всего неделя прошла, как он обмыл погоны полковника. Получил наконец желаемое.

А я, недавний капитан Молотов, еле-еле до майора дослужился…

И ведь не скажешь, что когда этот грузный и абсолютно полысевший увалень был нахимовцем!

Сесть мне, разумеется, никто не предложил. Ничего, не сахарный, не растаю.

– Тут вот какое дело, Молотов… – нехотя выдавил полковник.

– Какое именно, товарищ полковник? – вытянувшись в струнку, невозмутимо спросил я.

Как-то даже непривычно, что на моих плечах – теперь погоны майора. А я уж было смирился с тем, что до пенсии прохожу капитаном.

Полковник собирался с мыслями. Видно было, что разговор этот ему неприятен.

– Этот Виталик… – скривившись, будто проглотил что-то горькое, дернул шеей полковник. – Точнее, Виталий Углов… Помнишь этот случай?

Тот случай я хорошо помнил. Произошел он всего пару месяцев назад.

Виталий Углов. Московский мажор. 1990-го года рождения. Салабон совсем. Только-только стал совершеннолетним. И сейчас под подпиской о невыезде. Сидеть бы ему в СИЗО, да повезло – попросили за него «сверху».

Хорошо отпраздновал Виталик свои восемнадцать. Сначала потусил с корешами в клубе, где они, само собой, закинулся горячительным и чуть не подрались с охраной. А потом ему и другим папенькиным сынкам стало скучно. Вот и решили пацаны пойти «погулять».

Прогулка была недолгой – отойдя всего метров триста от клуба, компания мажоров встретила какого-то улыбчивого паренька с ирокезом. Шел себе парень спокойно, никого не трогал, слушал музыку в наушниках и подпевал тихонько. Так нет же, обязательно надо было пристать! «Куда идешь, че такой дерзкий? Широкий, что ли, обойти не можешь?».

Пацан с ирокезом был не то что бы хлюпиком. Здоровый парень. Просто никак не ожидал нападения. Драться, видимо, не привык и не любил. Да и куда ему переть против троих лощеных и поддатых парней? Он же не Рэмбо.

Когда эти отморозки поняли, что малость попутали берега, было уже поздно. Неформал, истекая кровью, уже валялся в отключке с дырой в башке. И сейчас потерпевший 1989-го года рождения куковал на больничной койке. Ирокеза на нем больше нет – сбрили перед операцией. А есть тяжелая черепно-мозговая травма и множественные переломы. Даже кушает наш потерпевший через трубочку.

А всей гоп-компании, само собой, светит зона за нанесение тяжких телесных.

– Тут вот какое дело, Молотов… – нехотя пробормотал полковник. Видно было, что разговор этот ему неприятен. – Этот шкет… В общем, он куму моему родичем доводится.

Ах, вон оно что!

Теперь понятно, зачем меня к начальству на ковер дернули. Надавили на полковника сверху. А он, в свою очередь, на меня решил давануть.

Клячкин опять за свое. Все надеется, что я подтасую факты в деле одного столичного мажора.

Я молчал.

– Оглох, что ль, Молотов? – крякнув, повысил голос Клячкин.

– Никак нет, товарищ полковник! – холодно отозвался я, не глядя на начальство.

– Я говорю, куму моему…

Я упорно делал вид, что не понимаю, о чем речь.

– Хорошо, товарищ полковник. А от меня-то что требуется?

Клячкин плюхнулся обратно в новенькое кресло. Оно жалобно заскрипело под полковничьим весом.

– В общем, так… – пальцы-сосиски снова забарабанили по столу. – Там не все так однозначно…

– Все однозначно, товарищ полковник! – отчеканил я. – Там 111-я статья полным ходом светит…

Уже расслабившийся было «полкан» рассвирепел. С неожиданной для его комплекции ловкостью подскочил и, нависнув над столом, уперся в меня маленькими глазками.

– Ты мне, Молотов, Ваньку не валяй! – под оплывшими толстыми щеками полковника заходили желваки. – Али я тебе не говорил⁈ Ты со своей жаждой справедливости у меня уже поперек глотки сидишь! Достал хуже горькой редьки!

Я не говорил ни слова. Просто ждал, пока закончится истерика.

Да уж… Со стрессоустойчивостью у Клячкина явно были нелады. Подкидывается по любому поводу. Если б не связи, хрен бы этот самодур и скандалист дослужился до полковника.

Первичный приступ вроде прошел. Клячкин, тяжело дыша, снова плюхнулся в кресло, вытер платком испарину, выступившую на лбу, и, дернув красноватой шеей, расстегнул воротник форменной рубашки.

– Этот Виталик, – уже более спокойно продолжило начальство, – пацан совсем.

– Ему восемнадцать, – резонно заметил я. – Детство давно кончилось. И потом, товарищ полковник, он не «бомбочку» из тетрадного листа с балкона бросил. И не стекло из рогатки выбил. Он со своими дружками человека инвалидом сделал.

– Да хорош тебе, Молотов! – зыркнул на меня исподлобья полковник. – Че ты мне тут лепишь? Каким инвалидом? Заживет на этом чудике все, как на собаке. Башку ему прооперировали. Переломы срастутся. А пацан уже получил свое. Папаша лещей дома выписал. Я его батю хорошо знаю. Рука у него горячая.

Поздновато выписал. Надо было выписывать гораздо раньше. Когда в дурной голове малолетнего ублюдка только-только начали появляться идиотские мысли. Тогда «лекарство» подействовало бы гораздо эффективнее. А сейчас поздно давать поджопники и мороженого лишать. Этот Виталик – давно не детсадовец. Пусть отвечает по всей строгости.

– Он же вроде первым в «Скорую» позвонил… – продолжал полковник.

– В «Скорую» позвонил свидетель! – поспешил уточнить я. – А подследственный, который куму Вашему родичем доводится, со своими приятелями, то есть подельниками, решил смыться, как только понял, что дело швах. Хорошо хоть неравнодушные граждане вмешались и задержали всю компанию.

– А может быть, и сам позвонил, – явно на что-то намекая, протянул Клячкин. – Сразу осознал и раскаялся. Ведь возможен такой исход событий. Да, Молотов? Позвонил в «Скорую»… Оказал первую помощь пострадавшему…

Ах вон оно что…

– Нет, товарищ полковник! – отчеканил я. – Не может.

Клячкин снова рассвирепел. Даже с места вскочил и подбежал ко мне.

– Сдай назад, Молотов! – прошипел он, брызжа слюной. – Хорош корчить из себя рыцаря без страха и упрека! А не то…

И попытался схватить меня за грудки.

Я не дал. Вовремя перехватил пухлые запястья и с силой оттолкнул от себя грузное тело полковника.

А потом вдруг все пропало. И я провалился в тяжелую, липкую, давящую темноту.

* * *

Что-то скрипнуло.

Я дернулся и открыл глаза.

Никакого душного кабинета нет и в помине. Надо мной – свежевыбеленный потолок казармы Нахимовского училища.

Делся куда-то и полковник Клячкин, крайне обеспокоенный тем, что юный родственничек его кума вот-вот отправится мотать заслуженный срок.

Ан нет. Никуда не делся мой давний оппонент. Тут он, родимый. Никуда не пропал. Только весит он сейчас килограмм на пятьдесят меньше. И до полковничьих погон ему еще, как до Китая пешком. Никакой он не полковник, а очень даже «рыбан», «рыба»… Новичок то бишь. Настоящим «питоном» он позже станет.

Змея тут ни причем. Просто нахимовцы так издавна сами себя называли. Еще с сороковых годов, когда в училище постигал азы морского дела отец нашего «Мачты» – нахимовец Карим Ахметов, один из первых «питонов». Все они – воспитанники. Для простоты – «воспитоны». А еще короче – «питоны». А училище – «Питония». Так и повелось.

Я зевнул, потянулся и повернулся на бок.

И с чего мне вдруг приснился 2008-й?

Дело этого придурка я хорошо помнил. Клячкин, поняв, что я не пойду ни какую попятную и не стану подтасовывать факты, подключил тяжелую артиллерию в виде знакомых «наверху».

Ух и попили из меня тогда моей майорской кровушки! Прессовали «сверху» знатно. Были и звонки, и вызовы на ковер, и повторные настойчивые просьбы «быть лояльнее»…

Но я не сдал назад ни на миллиметр. И мажор, и его подельники получили свое. А вот меня потом о-очень долго лишали премии… И майором я стал гораздо позже своих сослуживцев. Да так им и остался.

– Э! – я вдруг встрепенулся. – Алло! Ты тут чего забыл? Я к тебе обращаюсь!

Пойманный с поличным ночной гость вздохнул и неохотно повернулся.

Костик Зубарев собственной персоной.

А он-то что у забыл у моей тумбочки?

– Зубарев! – зевая и садясь на кровати, протянул я. – Чего ты приперся? Насколько я помню, живешь ты через три койки! Что, спросонья тумбочки перепутал?

Костик молча. Стоял, спрятав руки за спину.

– Повторяю вопрос! – вздохнул я. – Пока без физического контакта. Нахимовец Зубарев! Что ты забыл в моей тумбочке?

Опять игра в молчанку.

– Значит, так, Зубарев! – веско произнес я. – Или ты молча даешь мне то, что у тебя в руках, или я завтра после подъема всем говорю, что ты крыса! И вот тогда не обессудь. Считаю до трех, два пропускаю! Раз…

Ночной визитер нехотя вытянул руку вперед.

Через секунду в моей ладони оказался листочек, исписанный мелким бисерным почерком.

Я развернул его.

Да это ж та самая шпаргалка!

Листочек, который мне так вовремя подогнала девушка Костика Маша. Полезная и нужная вещица. Девушка Зубарева меня не обманула – там и впрямь английские времена были разжеваны «от» и «до». Даже такому тугодуму, как я, который язык Шекспира в последний раз практиковал больше тридцати лет назад, многое стало понятно.

А Костику-то она зачем? Он у нас вообще любитель истории. А инглиш ему – как собаке пятая. Парень зубрит, конечно, всякие там «be – was/were – been», но без особого удовольствия. Просто потому что надо. Без английского в училище никуда.

– Зубарев! – стараясь никого не разбудить, недоуменно прошептал я. – Ты с дуба рухнул? Нафига тебе инглиш на ночь глядя? Я уж было подумал, что ты в себе лошадь решил убить, и сигареты у меня в тумбочке ищешь…

Костик потупился. А потом взглянул на меня с нескрываемой враждебностью и зло прошипел:

– Что у тебя с ней?

– С кем?

– Ты знаешь, с кем? – Зубарев дернул тощими плечами, еще больше нахмурился и сжал кулаки. – С Машей. Откуда ты ее знаешь? И с чего вдруг вы с ней языками зацепились? Почему она тебе какие-то записки передает?

А! Дошло наконец! Ну, теперь понятно, с чего вдруг у Костика посередь ночи проснулась такая тяга к знаниям. Наш ревнивец в своем репертуаре.

– Стоп, стоп! – я предостерегающе поднял руку. – Хорош!

– Маша – она моя! – снова прошипел Зубарев, метая взглядом молнии из-под кустистых бровей. – Мы с ней уже год вместе!

– Все верно! – миролюбиво согласился я. – Маша – женский род. «Она моя». Молодец! Совет вам да любовь! Будет сын – назовите Антоном в мою честь. А теперь ложись-ка спать! Хорош лунатить! И «шпору» мою, – я, подавшись вперед, ловко выдернул из рук Зубарева листочек, – верни на базу. А еще раз увижу, что ты по моей тумбочке шаришь – я тебя вокруг нее узлом завяжу. Understand?

– Э, пацаны! – приподнялся на подушке проснувшийся старшина Ахметов. – Вы чего?

– Ничего, Марат! Все в порядке, – ответил я, снова укладываясь. Костик тем временем понуро протопал к себе в койку. – Просто тут некоторым на ночь глядя захотелось английский повторить… Спи!

– Слышь, Молотов! – одернул меня на следующее утро Марат.

Мы уже дружным строем притопали в учебный корпус.

– Слышу, пока не жалуюсь! – беззаботно отозвался я. – Иначе бы медкомиссию не прошел и в училище не поступил.

– Я серьезно! – нахмурился старшина Ахметов.

– Хорошо! – покладисто отозвался я. – Тогда я нахмурю брови! Ну? Так годится?

– Антон! – наседал старшина. – Что у вас с Зубаревым? Вы чего с ним цапаетесь? Я еще на завтраке заметил. Он на тебя зыркает, как ОБХСС на спекулянта.

– Цапаются кошки в цирке у Куклачева, – снова отшутился я. – А что с Зубаревым, я понятия не имею. Ты у него, Ахметов, сам спроси. Может, не с той ноги встал. Может, «гады» натерли. Или бляха на ремне жмет. Откуда я знаю?

Я прикалывался. На самом-то деле я, конечно, хорошо понимал, почему Костик, с которым у меня никогда не было никаких конфликтов, вдруг воспылал ко мне неприязнью.

Зубарев был самым настоящим, патологическим ревнивцем. Он ревновал свою Машу буквально ко всем: к соседу по парте, к прохожему, посмевшему ей улыбнуться, и, кажется, даже к фонарному столбу.

А уж ловеласа Никиту, воспитанника второго курса, он и вовсе готов был со свету сжить. Зуб даю: если б они с Угловым жили в одном кубрике, Костик бы точно ночью попытался придушить его подушкой. Только вот негоже «рыбану» на «старшаков» наезжать.

Вот и теперь у нашего Зубарева от ревности совсем крыша поехала. Бедная его Маша! Даже не представляю, каково гулять с таким Отелло. А ведь мы с ней всего-то парой слов перемолвились. Да вот шпаргалку она мне передала… Что ж теперь, в изменницы записывать бедную девчонку?

– Ладно, – отстал от меня старшина, поняв, что ровным счетом ничего не добьется. – Не хочешь рассказывать – не надо. Но мне проблемы в классе не нужны.

– Можно подумать, мне они нужны… – хмыкнул я.

И так забот полон рот. В пятьдесят лет вспоминать инглиш, тангенсы-котангесы и прочие премудрости – та еще задачка. А еще – строевая, наряды и куча всего прочего.

Но тут Ахметов резко подскочил, а следом за ним – и все остальные.

– Товарищ преподаватель! – хорошо поставленным командирским голосом отчеканил Марат. – Двадцать третий класс на урок истории собран…

– Хорошо, хорошо! – нетерпеливо отмахнулся вошедший – тяжелый, грузный историк Александр Матвеевич Подольский. – Сегодня без доклада. И так опоздал. Начнем!

Подольский плюхнул на стол объемистый кожаный портфель, уселся на стул и, обмахиваясь платком, начал:

– Начнем с опроса! Вам было задано подготовить к сегодняшнему уроку по одному интересному факту из истории русского флота, связанному с морской формой. Ну, что? Идти по алфавиту? Или есть желающие кинуться грудью на амбразуру?

Не успел он договорить, как вверх взметнулась рука в синей фланке.

– Зубарев! – улыбнулся Подольский. – Ну, чем Вы нас порадуете?

Костик вскочил.

– У меня, – пригладив волосы, начал парень, – исторический факт, связанный с гюйсом.

– Так, так… – роясь в портфеле, отозвался препод. – Я весь внимание!

– Три полоски на гюйсе, – уверенно начал Зубарев, – знаменуют собой три великих морских сражения.

– Точно так! – улыбнувшись, подтвердил Подольский. – И какие же это сражения?

– Чесменское, – загибая пальцы, начал перечислять Костик, – оно было в 1770 году. Тогда наш флот разгромил турков… Гангутское, 1714 года… Мы тогда шведам задали жару! И… и Цусимское!

– К-какое? – переспросил историк. Довольная улыбка мигом сползла с его полного лица. – Какое сражение, нахимовец?

– Цусимское! – с гордостью отчеканил Зубарев, чрезвычайно собой довольный. – Тогда…

– Нахимовец Зубарев! – нахмурившись, перебил его Подольский. – Вы ничего не путаете?

– Никак нет! – гнул свою линию любитель ночных шастаний по чужим тумбочкам.

– А мне кажется, Вы не выспались! – рявкнул препод громко стукнув пятерней по столу. – С ума сошли? В Цусимском сражении 1905 года, нахимовец Зубарев, наша эскадра была полностью разгромлена!

– Вот это дал наш «Геродот»! – громко прошептал Мишка Черепанов. – Со всего размаху в лужу сел! А я-то думал, он сечет в истории!

Костик покраснел как рак.

– Стыдно не знать, нахимовец! – укоризненно покачал головой Александр Матвеевич. – Попали пальцем в небо! А еще вызвались первым отвечать! Ладно. С вашего позволения, я оставлю это выступление без оценки. Подготовитесь получше и ответите в следующий раз. Есть желающие поправить ответ Зубарева?

Я поднял руку.

– Молотов? – поднимая голову, уточнил преподаватель.

– Так точно! – вскочил я. – Нахимовец Молотов!

– Слушаю!

– Третья полоска на гюйсе, – отчеканил я, – нанесена в честь Синопского сражения 1853 года. Тогда российская эскадра под руководством вице-адмирала Нахимова полностью разгромила турецкую эскадру Османа-паши в Синопской бухте. Турки тогда потеряли почти весь флот из пятнадцати кораблей. А человеческие потери составили более трех тысяч человек.

– Верно! – довольно гаркнул слегка глуховатый Подольский. К нему снова вернулось хорошее настроение. – А у героического русского флота не затонул ни один корабль! Ни один! Это ли не повод, чтобы гордиться?

Тут он, помрачнев, снова кинул взгляд на желающего провалиться сквозь землю Зубарева:

– Стыдно не знать подвигов адмирала Нахимова. Вы ведь нахимовец, Зубарев! Стыдно…

– Да знал я! – выкрикнул оскорбленный и красный как рак Костик. – Знал! Я просто…

Тут он неожиданно вскочил, громко выругался и выбежал вон из класса.

Воцарилась гробовая тишина.

А потом…

А потом урок продолжился, как ни в чем не бывало. Подольский и бровью не повел. Продолжил опрос, как ни в чем не бывало. Александр Матвеевич был не лыком шит. Преподавал в училище уже более тридцати лет и финтов вроде сегодняшнего повидал вагон и маленькую тележку. А посему на истерики нахимовцев вроде сегодняшней не реагировал совершенно.

– И какой же исторический факт о форме нахимовца Вы нам подготовили? – обратился он ко мне.

– Я хочу рассказать о фланке! – поправив ремень, уверенно начал я. – История фланки – давняя. Восходит еще к эпохе парусного флота. Дело в том, что изначально морской формы как таковой не было.

– Как это не было? – подал голос не в меру болтливый близнец Черепанов. – Че за фигня?

Дурачок Мишка. Он, как и Зубарев, видимо, все еще не понял, что не в школе. И просто так выкрикивать с места не получится.

– Черепанов, встать! – скомандовал Подольский. – За высказывания с места будете стоять до конца урока. А Вы, нахимовец Молотов, продолжайте…

– Изначально формы не было, – продолжал я. Мишка тем временем уныло торчал у парты. – И голландские, и английские моряки носили просто свободные рубахи, фланелевые или вязаные. В них было очень хорошо: широкие, свободные, движений не сковывают. Очень удобно при работе с парусами и снастями.

– Верно! – благодушно кивнул историк. – Ну а потом эта рубаха перекочевала и к нам. И стала называться просто – «фланка». Знайте историю своей формы, ребята! А Вам, нахимовец, пять!

– Молодец, Антоха! – похвалил меня тем же вечером вице-старшина второй статьи Ахметов. – По истории – пять. По физподготовке – пять. Ты такими темпами нашего знайку Соколова обгонишь…

– Жалко, за дежурства по КПП пятерки не ставят, – отшутился я.

– Зато девочки иногда приходят, – подмигнул мне весельчак Трофимов. – Да не зевай ты! Не так долго дежурить осталось! А потом тебя Шаров сменит!

– Валяйте уже… – посоветовал я ребятам.

– И то верно! – кивнул Колян. И позвал старшину: – Пошли, Марат! Тем более у тебя, Молотов, тут более интересная компания нарисовывается…

Трофимов, хохотнув, побежал вверх по лестнице. Солидный Ахметов, важно откинув голову, степенно двинулся за ним следом. Не пристало старшине бегать, как дворовому постреленку.

А я повернулся к гостье.

Неужто опять кое-кому подфартило?

Глава 8

– Добрый день! – охотно откликнулся я на приветствие. И сразу бдительно спросил: – Кого позвать?

– Нахимовца Углова, – поправив локон, улыбнулась девушка.

Углов… Углов… Не помню такого. Может, Тема со второго курса, широкий такой, с басом, как у Шаляпина? А, нет, тот, кажись, не Углов, а Угольский.

– Звать как его? – уточнил я, беря трубку служебного телефона.

– Кого?

– Ну не меня же, – вздохнул я. – Углова твоего. Того, к кому ты пришла. У нас училище большое. Угловых может быть несколько. Три или четыре. Или вовсе даже десять. Кто он? Женя, Петя, Дима?

– Никита, – уточнила гостья. И поспешила добавить: – Углов Никита Дмитриевич. Второй курс.

Красотка явно нервничала. Переминалась с ноги на ногу и то и дело теребила свой ридикюль. Я заметил, что девчушка была при полном параде: платьице, каблучки, маникюр, прическа, все дела…

Ярко. Модно. Молодежно. По-советски.

Сережки девица-студентка наверняка у подружки стрельнула. А если приглядеться, не сережки это даже, а клипсы из «Галантереи». У моей мамы такие же дома валяются. И туфли, наверное, тоже на вечер у однокурсницы одолжила. Обычное в СССР дело. Как могли, так и выкручивались. Я и сам, признаться, женился в туфлях, которые у однокурсника одолжил. Ничего зазорного.

И зачем же наша красавица так намарафетилась на ночь глядя? Вроде танцы в училище у нас не сегодня… Так на «поболтать пять минут» не собираются. Сто пудов у нее сегодня какой-то особенный день. Важная встреча.

Я еще раз пригляделся.

А! Вспомнил!

Это ж та самая девчушка, которая не так давно ворковала у забора с ловеласом-второкурсником!

Ну точно она! Совпадений быть не может. Такая же курносенькая. И фигуристая. Только платьице другое. И теперь вместо рыжих косичек на голове – высоченное облако волос, залитых лаком. Небось полфлакона «Прелести» на себя вылила ради визита к плечистому второкурснику. А еще накрасилась так, что родная мама не узнает. Реснички, стрелки, губки… Я и сам ее по первости не сразу узнал. Только потом давнее оперское чутье подсказало.

А Никита молодец! Даром времени не теряет. Сразу идет на абордаж. Этот точно по полгода девиц по кафе «Мороженое» водить не будет. Сразу к делу перейдет.

Сначала эта курносенькая. Потом та красотка модельной внешности из кино. Теперь снова первая. А может, она у него и не первая вовсе? Сто пудов еще в загашнике у Никитоса какая-нибудь Даша или Катя имеется. Или даже вовсе с пяток Марин и Вер.

Сколько их в Ленинграде – наивных, простодушных, доверчивых, верящих в искреннюю и чистую любовь! И сколько таких вот Никит…

Я медлил.

Гостья вскинула накрашенные глазки на часы, висящие в холле, и вопросительно глянула на меня.

– А… я еще успею? А то у них скоро построение или поверка…

– Вечерняя поверка, – поправил я ее, кладя трубку. – Только вот что…

Мимо прошагала толпа второкурсников. Я подождал, пока они скроются из виду, и уверенно продолжил:

– Не надо тебе, красавица, к нему ходить.

– Это еще почему? – девчушка вытаращила на меня круглые глазищи с огромными стрелками.

– По определению, – коротко ответил я, одергивая на себе форму. – Тебя как зовут?

– Меня? – растерялась красотка. – Ирина…

– В общем, так, Ирина, – прямо сказал я: – Никита твой, который Дмитриевич – ловелас драный. Я таких видал, через забор кидал. Он из породы кроликов. Сегодня с одной, завтра – с другой. Не удивлюсь, если он даже список ведет.

– Какой такой список? – гостья, казалось, вообще не понимала, что происходит.

– Такой список. Тетрадку с перечнем своих любовных побед, – не считая нужным ходить вокруг да около, рубанул я. – И возможно, там уже девяносто шестой лист заканчивается.

– Вы… т-ты откуда знаешь? – переспросила гостья, ошарашенная моей прямотой.

– Оттуда, – не вдаваясь в подробности, коротко молвил я. – Не первый день на свете живу!

– Ой! – девица вдруг пошла в атаку. Поставила свой ридикюль на покоцанную деревянную скамеечку, уперла руки в боки и начала: – Посмотрите-ка на него! Не первый день на свете живет! Да ты максимум на год старше меня!

Только на вид. А по факту – опыта у меня ого-го! Но моей новой знакомой Ирочке, само собой, знать об этом совершенно необязательно.

Я не реагировал на женскую истерику. Ждал, пока гостья успокоится.

В чем-то я ее даже понимал. Наивная, простодушная, влюбленная девчушка искренне верила в то, что ей с этим смазливым Угловым точно что-то светит. Вот и хваталась Ирочка, точно утопающий за соломинку, за мысль о том, что ее нахимовец – особенный. А я – все вру.

Ну-ну…

Углов… Углов…

Где-то я уже эту фамилию слышал.

И тут в голове щелкнуло: профессиональная память оперативника подбросила кое-какое воспоминание.

Это было недавно. Это было давно.

* * *

2008-й год…

Душный кабинет дежурки. Тусклая лампа на столе. Мебель с инвентарными номерами.

– Да не били мы его… – в десятый раз пыталось убедить меня прыщавое недоразумение. – Он так… Сам ударился. О поребрик. Случайно шаг назад сделал и ударился…

Я, сидя за столом, глядел на задержанного мальца со смесью отвращения и жалости. Всего полчаса назад мы его доставили в дежурку.

Сидит, вальяжно развалившись и разглядывая свои дорогущие кроссовки. Даже не понимает, что наворотил. На вид – салабон салабоном. Подбородок в прыщах. Щетина толком не растет. Даже голосок еще почти детский, хоть и сломался уже. А спеси – точно у полноценного рецидивиста.

И откуда же в этом пацане столько дряни? Вроде только жить начал. Даже школу закончить не успел. Пара месяцев всего до выпуска оставалась. А он взял и одним махом перечеркнул себе будущее.

Я это хорошо понимал. А вот задержанный мажор, кажись, не понимал вовсе.

На холеном личике не было ни грамма испуга. Ни капли раскаяния. Только холеная наглость и абсолютная уверенность в собственной безнаказанности.

– Потерпевший сделал шаг назад и ударился лицом о поребрик, – уточнил я. – Так?

– Да! – затряс головой задержанный.

Врет, как дышит.

– Допустим. А у него что, лицо было на затылке? Иначе как он тогда получил дырку во лбу?

– Мы просто защищались, – продолжал заливать малолетний суслик. – Этот чудик с ирокезом сам на нас напал. У него не все дома! Да вы сами его допросите, и все выяснится.

– Я бы с радостью, – спокойно ответил я. – Да вот только в данный момент это не представляется возможным.

– Почему это? – процедил мажор.

– Потому это, – холодно рубанул я. – Попов Григорий Викторович, 1989 года рождения, сейчас лежит в реанимации Института скорой помощи имени Джанелидзе. В крайне тяжелом состоянии. И я совсем не уверен, что он вообще в состоянии будет когда-либо давать показания. А вот ты расскажешь. Все расскажешь, я тебе обещаю. Особенно когда я тебя в камеру к уркам посажу, и они там твою смазливую харю в парашу макнут. За ними не заржавеет.

Подействовало.

С зажравшейся физиономии мажора потихоньку начало сползать спесивое выражение.

– Ну что, Углов Виталий Никитич, 1990 года рождения, – все так же невозмутимо сказал я, отхлебывая из чашки растворимый кофе, – говорить будем или как?

Мажор поерзал.

А потом весь как-то съежился. Мигом превратился из сытого баловня судьбы в самого обычного нашкодившего подростка. До парня, похоже, наконец-то стало доходить: папины связи, конечно, работают. Но не везде…

И начал давать показания.

* * *

1978-й год…

Нахимовское училище.

Я только сейчас понял, почему холеное лицо ловеласа Никиты показалось мне таким знакомым. Я об этом подумал еще тогда, сразу после торжественного построения, когда он ни с того ни с сего решил подмигнуть Костиковой девушке Маше.

Одно лицо! Что сынок во время допроса в нулевых, что его папаша сейчас, в семидесятых – будто промокашка! Будто невесть каким образом к нам в училище попал тот же мажор, которого я прессовал тридцать лет спустя.

Те же крупные черты лица, та же легкая, с поволокой, заносчивость в глазах. Та же фирменная ухмылочка. Смазливый. На Алена Делона похож. Недаром девчонки за ним бегают! Вон и Ирочка, которая сейчас так упорно к нему прорывается, кучу усилий приложила, чтобы выглядеть на все сто!

Разница была лишь во времени. Папаня в 1978-м кружил головы наивным ленинградским девчонкам нахимовской формой. Потом, видать, в бизнес подался и поднялся нехило. Ну а сынку его «подниматься» не надо было. Он родился с золотой ложкой во рту и был уверен, что папиным баблом можно задавить всех и вся.

Тогда, в 2008-м, у Углова-младшего это не прокатило.

И сейчас у его папаши не выйдет заморочить голову чистой, наивной девчонке.

– Знаешь что? – по-простецки сказал я девчонке. – Иди-ка ты домой.

– Ч-что? – не поняла визитерша.

– Домой, говорю, иди! – посоветовал я гостье.

И, чтоб совсем уж разбить розовые очки, пусть и стеклами вниз, добавил:

– Я с подружкой в субботу в кино ходил, в «Колизей». На фильм «По семейным обстоятельствам». И видел там твоего Никиту с девушкой. И он там с ней явно не в ладушки играть собирался.

– В субботу? – недоверчиво вскинула глазки Ирочка. – В какую такую субботу? Никиту тогда не отпустили в увольнение! У вас тут какой-то военно-спортивный праздник был… А сегодня у него день рождения. Вот он и попросил прийти…

Вот доверчивая! Пришла! И подарок еще какой-то принесла…

– Не было у нас никакого праздника, – без всякого сожаления огрел я девушку суровой правдой. – Он эту бодягу специально выдумал. Чтоб ты его у КПП в субботу караулить не пришла. И про сегодняшний день рождения он тебе, скорее всего, насвистел. Так, просто повод придумал. Сама подумай: ты к нему сюда на пятиминутки таскаешься. А он в увалы с другой ходит. Или даже с другими.

Девчонка открыла было рот, чтобы возразить. А потом передумала. Поморгала чуток. А потом отвернулась.

– Держи, красавица! – мягко сказал я, протягивая ей чистый носовой платок. – Возьми! И не реви! Такие, как этот Никита, слезинки твоей не стоит. Ты где живешь-то?

– В Купчино… – пробормотала девушка. Положила на скамейку ридикюль и какой-то сверток. Взяла платочек, промокнула глазки и уточнила: – На улице Олеко Дундича. В общежитии техникума… А я ему шанежки в подарок испекла. Думала, он будет рад…

– Ни фига себе! – присвистнул я. – Так этот субчик тебя на ночь глядя из Купчино на Пеньковую дернул? Вот урод! Стало быть, как ты возвращаться по темноте будешь, ему фиолетово. Нет, красавица. Не заслужил он такого царского подгона!

– Да он не дергал меня! – девчушка по привычке снова кинулась защищать своего любимца дам. – Я сама…

– Сама – не сама! – проворчал я, доставая записную книжку. – Пофиг. Это твой ненаглядный должен был думать, как ты домой доберешься. Ладно, решим вопрос. Не ходи никуда. Посиди тут маленько.

И, покопавшись в книжке, нашел наконец нужный номер.

– Але! – обрадовался я, услышав знакомый голос кореша Лешки по прозвищу «Барин». – Слушай, «Барин»! Ты там еще не все анекдоты рассказал? Не? Есть в загашнике?

– Найдется, – зевнув в трубку, ответил давний приятель. – А че? Прийти, что ль, повеселить тебя? А то ты, наверное, вообще там засох в своей казарме! Ну ты и жук, конечно! Гришка говорил, ты в увале был. А к старым друзьям не зашел.

– В следующий раз увидимся. За мной не заржавеет. А насчет «засох» – не дождешься! – твердо ответил я. – Нас тут вообще-то, «Барин», поливают! Вот вчера, например, два часа под дождем строевой занимались!

– А че хотел-то?

– Да девушку одну тут надо до дома проводить! А если повезет, она тебя шанежками угостит.

– Ого! – воодушевился Лешка. – Девушку? Так это… Ой, а я… Ну как-то…

– Можешь не краситься! – пошутил я. – Только причешись! И рубашку свежую надень! Короче! Жду тебя на КПП! И чур анекдоты рассказывать ей по дороге только приличные! Жду!