Текст книги "Нахимовец (СИ)"

Автор книги: А. Таннер

Соавторы: Сергей Шиленко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Чего? – Матвей вскочил с места и, точно пуля, подлетел к парте Влада. – А ну попробуй! «Знайка» выискался! Чет не особо у тебя пока получается снова в отличники выбиться, как ни пыжишься! Так и будешь до самого выпуска хорошистом. И хрен у тебя получится «Мачту» обскакать!

Влад отложил тетрадку в сторону и медленно поднялся.

– А ну иди сюда, гаденыш! – гаркнул он, принимая боевую стойку.

– За гаденыша ответишь! – не остался в долгу оппонент.

Того и гляди, сейчас сцепятся!

– Э! – я живо подлетел и обхватил Соколова сзади руками. Мигом нарисовавшийся рядом «Мачта», в свою очередь, нейтрализовал Борисова. – Хорош, пацаны! Хорош! Вслед за теми двумя захотели?

Не сразу, но парни утихомирились.

Я ослабил хватку. То же, поколебавшись, сделал и Марат. Влад, выдохнув, как ни в чем не бывало, снова плюхнулся за парту. Снова открыл учебник по военному переводу и стал катать текст на английском. А Матвей, злобно зыркнув на Соколова, вернулся на свое место рядом с Тимкой.

– Ты, Борисов, зря на «Сокола» с кулаками бросаешься, – заметил я. – Ты б лучше слушал да на ус наматывал. Пригодится в жизни. Ахутин, ты чего там, уснул? Это к тебе, кстати, тоже относится!

– Чего? – теперь уже Тимка вскинулся.

– Топор через плечо! – рубанул я. – Вы, суслики, давно по краю ходите! Не зря вас «узниками замка Иф» прозвали. Вы ж в увольнении-то, кажись, так и не побывали! Как ни посмотришь на вас на самподготовке, так «братишки» режутся в картишки… Вам по шестнадцать уже, а все детство в корме играет.

– А если карт нет, – продолжил старшина, – так сто пудов «бомбочки» мастерите или у забора пыхаете. Вон даже Черепановы уже малость за месяц остепенились. По кромке ходите, пацаны. Ну не умеете прятаться – не беритесь!

– Заткнись, «Мачта»! – бросил нахимовец Борисов. Он у нас чуть что – сразу на дыбы.

Уши его предательски заалели.

Проницательный Ахметов попал в точку.

– За базаром следи! – заметил сдержанный старшина. – А то я тебе, Борисов, отвечу по-простому. Уже не как старшина, а как пацан за гаражами.

– Вот именно! – поддержал я Марата. И, повернувшись к кандидатам на отчисление, веско и серьезно сказал: – Так что, братцы-кролики, слушайте совет: если не хотите через недельку-другую схилять на «гражданку», бросайте свою дурь.

– Ладно, ладно! – поднял руки более миролюбивый Тимка. – Все, все, хорош, отцы-командиры! Оценки исправим! И с сигаретками завязываем! Вот!

И, вытащив из кармана пачку сигарет «Космос», демонстративно ее смял и выкинул в мусорку.

– Все!

Тимка, конечно, пообещал мне, что они с Матвеем завяжут смолить. Но я чуял: не так-то просто им будет с ходу перестроиться. Сто пудов обязательно где-нибудь заныкаются с одной сигареткой на двоих. Сам знаю, как тяжело бросить курить.

В кубрике было совсем темно – уличный фонарь почему-то не горел. Сквозь темноту я едва-едва смог разглядеть силуэты на двух кроватях, стоящих в другом конце.

Спят или просто одеяла скатали, чтоб их не хватились?

Пойду-ка проверю.

Уже на подходе к умывальнику мои ноздри уловили отчетливый запах табака.

Значит, тут они, голубчики – Ахутин с Борисовым! Вот и попались.

Что ж, придется повторно прочитать этим сусликам лекцию о капле никотина, отправляющей нахимовца в бессрочное увольнение. Если с первого раза не дошло.

– Здорово, пацаны! – бодро воскликнул я, распахивая дверь умывальника. – Сигареткой не уго…?

И осекся на полуслове.

У окна стоял тот, кого я меньше всего рассчитывал застать за подобным занятием.

Глава 20

– Ого! – воскликнул я, входя в умывальник. – Вот это да!

Пойманный врасплох нахимовец резко обернулся и быстро сунул руку с зажженной сигаретой за спину. А потом его нахмуренное смуглое лицо разгладилось.

– А… – с облегчением выдохнул вице-старшина Ахметов. – Это ты…

– Я… А ты кого ожидал увидеть? – усмехнулся я, глядя на всклокоченную фигуру с сигареткой в руках. Из-за спины парня вырывалась тоненькая струйка дыма. – Деда Мороза? Так вроде рановато еще, Марат. Даже листья с деревьев не опали.

Ахметов, однако, не оценил шутку. Хмуро повернулся к окну, затянулся, выдохнул дым и стряхнул пепел.

– Слушай, Антон… – попросил он меня по-свойски. – Будь другом, прикрой дверь.

«Антон»…

Значит, действительно что-то серьезное. Полным именем мы друг к другу обращались в крайних случаях. В основном использовали клички или короткое: «Тоха», «Саня», «Димыч»…

– Сей момент, товарищ вице-старшина второй статьи! – отозвался я. – И правда лучше прикрыть. А то уже в коридор тянет.

– Поговорить надо! – хмуро буркнул обычно всегда жизнерадостный татарин, когда я закрыл изнутри дверь в умывальник. – Дело есть. Важное.

– Ну надо так надо! – беззаботно хмыкнул я и, сложив руки на груди, примостился рядом, у открытого окна. – Весь внимание! Видать, действительно дело важное, если ты решил на ночь глядя никотином закинуться. Кстати, не знал, что ты куришь. Если б своими глазами не увидел, ни за что бы в жизни не поверил.

– Раньше курил, – неохотно бросил Марат. – Я ж не «ботан». Обычный дворовый парень.

Выпустил в окно несколько колечек дыма и добавил:

– Да у нас все пацаны старше тринадцати во дворе смолили. Тех, кто не курил, называли «хо-о-рошими». Ну, насмешливо так. Типа паиньки, мамины сынки. А за год до поступления бросил. Дыхалку хотел нормальную сохранить, чтоб на экзаменах по физподготовке не загнуться.

– Похвально, – заметил я. – Я и сам, признаться, перед экзаменами в училище завязал, по той же причине. А сейчас-то чего тебя на затяг пробило, товарищ вице-старшина?

– Да так… – обтекаемо ответил Ахметов. – Стрельнул одну… Захотелось.

Нахохлившийся и ссутулившийся, он мне сейчас больше всего напоминал Костика Зубарева, который когда-то нацепил траур, поссорившись со своей девушкой Машей.

С «тараканами» Зубарева я вроде разобрался. И на поверку Костик оказался очень даже неплохим, свойским парнем.

А с «Мачтой»-то что? Тоже дела амурные?

Я ждал развязки. Но Ахметов упорно не желал колоться. Будто тоже выжидал чего-то.

– Слушай, Марат! – зябко поежившись, окликнул я наконец старшину. – Ты если поговорить хотел, то рожай скорее. Мне, знаешь, все-таки покемарить охота. Хотя б немного. Так что давай не будем играть в советского солдата и немецкого «языка». Или вываливай, чего хотел, или я пошел в кубрик. Замерз, как цуцик.

– Антон… – выдавил наконец из себя «Мачта». – Что я делаю не так?

Я от неожиданности аж закашлялся, хотя, в отличие от Ахметова, сегодня не стрелял ни у кого сигаретку.

– Кхе-кхе… Эм-м… – протянул я. – В смысле? Вроде все так.

– В смысле фиговый я старшина, – вздохнул казанец. – Ну смотри! У «Полоза» днюха была – а я ни сном ни духом. Даже классная его из детдома пришла поздравить. А я прошляпил. А еще вице-старшина. Первым должен был пацанам сказать. Хорошо еще, что ты вовремя сориентировался. А не то сели бы мы в лужу.

– И что? – пожал я плечами. – Ты из-за этого не спать решил? Ну прошляпил разок. Больше не прошляпишь. И потом, все ж обошлось. Димыч рад по уши. Съел кусочек торта и вовсю харю плющит. Под подушкой новая книжка. Он у нас парень неизбалованный. Ему для счастья много не надо.

– А еще я думал, – упрямо повел плечами Ахметов, – что у нас тут братство будет. Ну, как у бати моего, когда он в училище учился. Они друг другу и впрямь как братья были. Даже спустя тридцать лет после выпуска встречаются. А у нас каждый в классе – сам по себе. Вышли в увал – и разбежались.

М-да… Час от часу не легче. То Зубарев ходил, как в воду опущенный, то Соколов чуть обратно в златоглавую не намылился. Теперь вот «Мачта»…

– Тоже мне проблема! – усмехнулся я. – Мы же учимся всего-ничего.

– Уже месяц, – поправил меня Марат. – И…

– Не уже, а только месяц! – с нажимом перебил я старшину. И добавил: – Даже сентябрь еще не прошел. Рановато нам на крови друг другу клясться в вечной дружбе.

– Ну…

– Баранки гну! Ты, Марат, себя с батей не ровняй. Тогда время другое было. Тогда в училище многие ребята с фронта приходили, с медалями. Они совсем другими были. Да и в сороковых, зуб даю, «братство» не сразу складывалось. В училище ж не только фронтовики учились. Ты вспомни, сколько тогда беспризорников было? Готов на чипок поспорить: и тогда всякое бывало. И за грудки хватались, и морды друг другу били, перед тем, как «братьями» стать. Так что успокойся. Еще два года впереди. Глядишь, и мы друг ко другу притремся. А к выпуску так и вовсе лучшими друзьями станем.

– Не только в этом дело! – Марат докурил сигарету, выкинул потушенный «бычок» и повернулся ко мне. – Я ж ребят почти профукал, понимаешь, «Молот»? Ну какой я после этого старшина? Вот пойду завтра к офицеру-воспитателю и попрошу, чтоб нафиг обратно разжаловали…

– К-каких ребят? – снова не понял я. – Куда это ты намылился?

– Каких-каких? Ахутина с Борисовым! – громко воскликнул Ахметов. – Я же…

– Тс-с! – оборвал его я. – Тихо! Всех перебудишь.

Я подошел к двери и приложил ухо, прислушиваясь.

Вроде никого.

– А теперь давай по порядку! – велел я, возвращаясь к посиделкам на подоконнике. – Коротко и ясно! Почему ты решил, что профукал? Вроде никто никого пока еще не выгнал.

– Я должен был заметить! – упрямо твердил Марат, – что они на волоске висят. А я…

– Ая – это абонентский ящик, – перебил я его. – Э, ты чего, старшина? Вот чудак-человек!

Вот теперь мне все стало ясно. Ахметов-то наш, оказывается, недалеко от Соколова ушел. Тоже страдает синдромом отличника. Только если москвич Влад все время думал, как бы «четверкой» себе жизнь не испортить, то Марат вбил в себе в голову, что в свои шестнадцать лет несет полную ответственность за несколько десятков сорви-голов.

Будь и мне реально шестнадцать, и будь я старшиной – наверное, поступил бы так же. Но годы жизни и многолетняя служба в органах сделали свое дело. Я уже хорошо понимал, где стоит переживать, а где проще плюнуть и растереть.

– Выдохни! – тихо и просто посоветовал я Ахметову. – Оно того не стоит.

– Чего? – опешил татарин.

– Выдохни, говорю! – хлопнул я приятеля по плечу. – Не твоя это забота. Пусть пацаны сами головы ломают, как «бананы» исправить и в училище остаться. Они вон храпят сейчас один громче другого, а ты думы думаешь. А вот если сами к нам за помощью придут – так и быть, не бросим в беде!

Направился к выходу и, обернувшись, позвал старшину за собой:

– Пойдем, Ахметов! И брось по ерунде загоняться. А то, чего доброго, завтра на зарядке дождик пойдет, а ты решишь, что это из-за тебя пацаны намокли!

Марат кинул на меня хмурый взгляд исподлобья. А потом неуверенно улыбнулся.

– Слыхали новость, мужики? – раздался вдруг на переменке перед уроком военно-морской подготовки вальяжный, барский голос.

Это нахимовец Клячкин решил вдруг напомнить о себе.

Бойкот, который мы еще в начале года объявили Женьке, как-то сам собой сошел на нет. История с конфетами потихоньку позабылась. А про кнопки на стуле учительницы в кабинете литературы, кроме меня и вице-старшины Ахметова, так кажись, никто ничего и не понял. К тому же оценку по лит-ре пацан со скрипом, но исправил.

Потихоньку, помаленьку, со скрипом, но Клячкин таки начал осваиваться в классе. Я его по-прежнему на дух не переносил. Впрочем, как и он меня. И Колян Трофимов, само собой, упорно игнорировал Женьку. Омич все еще помнил, как тот подставил его перед классом. Сашка Зяблик тоже его сторонился.

А остальные нахимовцы воспринимали мажора как данность двадцать третьего класса – ну есть и есть, не более того. Дружить с Клячкиным, само собой, никто не хотел. Но и бить не били. Так, иногда из вежливости трепались с ним о том о сем. Наряды, чипок, преподы, анекдоты, байки – обычные нахимовские темы.

– Чего тебе? – равнодушно повернулся к нему Ленька Шаров.

– Да Угольского со второго курса его девчонка кинула! – сияя, точно медный таз, и выпятив впалую грудь, заявил Клячкин. – Я вчера на КПП дежурил. Видел, как она Темку при всех нафиг послала, развернулась и ушла.

– Угольского, Тему? Это светленькая такая? – присвистнул Мишка Черепанов. – На Мальвину похожа? Ничего себе…

– Ага! – гадливо улыбаясь, подтвердил Клячкин. Она самая. – Вика ее зовут, кажется. Хорошенькая такая девочка, фигуристая.

Я ничуть не удивился его реакции. С Женьки станется порадоваться чужой беде. Он, уже будучи полковником, и над моим разводом не упустил возможности поржать в последний день моей службы.

Новость, которую принес гонец – не то чтобы из ряда вон выходящая. Такое иногда случалось. Особенно, когда парень уезжал на учебу в другой город, а дама сердца оставалась дома. Сначала были вялотекущие переписки-перезвоны, а потом все само собой затихало. Будто и не было ничего.

Романы ленинградских нахимовцев тоже иногда терпели крах. Оно и понятно: не каждая девчонка согласится таскаться на пятиминутные свидания на КПП и покорно ждать редких увольнений в город. Ведь училище – это почти армия. А из армии солдата далеко не каждая девчонка дожидается.

Стало быть, и «Мальвина» решила больше не дожидаться, пока нахимовца Угольского отпустят в увал.

– Тебе-то что за радость? – хмуро подал голос Матвей Борисов. Он, притулившись к стене, задумчиво листал то один, то другой учебник. Словно пытался понять, по какому предмету у него накопилось за месяц больше всего двоек-троек.

– Как что за радость? – не понял Женька. – Я вот думаю: подкатить или нет? Девчонка-то симпатичная.

Однако остальные не разделили его приподнятого настроения.

– Слышь, ты, «Казанова»! – все так же мрачно спросил Матвей, не отрываясь от учебников. – Ты вообще любил когда-нибудь?

– В смысле? – глупо вылупился Клячкин.

– В смысле чувство есть такое… – с непривычной для него серьезностью пояснил нахимовец Борисов. – Любовь называется. А хотя откуда тебе знать…

Я с интересом посмотрел на Матвея. Надо же, никогда бы не подумал, что он умеет такие речи задвигать! А с виду – балбес балбесом.

С лица Клячкина сползла противная ухмылка.

– Слышь, Борисов! – дернув подбородком, указал он на стопку учебников, лежащую на подоконнике. – Ты че, второй Осинской заделался? Чешешь мне тут про всякие идеалы. Иди двойки исправляй. А то не сегодня-завтра вылетишь, как…

Но закончить свою фразу Женька не успел.

– Бах!

Нахимовец Борисов, подойдя, смачно врезал ему по морде. А потом, не обращая никакого внимания на взвизгнувшего и держащегося за лицо Клячкина, преспокойно начал собирать учебники с подоконника в сумку.

– Фьють! – присвистнул Мишка Черепанов. – Ни фига себе! Это че сейчас было?

– Воспитательные меры! – подал вдруг голос не кто иной, как «Мачта».

Вице-старшина, подойдя к Клячкину, встряхнул его за плечи.

– Морду покажи! Покажи, говорю!

Женька поднял голову.

– Ничего страшного, – без всякого сочувствия, с металлом в голосе сказал Ахметов, глядя на его разбитую губу. – Вытрись. А то форму заляпаешь.

Странно… Даже Борисову нотацию читать не стал про то, что «драться не хорошо». Осмотрел физиономию Клячкина и равнодушно бросил:

– До выпуска заживет. А еще еще раз что-либо подобное вякнешь – до него не доживешь.

Остальные пацаны, судя по всему, тоже не испытывали к наглецу никакого сострадания. Даже взглядом его не удостоили. Оно и понятно: Клячкин по своей давней гадливой привычке надавил на больную мозоль – напомнил парню о том, что над ним висит Дамоклов меч – угроза отчисления.

А вот к драчуну Матвею Борисову, как ни странно, мальчишки прониклись сочувствием.

– Слышь, «Боря», – тронул его за плечо Влад Соколов, мигом забыв про недавнюю стычку. – Ты это… хорош! Не хорони себя раньше времени. Если нужна помощь с русским или литературой – свисти! На «сампо» вместе сядем и разберем. И с инглишем, если что, обращайся. Я с пятого класса с репетитором занимался. Кое-что понимаю.

– А я по истории могу подсобить! – подал голос Костик Зубарев. – Не зря же меня «Геродотом» прозвали. Ну? – пихнул он в плечо приунывшего нахимовца. – Эй, паря! Не робей! Прорвемся! Ахутин, ты, кстати, тоже имей в виду!

Остальные пацаны тоже наперебой стали предлагать «тонущим» нахимовцам помощь.

– Ладно, – буркнул наконец слегка приободрившийся Матвей.

– Спасибо, пацаны! – смущенно выдавил Тимка.

Надо же… А братство-то потихоньку сплачивается! Значит, зря переживал наш вице-старшина.

Но это еще не все.

Я не сомневался: злопамятный Клячкин так просто не забудет, как ему слегка попортили физию.

Если он сдаст Борисова своему дяде, то все. Пиши пропало. Дни Матвея в Нахимовском училище сочтены. Может сразу звонить домой маме и просить погладить на завтра синюю школьную форму. Он и так висит на ниточке вместе со своим приятелем Тимкой.

Нет, даже уже на сопельке.

А посему надо сделать все, чтобы выбить из дурной головы Клячкина эту паршивую идею.

– А ну иди сюда, болезный! – дернул я его за локоть перед уроком. – Иди, говорю! Значит, так, засранец, слушай меня сюда и запоминай, а еще лучше записывай!

– Чего? – опасливо озираясь, бросил Женька.

– Тебя на зарядке случайно толкнули локтем! – медленно и размеренно сказал я. – Понял? Толк-ну-ли лок-тем. Слу-чай-но.

– Не понял! – буркнул «пострадавший», трогая языком разбитую губу.

Мазнул злобным взглядом по Матвею с Тимкой, которых окружили сочувствующие нахимовцы, и прошипел:

– Не буду я никакую чушь выдумывать. «Локтем пихнули, "на швабру наступил», «о тумбочку поцарапался»… Обязательно скажу кому следует. Этот субчик Борисов уже сегодня вечером попрется с вещами на выход!

Ой напугал!

– Если Борисов попрется с вещами на выход, – усмехнувшись, почти ласково сказал я, – то в ближайшем твоем увале он тебя обязательно встретит вместе со своими дворовыми друзьями. Либо возле училища, либо по адресу: Литейный проспект, дом 26. Ему уже бояться будет нечего. И готов поспорить, что у него к тебе будет о-очень серьезный разговор. Мы тоже в долгу не останемся. До самого выпуска тебе жить спокойно не дадим.

Услышав собственный адрес, Женька вздрогнул. Именно в этом доме он жил когда-то со своими родителями. Оставался там и позже, уже будучи капитаном и даже майором. Ну а позже, чуток подкопив бабла на взятках, переместился в загородный дом.

– Откуда знаешь? – испуганно пискнул он, мигом растеряв всю свою наглость.

Узенькие глазки быстро забегали. Будто бы Клячкин искал помощи.

– Я все знаю! – коротко ответил я. И, прижав его к стенке, добавил, глядя прямо в глаза: – Так что либо тебя случайно на зарядке толкнули локтем, либо скоро, – я бесцеремонно ткнул Женьку пальцем прямо в «блямбу» на губе, – у тебя таких будет очень и очень много…

– Товарищ капитан третьего ранга! – бодро отрапортовал вице-старшина Ахметов. – Двадцать третий класс на урок военно-морской подготовки собран…

– Погодите! – резко остановил Марата преподаватель – капитан Пименов.

Подошел прямо к парте Женьки и, чуть наклонившись, уставился на нахимовца проницательным взглядом холодных серых глаз.

– Что с Вами, нахимовец Клячкин? – отрывисто спросил капитан.

На секунду повисла пауза. Женька опасливо зыркнул на Матвея. Тот стоял у своей парты навытяжку и невидящим взглядом смотрел на доску. Только желваки на острых скулах ходили туда-сюда.

А потом мы с Клячкиным на секунду встретились глазами.

Я едва заметно дернул подбородком. «Действуй, мол, согласно инструкции. Шаг вправо, шаг влево – расстрел на месте без суда и следствия».

– Меня на зарядке… случайно локтем толкнули! – смирившись, промямлил Женька. – Когда вольные упражнения делали.

Уф-ф! Прокатило.

Молодец Клячкин. Не совсем, видать, отбитый. Сообразил.

Я кинул взгляд на Борисова. Тот едва заметно выдохнул и даже чуток расслабился.

А вот лицо преподавателя оставалось каменным.

– Вице-старшина Ахметов! – сухо окрикнул он.

– Я! – тут же с готовностью отозвался Марат.

– Это правда? – сверлил его взглядом капитан Пименов.

– Так точно! – на голубом глазу соврал Ахметов.

И украдкой едва заметно мигнул мне.

– Ладно, – с сомнением протянул капитан.

И, присмотревшись еще раз к Женьке, вдруг резко спросил:

– А что с Вашей формой, нахимовец?

Я присмотрелся.

Ага, кажется, я знаю, где еще успел проштрафиться мой давний оппонент!

Глава 21

– Нахимовец! Повторяю вопрос! – с металлом в голосе отчеканил капитан третьего ранга Пименов. – Что у Вас с формой?

Женька молчал.

А я только сейчас заметил у него «обновку».

Вот это да!

Еще вчера новенький, синий форменный гюйс на фланке нахимовца Клячкина сегодня выглядел так, будто его три часа мариновали в «Белизне». Из ярко-синего он неожиданно стал бледно-голубым. Точно любимый шарф моей бабули, который она нацепила, когда я впервые заявился домой на побывку.

И как это я раньше не заметил?

– Молчать будете? – тем же тоном холодно уточнил капитан Пименов. – Хорошо. Ваше право, нахимовец Клячкин. Играть в «языка» у меня нет никакого желания. Пытать Вас каленым железом я не буду. Иголки под ногти засовывать – тоже. Просто весь класс будет стоять до конца урока. И те, кто сегодня рьяно хотел исправить оценки, увы, лишатся этой возможности.

– У-у-у! – прокатился по классу недовольный ропот.

– Отставить! – гаркнул препод.

Все мигом умолкли.

Только Ромка Черепанов по прозвищу «Череп» шепнул, хмуро глянув на виновного:

– Рожай давай, Клячкин! Мне твои проблемы до фонаря. Мне оценку позарез исправить надо! Я в субботу в «увал» хочу.

– И у меня засада! – живо не преминул заметить Тима Ахутин, тоже шепотом, опасливо озираясь на офицера-воспитателя. – Полный журнал «лебедей» и «тройбанов». А я в училище остаться хочу! Харэ в молчанку играть, Клячкин! Че молчишь? Воды в рот набрал?

Женька насупился и опустил голову. А потом нехотя буркнул:

– Я… это… в хлорке воротник замочил…

Пацаны хихикнули. Мишка Черепанов так и вовсе гоготнул в голос. Да и я едва сдержался, чтоб не заржать.

Замочить в хлорке… Оставить в «Белизне»… Потереть щеткой с песком…

Давние нахимовские способы чуть-чуть улучшить казенную форму. Все это делалось с одной-единственной целью – показать, что ты – не какой-нибудь там хлюпик, а бывалый морской «волк». Везде побывал, все повидал… Пропитался, так сказать, морской солью.

Рановато что-то нашего Женьку пробило на эти причуды. Всего месяц отучился пацан в Нахимовском. «Рыбан» зеленый, как и мы все, а уже корчит из себя бывалого.

– Отставить смех! Класс, сесть! – скомандовал капитан. – Всем, кроме нахимовца Клячкина!

И, тяжело ступая, прошагал к своему месту.

Мы, осторожно двигая стульями, расселись. А Женька, нахмуренный, с уже подсохшей «блямбой» на губе и в чуток «подправленной» форме, остался стоять.

Больше возмущаться не смел никто. Капитана Пименова, нашего офицера-воспитателя, в Нахимовском училище все одновременно и боялись, и уважали. Даже потихоньку «Батей» звали. За глаза, разумеется.

– Нахимовец! Зачем Вы испортили свою форму? – задумчиво барабаня длинными пальцами по столу, спросил преподаватель военно-морской подготовки.

– Ну… – замялся Женька. И, не придумав ничего лучше, вякнул: – Все же так делают! Да я ж не испортил… я…

– Как? – перебил его Пименов. – Как все делают? Превращают новенький казенный гюйс, выданный старшиной, в половую тряпку?

И, посмотрев на нас, вдруг скомандовал:

– Вице-старшина Ахметов!

– Я! – с готовностью взвился вверх Марат.

– Вы так делали?

– Никак нет! – отчеканил старшина. – Не делал!

– Нахимовец Зяблик! – продолжал опрос офицер-воспитатель. – А Вам случаем не приходило в голову «состарить» свой гюйс?

– Никак нет! – бодро отозвался Сашка и с гордостью поправил свой ярко-синий, идеально отглаженный воротник.

– Вот видите, нахимовец… – суровый капитан вновь обратил свой взор на Женьку. – Ни нахимовцу Зяблику, ни нахимовцу Ахметову подобное в голову не приходило. Стало быть, уже не все. Так значит, Вы у нас, нахимовец Клячкин, бывалый моряк? Как в песенке, да? «Я – моряк, моряк бывалый. Знают все – я добрый малый!» Мультиков пересмотрели, нахимовец?

Пацаны уже в голос загоготали.

– Класс, отставить! – поднял руку препод.

Мигом снова воцарилась тишина.

Женька так и стоял, потупившись, красный как рак.

– Знаете ли Вы, нахимовец, – указав пальцем на форменный воротник Клячкина, – серьезно сказал капитан Пименов, – что означают три белых полоски на синем воротнике?

Клячкин молчал.

Эх, дурачок! А мы ведь это проходили! В самом начале месяца. Надо было слухать в оба уха, а не трубы на «Авроре» в окне считать.

– Не знаете, – укоризненно покачал головой препод военно-морской подготовки. И оглядел класс: – Ну? А кто знает?

Тут же дернулась чья-то тощая ручонка.

– Цыц! – быстро шикнул я. И, предостерегающе подняв руку, шепнул приятелю: – Зубарев, погоди!

Костик, само собой, знает. Уж он-то точно никогда не забудет, как дал однажды маху с Цусимским сражением на уроке истории. Запомнит эти три сражения на всю оставшуюся жизнь. Но у него с оценками и так все тип-топ. В «увалы» к своей Маше наш Зубарев исправно бегает.

А вот кое-кому позарез надо сегодня выступить. И лучше прямо сейчас!

– Борисов! – негромко окликнул я Матвея. – Эй, Борисов! Не тормози! Оценку исправить хочешь?

Тщедушный белобрысый паренек встрепенулся, посмотрел на меня, потом кинул боязливый взгляд на препода и затем неуверенно поднял руку.

– Нахимовец Борисов! – вслед за мной удивленно произнес капитан Пименов. – Решили вдруг выступить? Сами? Не ожидал… Слушаю!

– Чесменское! Гангутское! – вскочив, сбивчиво начал перечислять Борисов. – А потом вдруг замялся: – И… это…

– Какое? – нетерпеливо постукивая карандашом, спросил Пименов. – Не мямлите, раз вызвались отвечать! Быстро! Три секунды Вам на раздумье! Раз… два…

Вспомнит или нет?

Я уже открыл было рот, чтоб тихонечко подсказать.

Опасно, конечно. Пименов такое дико не любит. Может запросто наряд влепить тому, кто подсказывает. За разговорчики с места.

«Боря» отчаянно собирался с мыслями. А потом все же выдал:

– Си… Синопское!

Уф-ф! Пронесло!

– Верно, нахимовец! – добродушно кивнул капитан Пименов. Нахмуренное, суровое лицо препода разгладилось. – Синопское сражение 1853 года! Отлично! Что ж, Борисов, вижу, у Вас произошли положительные изменения… в коре головного мозга. Пять!

Класс одобрительно загудел. А Матвей Борисов впервые за несколько дней выдохнул и, кинув на меня благодарный взгляд, широко улыбнулся.

Я тоже улыбнулся и украдкой показал ему большой палец. «Молоток, мол. Кувалда!».

– Отставить гул! А Вам, Клячкин, – повернулся препод к Женьке, который с начала урока так и не присел, – два! Стыдно не знать историю своей формы! И наряд вне очереди, за ненадлежащее отношение к форме нахимовца. Да, и про ближайшее увольнение забудьте! Садитесь уже. А теперь к теме урока – морские узлы…

– Слышьте, пацаны! А «Уголь» на месяц без увалов остался, – вдруг грустно сказал Мишка Черепанов. – Мне пацаны со второго курса сказали. Да уж… Не позавидуешь пацану! А я уж было думал, Ахутин с Борисовым рекорд училища по нехождению в «увалы» поставили.

– Какой уголь? – переспросил Соколов, отвлекаясь от чистки обуви. – Активированный, что ль? Ты о чем, «Радио»?

Мы всем классом сгрудились в актовом зале. Сегодня наконец должен был состояться урок танцев.

Правда, кому-то, вроде нашего деревенского парнишки Леньки Шарова, было фиолетово. Ведь, как он сам когда-то сказал, нормальные пацаны на танцы не «булками» трясти ходят, а драться.

А кто-то, напротив, не мог дождаться, когда же начнутся эти уроки. Еще бы! Ведь скоро праздничный вечер, на который будут приглашены девчонки.

Мишка Черепанов по прозвищу «Радио», например, спал и видел, как он кружит в вальсе какую-нибудь симпатичную барышню. Да и сдержанный москвич Влад Соколов, хоть и скрывал это, но очень ждал танцев. Вон стоит наш «Сокол», обувь драит в сто пятидесятый раз. Того и смотри – кожу на ботинках бархоткой сотрет.

– Сам ты активированный, «Сокол», – отбрил Соколова Мишка. – «Уголь» – это погоняло. Тема Угольский со второго курса. Ему на месяц «увалы» закрыли.

– Фьють! – присвистнул я. – С чего бы это закрыли?

Угольского Тему я знал. Не то что бы близко, скорее так, шапочно. Так, трепались о том о сем несколько раз. Здоровяк, второкурсник и приятель оборотистого Вадика Хромченко. А еще я разок встретил Темыча на Ваське, когда, проводив свою девушку Лизу, собрался ехать обратно в училище.

Странно… С чего это вдруг такая жестокая кара? Вроде бы Темыч в училище на хорошем счету.

– Да фиг его знает! – мрачно пожал плечами второй близнец – Ромка. – Пацаны разное говорят. То ли он в наряде с кем-то подрался, то ли офицеру жестко нахамил. В общем, теперь до самого отпуска куковать «питону» в училище. И не факт еще, что в отпуск домой поедет.

Нахамил офицеру? Вот это да! Совершенно не похоже на нашего Темку.

– Жаль, коли так, – вздохнул Костик Зубарев. – Он так-то пацан отличный. Не зазнается, хоть и «питон». Даже как-то за меня вписался, когда придурок этот… Углов который… решил меня построить. Углов же у нас любитель в «дембеля» поиграть, петухом походить перед «рыбанами».

– А мне кажется, – авторитетно поднял палец Мишка, – тут надо это… «шарше лефем».

– Чего? – не поняли нахимовцы.

– Ну ты даешь, Черепанов! – хмыкнул я. – Вот это ты дал!

– А че я не так сказал-то? – вскинулся простодушный «Радио».

– «Сherchez la femme» надо говорить! – поправив очки и в сотый раз проверяя свои ботинки на предмет чистоты, вместо меня сдержанно пояснил Влад. – В переводе с французского, а точнее, с «черепановского» на русский, это означает: «Ищите женщину!». То бишь где-то тут замешана дама…

– Класс, смирно! – вытянувшись в струнку, перебил Соколова вице-старшина Ахметов. И, обратившись к аккуратно одетой, прямой, как струна, женщине, вошедшей в класс, отрапортовал: – Товарищ преподаватель! Двадцать третий класс на урок танцев собран…

– Добрый день! – выслушав доклад целиком, царственно кивнула вошедшая. – Меня зовут Мария Игнатьевна. Я буду вести у Вас уроки танцев. Разбейтесь по парам.

Пацаны переглянулись.

– Что случилось? – изящно подняв одну бровь, хорошо поставленным голосом спросила Мария Игнатьевна.

– А где девчонки? – бесцеремонно спросил Мишка «Радио».

– Обращение к учителю начинается с «товарищ преподаватель», – сухо заметила учительница танцев. – Можно так же по имени и отчеству.

– Товарищ преподаватель! – звонким голосом упрямо отчеканил Мишка. – А где девчонки?

– А зачем они Вам, разговорчивый нахимовец? – подняла другую бровь Мария Игнатьевна.

Я, глядя на нее, невольно восхитился. Это ж надо! Дама вроде в возрасте. А как ровно спину держит! Да такой осанке любой военный позавидует! Небось точно бывшая балерина.

– Ну… – стушевался пацан. – А с кем танцевать-то? Товарищ преподаватель…

– Поначалу будете танцевать друг с другом, – холодно пояснила преподавательница. И обратилась к классу, выстроенному в две шеренги: – Первая шеренга – кавалеры. Вторая – дамы. Девушек мы пригласим, когда я буду уверена, что вы не оттопчете им ноги и не уроните во время танца.