Текст книги "Нахимовец (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Хорош! – я подпрыгнул, точно пружина, и мигом перехватил полный половник, пока Клячкин не опустил его себе в тарелку. И скомандовал: – Сядь!

Клячкин не двигался.

– Сядь, говорю! – прошипел я, почти не разжимая губ. – И половник выпусти. А не то пацаны тебе ночью весь пух из подушки скормят! Тогда точно не оголодаешь! Калорий на неделю хватит!

Адмиральский племяш пару секунд молчал. А потом, скривившись, отпустил ручку половника и неохотно сел на место.

– И ты сядь! – тихонько велел я красному от гнева Димке. Подленький Клячкин специально задел детдомовца за самое больное. – Сядь, говорю! И не маши зря руками. Если, конечно, не хочешь вылететь из училища, как… ну, в общем, как пробка.

Хотел было поначалу добавить: «Как я когда-то». Но вовремя смолчал.

Конфликт погас, не успев разгореться. Всего через пять минут никто, казалось, уже и не помнил об инциденте. Оголодавшие нахимовцы вовсю работали ложками.

Да и я к вечеру уже почти забыл об этом маленьком происшествии – настолько был загружен.

Сразу после обеда началась алгебра. Целых два урока!

Вел их пожилой Нестор Гаврилович Синичкин, маленький, сухонький дядька. Несмотря на то, что росточком он был, кажется, ниже любого нахимовца, препод отличался неимоверной строгостью. Сразу стало ясно: у «Синички» не забалуешь. И легенда: «А этот параграф нам не задавали!» точно не прокатит.

А посему мне пришлось смириться с тем, что придется основательно поскрипеть мозгами и освежить в голове всякие там логарифмы и производные…

На смену граниту науки сразу пришли асфальт плаца и почти два часа строевой подготовки. Вот так вот, с места в карьер и началась моя жизнь попаданца в семидесятые.

А перед отбоем у старенького телефона-автомата в училище собралась целая очередь.

Я волновался.

И вовсе не потому, что тысячу лет я уж не пользовался таким телефоном. Хотя и это тоже. А потому, что вот-вот услышу в трубке родной и знакомый голос. Обычный дисковый телефон – теперь моя единственная связь с внешним миром. Ну, и еще обычные, бумажные письма.

Мог ли я, пятидесятилетний майор полиции на пенсии Антон Молотов, еще несколько часов назад о таком подумать?

Мне прямо не терпелось позвонить. Но я спокойно ждал своей очереди.

– Алло! Алло, мам! Это я, Саша! – пискляво верещал в трубку нахимовец Зяблик. – У меня все хорошо! Наедаюсь я! Наедаюсь! Ну как я мог оголодать? Я ж тут на полном обеспечении!

– Ха! – усмехнулся стоящий впереди меня нахимовец Клячкин, опершись на стену. – «Наедаюсь!» Зырьте! Он бы еще о том, что штаны сухие, своей мамке отчитался.

Несколько пацанов, стоящих в очереди, услышали колкое замечание и хихикнули.

Паренек все услышал. Мигом покраснел, как рак, зажал рот ладонью и что-то быстро-быстро забормотал.

– Раз звонит, значит, надо! – пришел я на подмогу Зяблику. – Родня волнуется. Дело понятное. И ты б волновался, если б твой сын в шестнадцать лет из дома уехал.

И с деланным испугом добавил:

– А вообще ты бы, Клячкин, стены не особо подпирал. Их только сегодня покрасили.

Будущий полковник мигом купился на дешевый развод. Побледнел, живо отскочил от стены и, крутясь, как волчок, принялся рассматривать сзади свою фланку и брюки. Выглядел он в этот момент очень комично. Кое-кто из старшекурсников хмыкнул и довольно показал мне большой палец.

– Сказал бы: «С первым апреля, Клячкин!», да не судьба! Только первое сентября! – прокомментировал я и быстро шагнул к освободившемуся автомату.

«Наедающийся» Зяблик, повесив трубку, поспешил ретироваться. Ему было стыдно перед пацанами.

– Э! – обиженно запротестовал оппонент. – Куда?

– Бляхой чистить провода! – бросил я, набирая номер. И вернул наглецу им же когда-то сказанную фразу: – В большой семье, Клячкин, клювом не щелкают!

Длинный гудок… Потом еще один… И еще…

– У аппарата! – гаркнула наконец трубка.

И сразу губы мои тронула улыбка.

Это бабуля! Она у меня вахтером на заводе много лет работала. Вот и привыкла так говорить. Даже когда на пенсию вышла, старая привычка никуда не делась. «У аппарата» бабушка говорила даже тогда, когда я ей мобильник купил.

Как же я скучал по этому «у аппарата»! Только сейчас понял…

– Это я, бабушка! – вымолвил я давно забытую фразу.

С две тысячи третьего я ее не говорил. Некому уже было.

– Антошка! – обрадовалась бабуля. – Как ты там, морской «волк»? Как жив-здоров? Наедаешься?

Да что ж у них, у бабушек, одно и то же? «Наедаешься ли ты, внучек?» Ясен пень, наедаюсь, даже несмотря на то, что нахимовец Клячкин у нас то и дело торопится наесться раньше всех!

– Ага! – ответил я, так, чтобы пацаны в очереди не поняли, о чем речь. – Все пучком! А вы чего не пришли-то? Ни ты, ни мама…

– Дык на работу меня дернули, етить-колотить! – не стесняясь в выражениях, ругнулась бабуля. – Петрович, ешкин кот, развязал! Вот и не получилось!

Петрович, мужик, лет шестидесяти, был бабулиным сменщиком и по совместительству нашим соседом по подъезду. И как у настоящего сменщика, у него все происходило посменно, в том числе и запои.

– Он же вроде зарок давал! – вспомнил я.

– Ха! Зарок! Зарекалась ворона гудрона клевать! – гаркнула в трубку прямолинейная бабуля. – Его зароку цена три копейки в базарный день! А то ты Петровича нашего не знаешь! Зинка, жена его, по всему Ленинграду рыскала! С ног сбилась. А он, зараза такая, в вытрезвителе прохлаждается… Вот меня и вызвали!

И заверила меня:

– А так бы я, Антошка, ни за что не пропустила! Ты ж меня знаешь!

Конечно, знаю! Бабуля у меня – мировая.

За спиной раздалось негромкое покашливание.

Это ребята торопятся своим позвонить. Рассусоливать некогда. Придется уступить.

– Ладно, бабуль! – с явным сожалением свернул я разговор. – В субботу, если увольнение дадут, домой нагряну! Пока!

– А там и мама как раз из санатория вернется! – бодро воскликнула бабуля. – Пока, Антошка! Приходи! А я твою любимую шарлотку испеку!

Ах вон оно что! Ну теперь понятно, почему мы сегодня на пару с детдомовцем Димкой были без провожатых.

А я за давностью лет и забыл совсем, что в августе семьдесят восьмого мама укатила в пансионат Воровского под Лугой… К субботе она вернется. А значит, мне кровь из носу надо в этот день попасть в увольнение!

А вон, кстати, и сам Димка Полозов! Несется ко мне со всех ног.

Интересно, что ему надо?

– Я его ищу, ищу, а он будто каску надел! – попенял мне детдомовец, подбегая ближе. – Ни фига не слышит! К забору чеши! Тебя там ищут!

– Вахтер, сапер и нищий? – на всякий случай поинтересовался я. – Так?

Тут лучше быть бдительным и все проверять. А то был у нас такой прикол в школе. А школьные приколы, само собой, имеют свойство кочевать в другие учебные заведения.

– Какой такой сапер? – уставился на меня бесхитростный парень. – К забору беги! Ждут тебя!

Меня? Ждут?

Бабуля – дома. Мама – в санатории.

Интересно, кто бы это мог быть?

Глава 3

– Здоров, «Молот»!

– Ну ничего себе ты вымахал! Четко!

– А важный-то какой! Прям адмирал, ни дать ни взять!

Вон, значит, кто меня ждет! Не соврал Полозов!

Я улыбался во все тридцать два. Как же здоровски было снова увидеть «своих» школьных друзей!

Вон они, стоят за забором, скалятся. Пришли навестить меня в первый учебный день. Прямо с «Васьки» на Петроградку прикатили, как только в школе уроки закончились. Все мы жили в одном дворе и, как водится, учились в одной школе.

Рыжий, коренастый Лешка Баринов по прозвищу «Барин». Рубаха-парень, весельчак и балагур. И по совместительству мой одноклассник. Анекдотов у «Барина» на сто лет вперед припасено. Как ни встретимся, так он начнет: «В общем, слушай, „Молот“! Приказал как-то царь русскому, поляку и немцу…»

Сема Костеренко, он же «Костыль», он же «Каланча». Белобрысый, долговязый и молчаливый. Отличник и ходячая энциклопедия. Тоже мой бывший одноклассник.

А вот и Гришка Маслаков. «Мосол» – так мы его еще с садика звали. Черноволосый и смуглый. Он, в отличие от Семы и Лешки, моих одноклассников, учился на класс старше. А посему уж год как ушел со школьного двора под звуки нестареющего вальса и поступил в радиотехнический техникум.

Гришка у нас – технарь до мозга костей. Еще в четвертом классе парень сам собрал приемник на зависть всем пацанам в округе и получил почетную грамоту в радиокружке. А уж сколько канифоли «Мосол» переплавил и сколько деревянных столов дома пережег – сказать трудно!

– Ребзя! – искренне воскликнул я. – Как же я рад вас видеть!

Это была чистая правда. Ведь это в их мире мы в последний раз пересекались в мае, пока ребята по своим «Орленкам» да «Артекам» не разъехались. А в той, прошлой моей жизни я уж и не помню, когда виделся со старыми друзьями. Разбрелась наша старая компания с «Васьки». Развела нас жизнь, как шлюпки в море…

Гришку я видел, дай памяти, году этак в восьмом. Случайно с ним в метро пересеклись, на «Техноложке». Я тогда даже не сразу признал в полысевшем и пополневшем мужике в очках старого приятеля. Поболтали мы с «Мослом» пару минут, обменялись телефонами, договорились встретиться, да так и не встретились.

С «Костылем» мы тоже всего пару раз пересекались. Да и «Барина» я тысячу лет не видел. Развелся Лешка и укатил в столицу на ПМЖ. Так, списывались с ним изредка в соцсетях, поздравляли друг дружку с праздниками. Вот, собственно, и все. Канула в лету подростковая дружба.

А тут – вон он, Леха! Молодой, веселый и не унывающий. И с запасом анекдотов размером с цистерну. И двое других моих друзей рядом. Все в сборе!

– Ну ни фига себе тебя обрили! – воскликнул «Барин», сдвигая мне на лоб бескозырку. – Лысый, как картошка. Ну? Давай, «Молот», рассказывай! Мы все внимание!

– Что рассказывать-то, «Барин»? – поинтересовался я, возвращая головной убор на место. – Пока нечего. Я ж без году неделя в училище. Живем тут, на Пеньковой. А учимся в здании, которое у «Авроры». Ты, Леха, через месяцок меня спроси. Вот тогда точно будет что рассказать!

– Ой, да харэ отмазываться! Давай валяй, как вас тут на цепи водят! – усмехнулся приятель. – Слушай, у вас тут реально прям, как на зоне! Вы там, наверное, даже в гальюн строем ходите!

– С дуба рухнул, что ль, «Барин»? – поспешил я защитить уже успевшее стать родным училище. – Аль не проспался? Никто нас тут на цепи не водит. И в гальюн мы строем не ходим. Хорош заливать! Гоняют жестко, это да. Ну так я сам хотел, никто силком не тянул.

– И что, правда так просто в город выйти нельзя? – поправив очки, деловито поинтересовался Сема «Костыль».

– Правда нельзя! – подтвердил я. – Только в увольнении.

– А на каникулах?

– У нас нет каникул, Сема. Каникулы у вас, гражданских. У нас отпуск!

– А сколько учиться? – допытывался приятель.

– Два года, «Костыль»! Как и суворовцам…

– Капец! – искренне недоумевая, воскликнул «Барин». – Антоха, и нафига тебе это все? Два года плац полировать! Ты б лучше уж тогда восемнадцати лет дождался и в армию пошел!

– Раз пошел, значит, надо! – веско сказал я. – Отзынь! Ты ж сам знаешь, я не вчера решил!

– А тебе, «Молот», форма идет! – заметил третий приятель – Гришка. – Ты прямо будто повзрослел года на три. Рубашка прикольная. И воротник здоровский, с тремя полосками. Девки небось уже табунами за тобой ходят?

– Все в свое время, «Мосол»! – аккуратно съехал я с темы.

Личное – личным. Не привык я даже с лучшими друзьями девчонок обсуждать.

И поспешил поправить старого друга:

– Не рубашка только, «Мосол», а фланка. Не воротник, а гюйс. И полоски на нем не просто так. Вот ты, например, знаешь, в честь чего они?

– Откуда я знаю? – пожал плечами Гришка. – Это вон «Костыль» у нас – ходячая энциклопедия. Хоть прямо сейчас на «Что? Где? Когда?» отправляй. А я – парень простой, в «техане» учусь. Ну для красоты, наверное, придумали.

– И вовсе не для красоты, «Мосол»! – я важно поднял палец. – А очень даже символично. Три полоски на гюйсе сделаны в память о трех сражениях!

– Ни фига се… – протянул Гришка и потел кудрявый затылок перебинтованной ладонью. Опять, наверное, обжегся, когда детальки свои паял. – Ну ладно. Буду знать. Хотя так и не всосал, зачем это мне.

– Никита… – раздался откуда-то девичий голос. – А ты по мне скучал?

Я, краем уха продолжая слушать треп школьных друзей, повернулся.

Метрах в пяти от нас стояла парочка. Тот самый рослый нахимовец, который своими подмигиваниями девушке разозлил Костю Зубарева, и незнакомая девчушка лет шестнадцати. Маленькая, курносенькая, с рыжими косичками. Простая, но довольно симпатичная.

– Конечно, скучал! – беспечно ответил парень, жуя сорванную где-то травинку.

Соврал. Как пить дать, соврал. Уж я-то, опер, сразу это понял. Не скучал он ни секунды. Свистит, как дышит.

Девчонка смотрела на него, как на принца. Уж она-то точно скучала. К бабке не ходи. За версту видно: влюбилась по уши. Вон стоит, за рукавчик трогает. Надеется, что парень ее за руку возьмет. Но я сразу определил: Никите она – до фени.

Рослый, плечистый, подкачанный нахимовец явно привык к вниманию женщин. Смотрел на девушку, как на забавную вещицу, которая стоит дома на полочке, пылится, а по большому счету и нафиг не нужна.

– Тебе очень форма идет, Никита! – восхитилась рыженькая, нежно поглаживая парня по рукаву синей фланки.

Может, этот увалень все-таки раздуплится и возьмет наконец девчонку за руку?

Как бы не так.

– Она всем идет, – вальяжно ответил Никита, не вынимая рук из штанов.

– А почему ты мне не звонил? – спросила девчушка, глядя на нахимовца с нескрываемым восхищением.

– Я ж знал, что ты придешь, – равнодушно повел мощными плечами пацан. – Чего звонить?

Придурок, да и только! К нему девчонка фиг знает откуда на ночь глядя приперлась, чтоб только на любимого поглазеть. А он стоит, руки в брюки, ремень в руки… Обнял бы хоть!

И почему только девочки на таких западают? На тех, у кого гранитный камушек в груди.

– Никита, – девчонка наконец набралась смелости и сама взяла парня за запястье. – А ты в выходные в увольнение пойдешь?

– Наверное, – хмыкнул абсолютно равнодушный к ней парень. Но не отстранился. Просто молча смотрел, как девушка нежно держит его руку.

– А может, мы тогда в кино сходим? – обрадовалась малая.

– Не знаю, – дожевав травинку, наконец соизволил ответить шестнадцатилетний «Казанова». Высвободил руку и, пригладив и без того прилизанные волосы, добавил: – Может, и не отпустят еще…

– Ладно, – девчушка расстроилась, но вида не подавала. – Ты позвони мне, если отпустят! Я, наверное, пойду… Мама ждет!

– Я тоже пойду! – все так же равнодушно ответил Никита. – У меня вечерняя поверка скоро. Давай, пока!

Девчушка привстала на цыпочки и потянулась губами к его щеке. Привыкший к женскому вниманию нахимовец нехотя наклонился. Барышня нежно чмокнула возлюбленного. И, уходя, еще разок обернулась и с теплотой поглядела на его рослую фигуру.

А парень, совершенно не раздосадованный ее уходом, насвистывая, двинулся прочь.

Я снова повернулся к пацанам.

– Кстати… – будто невзначай спросил я. – А как там наши?

Я так и не привык, что учусь не в девятом классе, а двадцать третьем. По привычке называл старых одноклассников «нашими».

– Наши? – беспечно поковырял в ухе Гришка. – А че им сделается? Живут, не булькают. «Грин», то бишь Сенька Гришаев, волейболист наш, бриться начал. Пришел на линейку, а у самого вся морда в пластыре. У него ж руки не для бритвы, а для мяча предназначены. Вот и получил «люлей» от завуча. Тема Белькович, тихоня, тоже отличился. На алгебре на спор съел сразу три шоколадки. Весь сыпью покрылся, в медпункт топать пришлось. Жизнь кипит, короче.

– А девчонки?

– Ха! – бодро вклинился Лешка «Барин». – Девчонки! Бери выше, «Молот»! Это уж не девчонки! Это прямо дылды! Ленку Морозову помнишь? Из «Б» класса?

– Ну?

– Так вот! Была замухрышка замухрышкой, со скрипкой все семенила. А сегодня ее увидел, и чуть челюсть подбирать не пришлось! Ноги от ушей, фигурка, все дела… Подойти хотел, поздороваться, позвать ситро попить в автомате. Да куда там? К ней толпа десятиклассников выстроилась. А с уроков ее так и вовсе какой-то парень на мотоцикле забрал. Так-то!

Я улыбнулся. Знакомая ситуация. Сам, признаться, не узнал девчонок, когда пришел в школу в сентябре семьдесят восьмого… Словно нежданно-негаданно на конкурс красоты СССР попал. Не зря говорят, что советские девушки – самые красивые в мире!

– А Светка! Светка Борисова! – вмешался Гришка. – Клоп клопом была!

– А теперь?

– А теперь она меня на полголовы выше!

– А… – я очень хотел спросить еще об одной.

Но не успел.

– Нахимовец! – раздался недовольный окрик офицера-воспитателя Пименова. – Нахимовец! Я к кому обращаюсь?

– Я! – вытянулся я по струнке.

– Хватит трепаться! Вечерняя поверка! Бегом!

– Да, пацаны! – простонал, растянувшись на койке после отбоя, нахимовец Сашка Зяблик. – Я, кажись, все… Завтра не встану. Пусть меня в училище на БТР везут.

– С чего бы это? – удивился старшина Марат Ахметов. – Не встанешь – поднимут. За это, Зяблик, можешь не волноваться. Знаешь, как Нахимов говорил? «У моряка нет трудного или легкого пути, есть один – славный»! А вообще, чего это ты так рано сдулся? Вроде бы только учебный год начался. Да и лагерь позади. Должен уже привыкнуть!

У кого позади, а у кого и нет. Как-то там само собой сложилось, что и в той, и в этой жизни мне не довелось пройти курс юного моряка для нахимовцев в летнем лагере на Карельском перешейке. В прошлый раз меня выгнали на третий день пребывания, сразу после того, как я макнул наглого Женю Клячкина лицом в тарелку с горячей тушенкой. А в этот раз я попал в свое собственное шестнадцатилетнее тело перед самым началом учебного года.

Другие-то ребята – уже почти настоящие «морские волки». Многому обучены. Хоть и ноют иногда, а уже знают и как койку застилать, и как строем ходить, пусть и с мозолями, и как бляху и «гады» – то бишь жутко неудобные форменные ботинки – начищать. А пятидесятилетний майор полиции Молотов только несколько часов назад узнал, что он, оказывается, теперь – снова нахимовец.

Что ж… Придется мне, так сказать, в одно лицо освоить курс юного моряка. По отдельной программе и в кратчайшие сроки.

– Не знаю, не знаю… – садясь на кровать и потирая сбитые в кровь ноги, скривился Сашка. – Нахимову, конечно, виднее. Но если нас и завтра так гонять будут, то, кажется, мой путь – в санчасть… Я в последний раз так ноги сбивал, когда электрички отменили, и мы с бабулей пятнадцать километров до дачи пешком топали. Даже в лагере, кажется, не так гоняли.

– В лагере мы, Зяблик, считай, цветочки собирали, – будто неразумному первокласснику, жалующемуся на строгую училку, втолковывал однокурснику Марат. – А сейчас – все! Начнутся реальные трудности. Что поделать, если Пименов кровь из носу решил сделать наш класс лучшим по строевой подготовке! Не отстанет от нас, пока своего не добьется!

– Я вообще-то думал, пацаны, что по-другому все будет… – расстроенно протянул Сашка, рассматривая бурые кровоподтеки на костяшках ступней.

– Что ты, капитан Кук, нас сразу в морской поход поведешь? – поддел наивного парня один из братьев-близнецов, то ли Рома, то ли Миша.

Пока ни один из нас не научился различать братьев Черепановых. Да что там мы? Даже офицеры понятия не имели, кто из них кто.

– Ну не то что бы… – промямлил бабушкин внук.

– Да харэ уже ныть! – вмешался Вадик Соколов, поднимая голову с подушки. – Будь мужиком, Зяблик! Вон, смотри! Полозов тоже ноги стер, а не ноет! Ты не дома. Тут все равны. Поблажек никому не будет.

Конечно, не ноет. Полозов у нас – кремень. Жаловаться с рождения не привык. Первым разделся, сложил форму на тумбочке у кровати и нырнул в койку. Этому на первый взгляд тщедушному и простоватому пареньку, кажись, проще всего будет адаптироваться к жизни в казарме. Шестнадцать лет, проведенных в детдоме, его здорово закалили.

– И то верно, Вадик! – поддержал я Соколова. Протянул руку к своей тумбочке и нашарил там пачку пластыря. Кинул Зяблику и посоветовал: – На вот, Саня, заклей! А то завтра придется тебе сюда скорую помощь вызывать! И вот еще – перекись! Обработай, чтоб не загноилось ничего!

– Спасибо, Антоха… – обреченно вздохнув, кивнул Зяблик.

Поймал лейкопластырь, разодрал упаковку и, морщась от боли, начал обрабатывать лопнувшие мозоли.

– А я вот поддержу Зяблика! – вступил вдруг в беседу немногословный и вечно окающий вологжанин Леня Шаров. – В «гадах» наших и впрямь все ноги в кровь стереть можно! Я поэтому сразу их как следует копытным маслом смазал. «Старшаки» подсказали. Работает метод!

– Кстати, парни! – вдруг воскликнул один из близнецов. – А вы в курсе, что у нашего командира Пименова тетрадка есть особая? «Кондуит» называется.

– Какой такой кондуит? – заинтересованно переспросил я.

– Такой! – братец Черепанов важно поднял палец. – Блокнот особой важности. «Кондуит». Ну, помните, как у Кассиля? «Кондуит и Швамбрания»? Не читали разве? Тетрадка, куда он все наши косяки записывает! Кто в наряде спит, кто больше всех двоек получает, у кого «гады» не вычищены…

– Да ну! – не поверил я. – «Кондуит и Швамбранию» я, конечно, читал. Только враки это все, про Пименова! Нафига это ему? Будто у офицера-воспитателя других забот мало!

– Вот тебе и «да ну»! – обиделся близнец. – Я правду говорю, Антоха! Пацаны из первой роты сказали!

– А ведь и правда! – подал голос второй близнец. – Я как-то не обратил внимания поначалу, а сейчас, как Ромка сказал, вспомнил! Пименов еще в лагере с каким-то пухлым блокнотом ходил… Он в училище сколько лет служит уже? Лет десять? Вот, наверное, с того дня и ведет!

– Не верю! – упрямо возразил я. – Просто старшим «питонам» охота нас, «карасей», разводить. Традиция такая. Дембеля завсегда «духов» разводят. Что в армии, что в нахимовском, что в суворовском… Вот и придумали байку про блокнот. А ты, Черепанов, как желторотик, на удочку попался.

– Ш-ш! – шикнул на нас Марат. Он, как старшина класса, обязан был следить за дисциплиной. – Верю – не верю, а давайте тише трещать, мужики! Отбой все-таки. Не ровен час, дежурный офицер зайдет и всем пистонов выдаст! И мне в первую очередь. А я вообще-то в субботу в «увал» попасть хочу.

– А мне пацаны из другого класса сказали, – хихикнул близнец, – что во второй роте есть нахимовец один. Тоже все об «увалах» мечтает. Еще с первого курса только о них и говорит. У него даже кличка такая – «Увалень»!

– Парни! – вдруг громко шепнул сибиряк Колян Трофимов, лежащий на койке у окна. – У меня идейка есть!

– Какая? – зевнув, спросил я. – Не спать до утра? Знаешь, Трофим, так себе идея.

– Да не! – отмахнулся Колян. – Я не об этом. Короче! Ставлю кулек конфет «Кара-кум» тому, кто расскажет самую интересную историю! Только чур не про нахимовский лагерь! А то он у меня уже поперек горла стоит!

– А про обычный можно? – воодушевленно приподнялся на кровати Леня Шаров.

– Можно! Про что угодно! Даже не про лагерь!

– Валяй, Шаров! – милостиво разрешил старшина Марат Ахметов. И скомандовал: – Ты первый! А потом по очереди. По ходу расположения коек. Только чур не выдумывать! Правду говори!

– Обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! – «окая», театральным шепотом начал Шаров. – В общем, так, пацаны! У нас под Вологдой лагерь был. Простой, без выкрутасов, но дисциплина – ух! Если на тихом часу не спишь или там ночью пастой кого намажешь, наказывали жестко. У вожатых это называлось «метод ботинка».

– Какого такого ботинка? – громко зевнул, спросил один из близнецов Черепановых.

– А вот такого! Самого обычного! Берется ботинок и кладется прямо посреди палаты. Разок отжался, встаешь, обходишь круг. Потом снова отжимаешься, только уже два раза, обходишь два круга. Потом три раза, и так далее.

– Жесть какая! – громко воскликнул интеллигентный москвич Вадик Соколов. – Это же… Это же прямо какое-то самоуправство! Я бы точно родителям написал. И пусть меня тряпкой считают! Плевать!

– Кому ты писать будешь, «Сокол»? – хмыкнул Ленька. – Этот лагерь в такой глуши! Три дня лесом, два дня полем! Мы пока туда ехали, автобус три раза заглох. А последние два километра так вообще пешком с чемоданами шли. Сломался наглухо. Ближайшая почта – километрах в двадцати. А пока письмецо до дома дойдет – уже смена закончится! И все твои жалобы-пописульки – коту под хвост!

– И что? – взволнованно спросил один из близнецов. – Тебя так наказывали?

– А то! – поежившись от ночной прохлады, признался Ленька. – И не только меня. Попались мы разок с корешем, когда на тихом часу на подоконнике в карты резались. А вожатый как раз мимо проходил. Палата-то у нас на первом этаже была! Вот и спалил нас в окно! В общем, по тридцать подходов нам выдали.

– И сделали?

– А куда мы денемся? Правда, кореш мой, Васька, уже после восьмого сдулся, а я только на пятнадцатом… Чес-слово, пацаны, ноги потом будто чугунные были. Я даже в нахимовском лагере так не уставал!

– Жесть жестянская, в общем… – резюмировал Марат. – Ладно, примем за истину, хоть и кажется мне, что ты, Шаров, малость преувеличиваешь. Или даже не малость. Теперь Черепанов, Миша! Чеши! Мы все внимание!

– Я Рома, – поправил Марата близнец.

– Ну Рома…

– Да нет, на самом деле я Миша… – осклабился Черепанов. – Я пошутил.

– Давай уже, Рома-Миша! – теряя терпение, рявкнул Ахметов. – А то очередь к следующему перейдет!

– Ладно, ладно… – улыбнулся весельчак. – Слушайте, короче, пацаны! Это в июне было, еще перед поступлением. Нас с Ромкой тоже в лагерь родоки отправили. А там вожатая одна была. Ну… – близнец быстрыми взмахами рук нарисовал в воздухе женскую фигуру. – Такая… ну, в общем, на эту, из «Кавказской пленницы» похожа. Наталью Варлей. Смугленькая, стройная…

– И че?

– В общем, все пацаны в нее в первый же день повлюблялись. Письма с признаниями писали, под дверь подсовывали. А один храбрости набрался и на последнем костре даже предложение сделал! Вот! Только все без толку. А вот кое-кому – тут Миша Черепанов важно выпятил грудь, – очень даже свезло!

– Фьють! – присвистнул Марат. – Да ладно! Брешешь небось?

– А вот и нет! – обиженно протянул Черепанов. – По правде все! Честное пионер… ой, честное комсомольское! Мы с ней перед самым отъездом целовались!

– Да ну? – громко удивился кто-то из пацанов.

Но бдительный старшина Ахметов тут же поднял руку.

– Цыц, кому сказано! – и снова повернулся к близнецу. – Ну и как ее звали?

– Ее? – запнулся вдруг тот. – Ну… Ирина… Михайловна…

– Точно брешешь! – почесывая ногу, констатировал проницательный Марат. – Раз не сразу вспомнил. Я так и думал. Что вожатая была – верю. А остальное – враки.

– Конечно, враки! – хихикнул из-под одеяла второй близнец, Ромка. – Ее вообще-то Ирина Петровна звали, а не Ирина Михайловна. Мишка ей стихи писал и цветочки под дверь складывал… Даже фотку у нее свистнул и каждый вечер перед сном зацеловывал. А она даже имени его не запомнила.

– Заткнись! – Мишка Черепанов покраснел как рак, и пихнул брата кулаком в тощее плечо.

– Хорош! – осадил обоих братьев старшина. – Значит, так: Мишке незачет за то, что насвистел. Попытка упущена. Следующий – Зяблик!

– Ну давай, Зяблик! – подначил робкого Сашку один из близнецов. – Валяй! Неужто тебя бабушка в лагерь отпустила?

– Не-а! – честно и бесхитростно признался Зяблик. – Не пустила. Я вообще в пионерском лагере ни разу не был. Я и в училище-то практически тайком от бабули поступил. А просто историю из жизни можно?

– Давай! – разрешили ребята.

– Короче, – завел свой рассказ нахимовец. – Решил я как-то, пацаны, зимой недельку от школы отдохнуть. Третья четверть, все дела… Достало все. В общем, я кусок грифеля съел, чтоб температура поднялась. Даже градусник чуть-чуть на батарее нагрел. И подмышки перцем натер. Все, как положено. Набил кое-как до тридцати восьми.

– Фига себе ты бунтарь! – присвистнул один из близнецов. – Зыко! Так стало быть, с тобой дружить можно? А я-то, Зяблик, думал поначалу, что ты совсем пропащий…

– В общем, – не обращая внимания на говорливого близнеца, продолжал Сашка, – мамка мне поверила. Говорит: «Ладно, Саша, сиди дома, только марш под одеяло! И ноги попарь!». Я, само собой, дождался, пока она уйдет, повалялся чуток, а потом оделся – и на улицу. По двору пошлялся, на коньках покатался… А потом скучно стало. Мои-то друзья все в школе чалятся! В первой половине дня во дворе одна мелюзга гуляет. Ни в снежки, ни в хоккей не поиграешь! В общем, решил я домой вернуться – и понимаю: дверь захлопнул, а ключи забыл!

– И че? – не понял прикола старшина Ахметов. – Вся история заключается в том, как ты мамку под дверью ждал?

– Да ты слушай! – воскликнул Зяблик. – Мы на первом этаже живем! И пару раз уже было такое, что кто-то из взрослых ключи забывал. Через окно потом лезли. Вот и я решил: почему бы и нет? Подтянулся – и вперед! Лезу, лезу, и вдруг чую: входная дверь хлопнула! Ну, я от испуга сорвался – и мордой в пол! С двух метров!

– Ни фига себе! – прошептал Ромка. – А кто пришел-то? Воры?

– Да какие воры! – вздохнул Зяблик. – Мамка с работы пораньше отпросилась. Ей соседка на работу позвонила, сказала, что в продуктовом у дома апельсины «выкинули». Вот она и побежала скорее очередь занимать. Одно радует: в школку я еще пару недель не ходил. И никаких выкрутасов ради этого устраивать не нужно было. Морда разбита, подозрение на сотрясение… Валялся в кровати, книжки читал и телек смотрел. Тот день до сих пор помню. И теперь жутко высоты боюсь!

«Выкинули апельсины», «занять очередь»… Как же это все знакомо!

Я был уверен: Зяблик правду говорит, в отличие от «свистуна» Мишки. Досталось ему и впрямь знатно. А посему есть все шансы на победу!

– М-да, ну и истории у вас! – констатировал я, закладывая руки за голову. – Кто отжимался, кто морду расквасил… Пацаны, да вам после таких нагрузок училище просто курортом показаться должно!

– А ты-то че молчишь, Молотов? – подал голос Трофимов. – Твоя очередь! Рассказывай давай, а то конфеты кому другому достанутся!

Тэк-с… Приплыли.

А что рассказывать-то?

Не про развод же. И не про то, как бывшая жена меня кошмарила жалобами на сына-подростка. Не про вечные придирки полковника Клячкина, который сейчас, к слову, сопит под одеялом тут, в кубрике. И вовсе даже еще не полковник.

Делать нечего. Уже не отвертишься.

И вдруг пришла мне в голову одна идейка!

Прокатит или нет?

– Ладно! – начал я. – Ребзя, слушайте!